Джампа Лума Динь-День

ГЛАВА 2

Динь-Деневский дом

Я совсем не удивилась тому, что мои новые приятели живут в окутанном всевозможными тайнами особняке у Фридрихсгамских ворот. Можете сходить полюбоваться на него, он стоит напротив здания для караула — Кордегардии Анненских укреплений. Кстати, очень жаль эту Кордегардию, она являлась единственной в России архитектурной постройкой подобного типа, но после очередного пожара в двухтысячных от нее остались лишь жутковатые арочные развалины с чудом сохранившейся трубой из красного кирпича, торчащей над ними.

Одна из легенд Динь-Деневской обители такая. В начале XIX века в этом самом доме часто гостили дочери Карла Шернваля, губернатора Выборга и коменданта Сант-Аннен Крон: Аврора и Эмилия. Современники утверждали, что девицы Шернваль славились неземной красотой, величали их «финляндскими звездами» и пророчили им счастливейшее будущее. Однако судьбы наших выборгских красавиц сложились прискорбно.

Старшая Аврора встретилась с «синеглазым демоном» князем Александром Мухановым, они полюбили друг друга с первого взгляда, но в день предполагаемой свадьбы он умер от крупозного воспаления легких. С трудом оправившись от горя, она вышла замуж за знаменитого промышленника Павла Демидова, но через четыре года овдовела — Павел скончался от сердечной недостаточности. А ее второй муж — Андрей Карамзин, сын всем известного Николая Карамзина, был зверски убит турками на Крымской войне за то, что не согласился отдать им золотой медальон с портретом супруги. Безутешная Аврора, за глаза прозванная «Авророй убивающей» и «Зарей, обрученной со Смертью», покинула Санкт-Петербург и вернулась в родную Финляндию. Она обосновалась в Хельсинки и всю оставшуюся жизнь истово занималась благотворительностью, чем снискала любовь и признание сограждан, две улицы финской столицы до сих пор носят ее имя.

Младшая Эмилия стала избранницей декабриста Владимира Мусина-Пушкина. Его родители категорически возражали против женитьбы сына на шведке, знать ее не желали и даже отказались присутствовать на их бракосочетании. Новобрачные поселились вдали от светского общества в своем имении в Борисоглебе и поначалу жили там скромно и уединенно. Но вскоре супруг повадился регулярно отлучаться в Москву и Санкт-Петербург, пристрастился к азартным играм, спускал крупные денежные суммы и погряз в долгах. Эмилия все прощала и, не ропща, терпела его выходки, посвятив себя заботе о крестьянах. Она открывала для них больницы и школы, способствовала развитию ремесел и рукоделия, предоставляя помещения для мастерских и обеспечивая сбыт готовых изделий. Простой люд боготворил ее и называл «Борисоглебским ангелом». Во время эпидемии тифа Эмилия заразилась, ухаживая за больными селянами, и умерла в расцвете лет, оставив сиротами четырех детей. Сейчас семейный склеп с ее прахом находится на дне Рыбинского водохранилища.

Дина верила, что в несчастьях Авроры и Эмилии виноват не кто иной, как дом №4 на Петровской улице. Дескать, его стены сами покаялись ей и слезно просили избавить от страшного греха наведения порчи, совершенного из ревности к очаровательности сестер.

Денис смеялся над этим и крутил пальцем у виска, рассказывая, как Динка от нечего делать подписалась на местную монархическую газету, читала ее от корки до корки и вырезала статьи о выборгских селебрити минувших столетий. Публикация о злополучных красавицах пришлась на канун Нового года, празднуя, Дина перестаралась, и вот, когда ее тошнило в туалете, то ли стены, то ли канализационные трубы и поведали ей о проклятии. «А если и имелся сглаз, — выдвигал альтернативную версию Денис, — то его наложил не особняк, а обитавшая в нем кузина девушек — дурнушка Софья Шернваль».

Лично я ничего загадочного в трагедиях Авроры и Эмилии не вижу, жизнь такая штука — людям свойственно любить, страдать, грешить, болеть и умирать, медицина в XIX веке была отвратительной, даже для дворян, на войнах и ныне убивают, ангельским снохам нередко достаются свекрови-дьяволицы, и многие современные мужья тоже отличаются бестолковостью и порочностью, никакой мистики тут нет.

