Джампа Лума Динь-День

© Джампа Лума, 2026

ISBN 978-5-0070-1577-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ГЛАВА 1

Знакомство

Я не помню точно, когда увидела их, Динь-Деней, в первый раз. Силюсь уловить те минувшие звуки и запахи, замершие движения воздуха и света, но это так же сложно, как, находясь в хмуром ноябре, явственно представить себе упоительный май — полгода не один день. А воспоминания, заваленные событиями десятилетий, нагромождением переживаний, и подавно — они утрачивают живость, размываются, уподобляются статичным, разрозненным картинкам.

Остается уверовать в силу своей памяти, как в знание о том, что любая тоска сменяется надеждой, что нет вечного горя, как, впрочем, и вечного счастья — всякое начало обречено на конец. Осеннее великолепие обернется тленом и гибельной зимней стужей, нестрашной для бессмертной Геи — она обязательно высвободится из оков льда и снега, умоется вешними ручьями и, благоухая и цветя, бросится в объятия лета. От их союза родятся плоды, и природа, став матерью, царственно-горделиво оденется в парчу и злато, а скинув их, вновь погрузится в сон: вслед за утром приходит день, за днем — вечер, а за вечером наступает ночь. И так год за годом, век за веком, с нами или без нас.

Мы подружились, когда земля кружилась, невестилась, безгрешно красуясь в предвкушении страстной любви. Дата встречи, судьбоносно смешавшей и разметавшей прошлое и будущее четырех человек, канула в той далекой весне, мы не могли разминуться, немыслимое переплетение жизней связалось в тугой роковой узел.

Динка — девчонка, столь вдохновенно яркая, что своим сиянием затмевала солнце, склоняющееся к горизонту и пока еще по-весеннему скромно целующее щеки прохожих. Молоденький чертенок в коротких бриджах, мальчишеском пиджаке и лихом кепи, пошитых из ткани в крупную, крапчатую, коричнево-бежевую клетку.

Заметив, что я изучаю ее наряд, она дерзко уставилась на меня, я вздрогнула и стушевалась, но не сумела отвести взгляда, пропав в зелено-карей топи ее глаз, одновременно и бесшабашно озорных, и печально мудрых, чуть раскосых, с блуждающими в них золотистыми болотными огоньками.

Ее выразительное лицо с неправильными, но милейшими чертами, не затеряется ни в одной толпе. Может, она у нас и не красавица, но исключительно хорошенькая, все волей-неволей засматриваются на нее. В ту пору Дина воображульничала и имела обыкновение высокомерно поджимать свои чувственные, излишне полные губы. «Молодец, что не пользуется косметикой, помада сделала бы ее вульгарной», — решила я.

Кепи то и дело слетало с ее густых непослушных каштановых вихров. Смуглая, вся в ссадинах и в дорожной грязи — сорванец, девочка Том Сойер. Я воспринимаю Дину именно такой, впервые увиденной, даже по прошествии многих лет знакомства ее образ в моем сознании сохраняется тем самым — прежним. Он неизменен, неподвластен времени, ведь всем нам свойственно воссоздавать радостные моменты, а горестные держать под неприкосновенным налетом пыли, и чем толще ее слой, тем нам легче.

А в парне я отметила лишь то, что он похож на нее, под стать ей. Уже позже я поразилась идеальности их дуэта. У него были такие же пышные волосы, только русые, и глаза, хоть и серые, но тоже слегка раскосые и с искорками. Тихий, вдумчивый, основательный, преданный, а главное — неразрывный с Диной, и если она — цветок, бриллиант, божество и голос, то он — ее стебель, оправа для блеска, священный храм и свод, дающий акустику.

Оба гибкие, с высоко поднятыми головами, подвижные, счастливые, легкие и по воробьиному звонкие. И имена — Дина и Денис. Динь-День, так окрестил их мой муж, и это прозвище подходило им как нельзя лучше.

Коля любил придумывать разные забавные словечки и словосочетания, меня величал Светом Ясным, Светлячком, Женулей-Светулей, Светулей-Красотулей и тому подобными эпитетами, а нашу семью — Светиль-Ником, включенным Гименеем: Светлана и Николай. Глупый мой муж, муж мой возлюбленный. Теперь даже не верится, что когда-то мы принадлежали друг другу.