Дом как дом, старинный, двухэтажный, увитый плющом, окруженный выложенным булыжниками двором, клумбами, палисадниками и сохнущим на веревках бельем. Крыльцо с четырьмя высокими, каменными, покосившимися ступенями, над ним — непонятно как держащийся и грозящий рухнуть деревянный балкон, заставленный велосипедами, кадками и ящиками с цветами. Нищета былого блеска, старость, приютившая юных Динь-Деней.

— Ну, заходи, свет ясный, Светик-Светлячок. Освяти наш окаянный вертеп своим присутствием, — Денис радушно распахнул передо мной дверь в темную квартиру, и я невольно вздрогнула, услышав прозвище, которым раньше меня никто, кроме Николая, не называл.

— Вообще-то мы годовщину свадьбы не отмечаем, — сказала Дина, щелкая включателем торшера с массивным, едва пропускающим потусторонний свет, абажуром. — А знаешь, в чем причина? Во-первых, примета плохая, а во-вторых, мы и не женаты вовсе. Да ты меня хоть застрели, я свою свободу ни на что не променяю! И ты очень зря замуж вышла.

— Позвольте, но мой брак удачный и прошу его не хаять, — обиделась я, смущенно теребя обручальное кольцо.

— Время все расставит по своим местам. Пройдет год-два и помянешь мои слова. Такое уж мое предчувствие и мнение, — пожала плечами Дина и вдруг завопила: — Стоять! Не шевелись! А то на тебя прыгнет!

Я, перепугавшись того, что прыгнет, застыла на коврике, вглядываясь в полумрак прихожей.

Душераздирающе мяукнув, с вешалки на пол обрушился исполинских размеров пушистый черный котище. А чего еще можно было ожидать, входя в жилище колдуньи?

— Гиппопотам, драгоценный ты наш! — Денис подхватил кота и чмокнул его в лоб.

— Почему Гиппопотам? — спросила я.

— Потому что не Бегемот, — объяснила Дина и поймала что-то белое, шмыгнувшее возле моих ног и с ревом наткнувшееся на закрываемую дверь.

Белое, шипя и извиваясь, вырвалось из ее рук и, будто по дереву, вскарабкалось на Дениса.

— Наша Хлорка, — гордо отрекомендовала Дина.

— Хлорка, в связи с тем, что белая?

— Угадала! Молодец, мы с тобой непременно подружимся, — Дина умилилась моей смекалке и велела: — Поцелуй ее немедленно!

Я послушно потянулась к усатой морде, а кошка сама ткнулась мокрым носом в мои губы. Кот посмотрел на это презрительно и фыркнул.

— Тебе не повезло, последнего котенка мы вчера пристроили, так что окотятить тебя не сможем, — Дина сочувственно погладила меня по спине.

«Слава богу!» — возрадовалась я, не имевшая намерения «окотиться», но, желая сделать ей приятное, восхитилась: — Должно быть, прехорошенькие котятки получились, черно-белые, родители у них просто дивная пара, блэк энд вайт.

— Нет, Гиппопотамчик в полгода постриг в монахи принял, а Хлорка у нас уже триста лет и никогда грешным делом не интересовалась. Не снимай туфли, у нас грязищи, как в хлеву. А впрочем, тебе виднее, — Денис пересадил питомцев с себя обратно на вешалку и предложил мне двух истерзанных плюшевых свиней, оказавшихся тапками.

— А откуда же тогда котята, раз они у вас монашествующие и безгрешные? — уточнила я, опасливо принюхиваясь к исходящему от плюша кошачьему духу.

— Дэн, сколько тебе говорить, не давай гостям соседские тапки. У нас коммуналка, — пояснила Дина, доставая из тумбочки новенькие шелковые шлепки, расшитые драконами, и выдавая их мне. — Нет, котята не наши, мы бездомных животных из приюта на передержку берем, приучаем их ко всему для передачи приемным хозяевам.

Я представила тапочки будущих счастливых владельцев и усмехнулась.

— У нас гениальные звери, специально соседкины шмотки метят, чтобы вытравить ее и вынудить комнату нам продать, причем наши вещи не трогают, каково, а? — похвасталась Дина.