Динь-Дени моя находка, я столкнулась с ними у подножия одной из центральных выборгских улиц, в Старом городе, где все дороги — средневековые, булыжно-мостовые горы. Я, а не Николай, стала первооткрывателем этой диковинной пары, так путешественники дарят миру неизведанную землю — она впечатляет, изумляет, восхищает, а порой ужасает, но уже не отпускает от себя. Чужие традиции, культура, нравы и суеверия врываются в обыденное существование безудержными потоками экзотики, опрокидывают незыблемые устои и правила, сливаются с повседневностью, становятся привычными и необходимыми, и целые народы, хотят они того или нет, оказываются в новой исторической эре, что уж говорить о нас двоих: обо мне и моем муже.

Наша встреча пришлась на весенний вечер, сладкий и благоухающий, пропитанный малиновым закатом и медовым ароматом хохлатки, распустившейся повсюду фиолетово-зелено-лимонными коврами. Конец апреля, май? Как знать, может и начало июня. «Какая разница», — скажете вы. А для меня очень важно, но мучительно невозможно вспомнить — когда именно, в какой день? Чтобы отыскать гороскопы на ту дату и посмотреть, что за звезды сошлись над нами, какой невообразимый парад планет? Ведь настолько запутанное стечение обстоятельств допустимо лишь в надуманных романах, но никак не в реальности.

Шел третий год моего замужества и какой-то месяц проживания в Выборге, куда мы с супругом перебрались из съемного питерского шалаша, решив свить семейное гнездо в самом романтичном из северных городов. Я, не имея ни деловой, ни хозяйственной хватки, ни каких-либо навыков обустройства быта, тогда до такой степени забегалась, заполошно порхая по дизайнерам, интерьер-студиям, бутикам и магазинам, что совершенно потеряла счет времени и, стыдно сказать, не замечала ни пришествия весны, ни преобразившейся от нее выборгской красы.

Шутка ли: обжиться на двухстах с лишним метрах уникальной двухуровневой квартиры. Более-менее готовы были кабинет мужа, наша спальня, кухня, ванные и туалеты, а что делать с гостиной, гостевыми спальнями, моим будуаром и прочими помещениями, остававшимися пустыми, я не представляла.

Муж чурался бытовых хлопот и принимал в них только финансовое участие. Он словно субмарина погрузился в пучины бизнеса и всплывал из них не чаще раза в неделю, чтобы отоспаться. Все наше общение происходило в постели, мы с ним почти не разговаривали, но, несмотря на то, ощущали редкую душевную близость. Так бывает на первых порах брака, когда язык взглядов и прикосновений заменяет речь, секс неразрывен с любовью, и спят не иначе как в обнимку.

Да, тогда мы считали себя молодоженами, я — молодая, счастливая жена за мужем своим молодым и возлюбленным. Хотя, болтая с подругами, я сетовала, что Николай уже старый, поскольку он старше меня на пятнадцать лет. Наивная, пыталась показать, что не так уж сильно и безумно люблю его. А сама жить без него не могла, наглядеться, надышаться, наслушаться.

Ах, мой Коля-Коля-Николай, сердце мое, душа моя, любовь моя и страсть бесконечная… Я теряла голову от одной его улыбки, растворялась в его глазах, внимала каждому взгляду и вздоху, целиком и полностью принадлежала ему и телом, и душой, трепетная, тающая и податливая, как воск горящей свечи, как глина в руках мастера.

Добряк, весельчак и умница, высокий, спортивный, жилистый красавец, всех любящий и понимающий мудрец, балагур и талантище, хозяйственный, смекалистый и деловой — вот какой муж мне достался! Он притягивал всех людей тем, что называется «природным магнетизмом», а его невероятный, аристократический «секс эпил» безотказно действовал на женщин всех мастей и возрастов.

«Нашел себе старый козел молоденькую козочку», — ворчала моя двоюродная бабушка — тетя Анюта, единственный человек, не попавший под чары его обаяния, а остальное мое окружение млело от него так же, как и я.

Да, я любила Николая так, как нельзя любить мужчину, особенно если этот мужчина — твой муж.

Любил ли он меня? Конечно. Во всяком случае, испытывал более чем просто влюбленность, ради меня он даже оставил свою предыдущую жену, из-за чего я поначалу маялась чувством вины и боялась, что произойдет нечто плохое, некое возмездие, но потом страхи развеялись, опасения забылись.

После свадьбы бизнес Николая вдруг уверенно вышел на международный рынок и стал приносить валютный, а, следовательно, независящий от рублевых превратностей и хворостей, приличный доход. А я, неожиданно для себя, уволилась со своей некогда желанной работы, сделав открытие, что само понятие «работа» — производное от слова «раб».

Так из полунищей, изнуренной трудом учительницы и неприкаянной любовницы я превратилась в уважаемую праздную особу и возжелала поселиться в рыцарском Выборге — идеальном месте для дамы сердца.

Муж, исполнявший все мои прихоти, купил замок — лучшую квартиру в элитном доме, новом, но стилизованном под старину и увенчанном флюгером в виде трубящего ангела, почти в самом центре каменного города, на Краснофлотской улице, бывшей улице Серых Братьев — монахов францисканцев.

Муж мой… Мой Николай… Кто же знал, что на беду мы с тобой повстречались и поженились? Но ведь могло же все обойтись, и мы до сих пор жили бы вместе, долго и счастливо. Ах, кабы не Динь-Дени, кабы не ты, кабы не я…

Сколько веков прошло, сколько эпох, сколько жизней? Неужели существовали какие-то первые, изначальные времена, когда крупа заварившейся впоследствии каши была всего-навсего невинными зернами в амбаре судьбы?

А сошлись мы с Николаем не на работе, не в гостях, не на выставке и не в театре, как поступают нормальные люди. Мы с ним познакомились в такси.

Истекала последняя неделя октября, приближалась беспросветная серость-сырость, и, пока убранство золотой осени не обратилось в гниль и прах, я бросила все и рванула в Приморск. Туда, где до того бывала лишь единожды, жарким летом, так же презрев все неотложные дела и на целый день уехав в приморское путешествие к протяженным пляжам Койвисто, к его чистейшим волнам, солоноватым, сине-зеленым — морским. Туда, где на исполинских прибрежных валунах белеют чайки. А на фоне дремучих, черных лесов, густо покрывающих весь архипелаг Березовых островов, скользят белые парусники. Бьёрке, Тиуринсаари, Пийсаари — Большой, Западный и Северный Березовые острова — отрешенно служат они бессменными дозорными Бьёркезунда, величественно наблюдая за движущимися в проходах между ними течениями балтийских вод, за годами, стекающимися в века, за кораблями и рыбачьими лодками, за шикарными яхтами и утлыми суденышками.

Погода в тот знаменательный день выдалась чудесная, солнечная — второе, предноябрьское, листопадное бабье лето явилось во всей своей нежданной, чарующей красе. Я шла, шурша роскошными лесными коврами: охра, злато, шафран, янтарь, гранаты и рубины — осень, не жалея, кидала драгоценности прямо под ноги своим почитателям.

Я гуляла по остывшим, затвердевшим береговым пескам, то и дело смахивала с лица серебряные паутинки странствующих паучков, слушала вкрадчивую, ласковую песню прибоя. И догулялась до того, что опоздала на шестичасовую электричку, ждать следующую не имело смысла, она отправлялась после девяти и следовала только до Выборга. Пришлось плестись на автобусную остановку, но оказалось, что по случаю воскресного дня автобусов в ближайшие три часа тоже не предвиделось.

С заходом солнца резко похолодало, думалось, что вот-вот пойдет снег. Уставшая, замерзшая, с гудящими ногами и первыми признаками простуженности, я едва не плакала — надо же было так безвыходно застрять на краю земли. А на утро мне предстояло вести открытый урок, он начинался ни свет ни заря — в половину девятого, и на него планировало явиться все руководство школы. Что же делать?! В отчаянии я замахала рукой проезжавшему такси, не особо задумываясь о том, что денег на него у меня не хватит.

В салоне уже сидел пассажир — мой будущий муж Николай, он не смог проехать мимо одинокой девичьей фигурки, погибающим мотыльком мечущейся в тусклом свете придорожного фонаря, сжалился и велел водителю притормозить.