— Ох, Динка, скажи спасибо, что соседка — интеллигентная, добрейшая бабулька, а то сама вытравила бы твоих гениальных зверей, — покачал головой Денис. — Пойду чайник поставлю и торт принесу.

— Самый действенный антидепрессант, полезнейший витамин и необходимейшая человеку пища — это пирожное, а еще лучше — набор пирожных, а еще-еще лучше — огромный торт, — назидательно заявила Дина и, блаженно улыбаясь, облизнулась. — Но сначала мазь! На мои раны и в подарок моей сегодняшней любимой подруге.

— Аааа! Мамочки! Матерь котья! Чтоб тебя! Маковку! Твою же ж! Черт! — раздались из кухни крики Дениса. — Да ежж! Что ж теперь делать-то?! Дин, а Дин, подь сюды!

Мы кинулись на помощь и увидели такую картину: один из холодильников был открыт нараспашку и варварски разгромлен. Из его нутра кишками свисали измусоленные, обгрызенные сосиски. Вокруг опрокинутой на пол кастрюли распростерлось озеро борщовой жижи, в нем плавали распотрошенные свертки и разбитые яйца. На стенах и шкафчиках красовались свекольные потеки и ошметки гущи.

— Ах ты ж! Ой-йо-йо… Паскуды хвостатые! Какие же вы твари! Без ножа зарезали… Ладно бы наш, а то соседкин. Не представляю… Нет, я представляю, что она скажет, — непривычно притихнув, пролепетала Дина.

— Этакое даже представлять неприлично, — подтвердил Денис.

— Она же у вас интеллигентная, — напомнила я.

— Не до такой же степени! Тут и святой осатанеет! — ответили мне.

Эх, Динь-Дени, дети… Они были еще совсем детьми, и я рядом с ними, сбросив десяток лет, становилась их ровесницей.

Остаток вечера мы провели за уборкой, заговорщически переглядываясь и заходясь в приступах смеха, словно нашкодившие школьники. Торт мне не достался, им решили умилостивить соседку, которая, к слову сказать, вскоре продала Динь-Деням свою комнату. Денис оборудовал там серверную и цитадель айтишника, и ни один зверь, кроме компьютерных мышей, более не допускался в его царство проводов, системных блоков и мониторов.

Колдовскую мазь я все-таки получила. Правда, перед тем как вручить мне вожделенную баночку, Дина щедро зачерпнула из нее на свои ободранные колени. Позднее мне удалось выведать у нее секрет приготовления фирменного снадобья. Она кипятила масло гхи, называемое в Индии «жидким золотом», с нашими широко используемыми целебными травами и разливала в простерилизованные емкости, предварительно положив на их дно кусочек серебра. Что же, превосходный, проверенный веками аюрведический рецепт.

А ведовство и знахарство оказались присущими Дине ничуть не в большей мере, чем всякой другой, обыкновенной, среднестатистической женщине, и через несколько месяцев она без сожаления забросила травничество и прочую народную медицину, чем несказанно обрадовала Дениса.

Дина и Денис — натуры творческие, незаурядные, необычайно одаренные. Поражаюсь их способности поглощать информацию, запоминать ее с лету, всегда быть открытыми для новаторства и свершений. Но в то время они часто раздражали меня незрелостью характеров, поверхностью и легкомыслием, знания обоих выглядели несуразной мешаниной, энциклопедическим винегретом. Их интерес к очередным хобби и друзьям улетучивался, едва успев возникнуть. К счастью или к несчастью, я составила исключение, ко мне они прониклись всерьез и навсегда.

Провожая, Дина взяла с меня клятву не пропадать и встретиться с ними в ближайшие дни. А Денис доверительно попросил:

— Будь человеком, а не сволочью, если останешься с нами, не заводи собак.

— А может я как раз-таки планирую «особачиться», — возмутилась я.

— Что ты, Дэн, Светлячок точно не сволочь, она хорошая, умная и добрая, — польстила мне Динка и внесла ясность: — Тебе ведь теперь придется с нами кочевать, на сутки из дому исчезать. Только сволочь надолго оставляет собаку одну, кошки — иное дело.