Трехсотлетняя, отжившая, отравленная тоской и страхом перед неизбежностью немощи и смерти, с развивающимися на ветру, выбившимися из-под капюшона космами — я чувствовала себя отвергнутой богом и непринятой дьяволом каргой, а Николай увидел во мне юную фею. Он довез меня за свой счет до самой парадной, всю дорогу развлекал остротами и байками, обаял-очаровал и на прощание попросил номер телефона. Спустя два года состоялась наша свадьба. Ах, если бы я не потащилась в тот день в Приморск, кабы не ехало то такси…

Николай постоянно пользовался услугами такси. Когда-то давно у него была своя машина, но однажды он попал на ней в крупное ДТП. Жуткое, трагическое стечение обстоятельств. Фура, не справившаяся с управлением, поволокла за собой мужнину легковушку. Николай зацепил другой автомобиль, в результате чего тот закрутился и рухнул в обрыв. В разбившейся машине находилась семья: родители и двое ребятишек, дети умерли сразу, отец — в больнице, а мать через несколько месяцев наложила на себя руки, спрыгнув с крыши двадцатиэтажного дома. Колю признали невиновным в аварии, но он до сих пор клянет себя и за руль больше не садится.

Что ж, нет машины и не надо, так я поняла, выйдя замуж — ведь есть такси и деньги есть. Они избавят вас от общественного транспорта, от муравьиных потоков людей, где чужое легкое прикосновение подобно грубому тычку. Зеленый огонек всегда с готовностью примчится на ваш зов, вызволит в любое время, подберет на всякой обочине, подмигнет и умчит, куда пожелаете.

Быстро привыкнув к тому, что раньше казалось мне запредельной роскошью, я научилась быть обеспеченной, любимой женой своего возлюбленного мужа, мне без труда далась премудрость жизни в удовольствие. Мы были счастливы! Честно. Я вспоминаю свою будущую жизнь, нашу с мужем совместную, будущую жизнь, до которой мы так и не дожили, закрываю глаза и вижу ее. Это больно и сладко, когда-нибудь напишу про нее грустную сказку для взрослых, легенду о несбывшейся семейной идиллии, о смерти такой, чтобы непременно в один день и от долгой, здоровой старости, и о том, что ничто не властно над настоящей любовью.

Вот мы — красивые старики, вечно влюбленные друг в друга, бредем по прогретому июльским солнцепеком Выборгу, над нами стремительно проносятся ласточки, мы заходим в тенистый, засаженный цветами двор, и часы на колокольне Старого кафедрального собора бьют шесть вечера, значит скоро к нам приедет красавица-умница внучка. Она наша гордость, вся в дочку, защищает кандидатскую диссертацию, тоже станет профессором исторических наук.

Николай берет меня за руку и, щекоча своими по-прежнему пышными, но уже седыми усами, целует в ладонь. Его губы нежные, теплые, я чувствую, как они улыбаются.

Слыша его дыхание сердцем и кожей, я понимаю, что мы даже дышим в унисон — еще бы, столько лет вместе. Прохожие любуются нами, мы пара достойная подражания, наша старость пахнет лавандой и булочками с ванилью, а не нафталином и лекарствами. И хотя руки моего возлюбленного мужа покрыты возрастными пятнами, но они все так же сильны, а глаза, окруженные морщинками, — молодые, с обожаемым мной, лукавым, искрящимся светом.

Неужели этого, так явственно увиденного мной, нет, не было и не будет? А может, оно есть и есть там, где ему и положено быть, но я случайно оказалась в иной, неправильной, тошной, словно в горячечном бреду выдуманной реальности, сгинула в искаженных времени и пространстве? Я не знаю, куда делось наше прекрасное будущее, но прошлое осталось в прошлом…

В прошлом, до Динь-Деней, мы с мужем жили очень уединенно, нам хватало компании друг дружки, а недостаток общения супруг компенсировал в бизнесе. Сменные приходящие женщины прибирались, гладили белье и стряпали, я занималась дизайном наших апартаментов и бездельничала. Гуляла по булыжным мостовым, по узеньким мощеным тротуарам, вдоль древних стен, погружаясь в историю, растворяясь в ней и забывая саму себя. Я пребывала в «Моем отдохновении» — в парке Монрепо, там самые эпические валуны, самые зеленые сосны, самая синяя вода залива и самое голубое небо, а капелла на острове Людвигштайн фантасмагорична, как облака того неба.

Я изучала Выборг — каждый его уголок, гуляла-гуляла-гуляла, могла выйти на рассвете, а вернуться к полуночи. Николай привык к моим исчезновениям и перестал им удивляться. Я возвращалась домой, откликаясь не на его банальные мобильные звонки, а на вековой призыв городской Часовой башни, слышный отовсюду, даже сейчас, через все расстояния и времена.

И вот там-то, под часами, собирающимися пробить не то семь, не то восемь вечера, я и набрела на Дину с Денисом — Динь-Деней.

Ах, Дина-Динка! С сатанинским визгом и хохотом, она стремглав катилась на самокате по булыжникам улицы Водной Заставы — почти отвесному, сорокапятиградусному спуску Ваттенпортсгатан, чуть не сбив и до жути перепугав меня, поднимавшуюся к лавке на Крепостной улице.

Сумасшедшая, чертова вольница, потом она призналась, что хотела таким образом отомстить за мой неодобрительный, как ей показалось, взгляд на ее костюм.

Дина промчалась мимо, а Денис бежал за ней, мне навстречу, не замечая ничего и никого кроме нее. На его лице читалось тревожное волнение и такое обожание, что я испытала зависть к нахальной девице и досаду за себя и всех остальных женщин, которым не дано вызывать у мужчин столь сильные чувства.

Но, как известно, бог шельму метит, не вписавшись в поворот, самокат врезался в поребрик и развалился на части. Слетевшая с него Дина упала, в кровь разодрав ладони, локти и коленки, что, как ни странно, привело ее в полный восторг и вызвало новый припадок веселья.

Проказница владела даром покорять любые сердца, и вот уже я, подобно Денису, простив не только эту, но и все грядущие выходки, спешила к ней, на ходу доставая из рюкзачка перекись и пластырь.

Как не верить в судьбу? Угораздило же мужа именно в то утро уронить чашку с кофе и глубоко порезаться, схватившись за осколок. Выяснилось, что у нас в доме нет даже элементарного бинта, да, собственно говоря, вообще никаких медикаментов нет, помимо моих противозачаточных пилюль. Пришлось мне зайти в аптеку, а по дороге к дому натолкнуться на Динь-Деней. Да уж, подсуропила счастьица разбитая чашечка, ничего не скажешь, и кто придумал такую примету?

— Хо! Перекись ни к чему, все глупости! Но спасибо, вы — святая! А вы всегда с собой целую аптечку таскаете? Не обижайтесь. Вы мне очень-очень понравились, не сразу, но зато от носика до кончика хвоста, и наоборот от хвостика до пяточек. Ай!!! Черт! Щиплет же! Ха-ха-хо! Ой! Йо-йо! — заливалась Дина, отпихиваясь от меня и Дениса, скачущих вокруг нее, орошающих ее ранения антисептиком и вопрошающих, не сломала ли она себе что-нибудь.

— Спорим, тебя Светой зовут, и фамилия твоя на «Ве» начинается, — Дина перешла на «ты» и приступила к фокусам.

— Да, — изумленно ответила я, — а как вы…, ты догадалась?

— А оно видно. Тебе это имя и буква подходят. Глянешь на тебя, и все ясно.

— Не слушайте ее! Вы, когда рюкзак перетряхивали, банковскую карту выронили, вот она на ней и подсмотрела. Уж извините нас, — вмешался Денис. — Спасибо огромное!

— Но я же ее моментально поймала… Вам не за что извиняться, я рада помочь.

— У Динки взгляд как фотоаппарат, она у нас феномен, ее талант да в мирное русло, цены бы ему не было, — поведал Денис, стоя на коленях перед Диной и обклеивая ее пластырями.

— Вранье! Просто я глазами умею пользоваться: не тупо смотрю, а вижу. Ты же, Дэн, тоже все на экране подмечаешь, хотя там скучнейшие вещи. Подтверди, Свет, айтишники — извращенцы, как они посмели разложить Вселенную на нули и единицы?! — осуждающе выпалила Дина и тут же с гордостью добавила: — Мой муж программист, он Денис, а я Дина, и сегодня у нас годовщина свадьбы.

— О, поздравляю! Вы прекрасная пара, всех благ вам, здоровья, счастья, радостей и процветания.

— Вот, Дэн, подивись на порядочного человека! Вы единственная, кто детей не желает, — умничка! Другие так и норовят в чужую постель и жизнь влезть — тьфу, бесит, — пожаловалась Дина и, вскочив, ухватила меня за руку. — Айда к нам, у нас торт остался!

— Ой, нет-нет, спасибо, мне неловко и дел невпроворот.