— Ребята, вы не подумайте, я люблю животных, но не в собственном доме. Жизни домашних питомцев скоротечны, а я так устроена, что привязываюсь к ним, как к людям, и очень тяжело переживаю утрату. Никем обзаводиться не собираюсь, ни за что, — исповедалась я. — Остаюсь верной своей единственной, обожаемой девочке, моей любимой Кэтти. Она заболела раком… Врагу не пожелаешь… Я боролась за ее нее и оплакиваю до сих пор. Нет уж, впредь никого не заведу.

— Правильно, ты же однолюб, оно очевидно. Да, нелегко тебе приходится, — - печально закивала Дина.

— Я тебя отлично понимаю. Все Динка. Сам я нипочем не решился бы вновь и вновь переносить боль, которую испытываешь, видя, как они мучаются и умирают. Вспоминаю ушедших любимцев и не могу поверить, что их нет с нами, — согласился Денис, сделавшись взрослым и глубокомысленным. — Помнишь, как в «Обыкновенном чуде»: «Мне предстоит пережить тебя и затосковать навеки. Но пока — ты со мной. Слава храбрецам, осмеливающимся любить, зная, что всему этому придет конец».

— Ох, Дэн, не трави душу! Ты трусишка и дурашка, смысл сказки Шварца не в обреченности, а в том, что «слава безумцам, живущим так, будто они бессмертны, — смерть иной раз отступает от них», — возразила Дина и, опять повеселев, пообещала: — Тебе, Светик, меня с Дэном вместо целого зоопарка за глаза и за уши хватит. Никуда не денешься, перестанешь гулять сама по себе, отныне тебе суждено терпеть меня до скончания жизни. И имеющейся, и последующих.

— Пока нирвана не разлучит нас. Аминь. Верно Динка говорит, вот те крест, — заверил Денис.

— А разве нирвана разлучает? — засомневалась я, припоминая свои скудные познания о реинкарнации.

— Нирвана — угасание. Там все на свете делается до лампочки, — ухмыльнулась Дина, — до перегоревшей.

Отчего-то я восприняла пророческую фразу Дины про навечно связавшие нас узы как данность, нисколько не удивляясь ей и не думая оспаривать. Это я-то, замкнутый, нелюдимый книжный червь, любому обществу предпочитающий одиночество или компанию мужа. Я, тихая, стеснительная домохозяйка, вдруг, не задумываясь, примкнула к Динь-Деневскому табору, обратилась в их веру — шальную, вольную, не ведающую ни стыда, ни греха.

Мое сердце распахнулось, и они ворвались в него бесшабашно, безудержно, не признавая границ и законов, заполонили наше с Николаем выверенное бытие, как васильки заполоняют поле ржи, сливаясь с ней, преображая ее своей яркостью, оборачиваясь ее гармоничной, неотъемлемой частью.

Они перевернули наш обыденный мир, безмятежный и аккуратно прибранный, с разложенными по полочкам привычками, понятиями и помыслами. Так свежий ветер устремляется в уютное тепло комнаты, так лучи солнца сжигают покой предрассветного неба, так вешние воды размывают идеальные кристаллы льда и снега — подобное разрушение радостно, ему не противятся, почитая за созидание.

ГЛАВА 3

Уездной барышни тетрадь

Эх, Динка, Дина, Динь-Динь-Диночка моя. Как же я ее любила, люблю и буду любить — вечно, из жизни в жизнь, так безмерно, что даже во вселенских покое и равности эта симпатия не способна иссякнуть. Моя слепая привязанность не имеет шанса прозреть, не знаю с чем сравнить ее, разве что с рабским всепрощенчеством матери, души не чающей в избалованном чаде, или с гравитацией, удерживающую планету у конкретной звезды.

Она покоряла любые сердца, становясь объектом притяжения и поклонения не только для меня и Дениса, но и для всех прочих из своего окружения. Не избежал всеобщей участи и мой муж, а мне и в голову не приходило ревновать. Все стремились к ней — так тянутся к солнцу и теплу, так жаждут лета и развлечений.

Да, потрясающий человек наша Дина, не встречала никого обворожительней, оптимистичней и лучезарней ее. Она умела радоваться всему, вплоть до сквернейшей из тридцати трех напастей, регулярно липнувших к ней, как репей к барбоске. Бесстрашный, озорной котенок, шутя выбирающийся из экстремальных и запутанных передряг, в ее компании и конец света обратился бы в занятное приключение.