— Брось, все ловко, а дела подождут. Давай-давай! Я тебе чудо-мазь подарю, самоличного изготовления, на Ивана Купала, в самой росе, на зорьке травки собирала. Послушай, она от всего на свете помогает, свежие раны вмиг лечит, застарелые шрамы и рубцы через несколько дней убирает. Забудешь про всяческие раздражения и не только на коже, сама раздражаться и злиться перестанешь — обретешь истинный душевный покой. Ведь запах у той мази, м-м-м, прям релакс и наслаждение. Не веришь?

— Верю, — убежденно закивала я, попав под гипноз ее болотных глаз.

— Айда к нам? — задорно прозвенела Дина.

— Да, айда! — согласилась я, смеясь в ответ.

Странно оно вышло, неожиданно с моей стороны. Я особь обособленная, замкнутая, в гости не хожу и к себе не зову, с посторонними не знакомлюсь и любому обществу предпочитаю свое собственное. Не знаю почему мне вдруг понадобилось заполучить снадобье из рук развеселой ведьмочки, да так, что иначе и жизнь не мила. Околдовала она меня. О, Динины чары, ни одно живое существо не могло устоять перед ними. Да что живое, стоило ей захотеть, перед ней и камень растаял бы и двинулся по ее следам хоть на край света. Бывает редкая порода людей, обладающих экстраординарными притягательностью и очарованием, их невозможно не любить, и Дина яркий тому пример.

Итак, мы отправились на другой берег Замкового пролива, из Старого города к Анненским укреплениям, Дина мчалась-летела впереди, я едва поспевала за ней, а замыкал наш строй Денис, нагруженный обломками самоката.

Когда мы миновали Башню Святого Олафа и, галопом пробежав по Крепостному мосту, оказались на запруженной туристами и экскурсионными группами набережной Апраксина, Дина внезапно остановилась и, пристально, задумчиво глядя на меня, проговорила:

— В то утро росы выпали особенно хрустальные, и заря выдалась без дымки, чистая, звонкая, пурпурно-золотая. Чувствую, что не случайна наша встреча, есть тайные тропы между мирами и событиями, на той тропе мы с тобой и сошлись. Отныне долго вместе будем идти, а куда, зачем, к добру али к худу — не ведаю. Тебя ко мне те травы привели, а меня к тебе те росы приворожили, заветной мазь станет, нас навеки связав. Нигде ты подобной не купишь, многие за нее любые суммы заплатили бы, а я тебе так отдам.

— Давно пора раздать, а то ее уже хранить негде. И не пугай Свету своей мистикой, она к ней непривычная. Кстати, что же мы не миллионеры еще, с твоей панацеей? — опрометчиво ляпнул Денис и был немедленно наказан подзатыльником.

— Какой же ты меркантильный! Тьфу, стыдобища! Твоими дурацкими компами вся квартира забита, в проводах, как в паутине путаемся, одни нули, единицы и купюры на уме, а это грязь, мусор и отрава, — с отвращением передернулась Дина и, воздев руки к небу, прокричала: — Люди! Люди, внемлите мне! Вы вдумайтесь, как все мы невероятно богаты! У нас есть золото солнечных лучей, бриллианты росы, изумруды листвы, топазы и сапфиры неба, снежные жемчуга, ягодные рубины и драгоценные цветочные лепестки. Зачем нам какие-то мерзкие деньги? Слышите, люди?! Придите ко мне, о маглы, я каждого из вас научу волшбе и ворожбе, по-вашему колдовству и гаданиям. Урок первый: чудеснейшее из чудес — обыкновенное, настоящее, созданное искуснейшей волшебницей — природой. Никакая другая магия, реальная или вымышленная, не сравнится с ней. Урок второй: все блага цивилизации нелепы и ничтожны в сравнении с природными дарами. Нигде мы не почувствуем себя столь свободными и счастливыми, как на воле от своих клетей, лабиринтов и заборов. Урок третий: любите природу и будьте любимы ею. И тогда в ваших жизнях все сделается складно и замечательно, как в светлой сказке, где добро непременно побеждает зло. Нет, я толкую не о внешнем зле, не о превратностях судьбы, не о трагических обстоятельствах и катаклизмах. Речь идет о вашем внутреннем мире — он и только он должен быть для вас важнее и интереснее всего. Лишь через него вы сумеете повлиять на несовершенства мира внешнего, помочь ему стать лучше и добрее.