А Денис поначалу напоминал мне Малыша, пытавшегося везде поспеть за Карлсоном и вторящего ему, что все «пустяки и дело-то житейское». Но он оказался не менее ярок, чем Дина. Николай однажды очень точно подметил, что если Динка — фейерверк, то Дэн — луч маяка, и свет каждого из них невольно цепляет взгляд, завораживает, зовет к себе, не отпускает.

Денис не просто обожал Дину, он любил ее ответственно, вдумчиво, самозабвенно, замечая и принимая в ней всякую мелочь, улавливая незначительные слова, мимику и жесты. Он понимал Дину быстрее, чем все другие, и зачастую лучше, чем она сама себя понимала.

Я и не подозревала, что мужчины могут проявлять подобную чуткость. Ведь они от природы эгоистичны и отношение к женщине отождествляют со своей эмоциональной и физической реакцией на нее, то есть, чем сильнее их упоение собственными чувствами, тем выше они превозносят возлюбленную и серьезнее прикипают к ней, в любви любя себя. Однако, на Дениса данное правило не распространялось.

Как человек-фейерверк, искрящийся и непредсказуемый, Дина, конечно же, была взбалмошной, а иногда и оглушительной, чрезмерно фееричной. Обычно мне дискомфортно рядом с такими личностями, я шарахаюсь от их общества, но она стала исключением, немыслимым образом с первого взгляда завоевав мое расположение. Пожалуй, секрет в том, что при всей своей дерзости она обладала запредельной нежностью.

По прошествии многих лет, перебирая вещи, закинутые на пыльную антресоль, и ощущая себя археологом, роющимся в занесенной вековыми песками пирамиде, я наткнулась на мой гостевой альбом, модное увлечение той поры, муж называл его «уездной барышни тетрадь».

Пожелтевшие листы с банальными пожеланиями от скучных, позабытых, ненужных людей — мужниных гостей, его коллег по бизнесу, редкие, разношерстные записки наших родственников, друзей и подруг, давнишних и пришлых приятелей.

Преданные нами предатели. Все они — чужие и случайные, лицемеры. Как могли мы бестолково тратить на них свое время, зачем они бывали у нас? Скажи мне, муж мой возлюбленный, почему, осознавая переменчивость и недолговечность счастья, мы пускали в него сор и ссоры?

Но вот, тут же, мои неровные нервные строчки и угловатые рисунки по соседству с каллиграфическим почерком Николая. Целые страницы занимает кружево округлых букв, старательно выведенных Денисом, он склонен плести чепуху прописных истин, но делает это не нравоучительно, а меланхолически отстраненно, словно баллады слагает.

И, наконец, главное, ради чего и сохранен альбом — драгоценные для меня, неизменно вызывающие улыбку и трогательные до слез Динины письмена. Они проворные, легкие, но чрезвычайно неразборчивые, с отдельно стоящими символами и торчащими тут и там ласточкиными хвостиками и стрижиными крылышками. Почти все ее послания снабжены забавными пояснительными картинками:

«Я оч-оч-оч погибала от воспаления ЛЕГКИХ, после того, как провалилась под лед. Фу-фу-фу и тьфу-тьфу-тьфу! Болеть оч-оч-оч ТЯЖЕЛО. Жуть жуткая и не надо такого больше. А Дэн и Светик — мои спасители, я оч-оч-оч их люблю и померла бы, но не хочу жить НА ТОМ свете без них, пришлось остаться на ЭТОМ с ними. Да ну его, рай, там скучно, в аду тоже невесело, вот ведь — не знаешь куда податься, коли окончательно сгинешь».

Нарисован чертенок в постели и два порхающих вокруг него ангела.

«Люди! Я тааакое открыла, круче Ньютоновских законов! Срочно вручайте мне Нобелевскую премию.

Значит, смотрите: если мы совершаем зло, то доброго в наших сердцах ничуть не убавляется, та сфера души неподвластна ничему и никому, не зависит от частных обстоятельств. За самыми мрачными тучами продолжает светить солнце, оно и не замечает их вовсе. И луна в любое время полноценна, нам только кажется, что она бывает ущербной.

Так вот, добро постоянно и неизменно. Я это поняла, когда стала выздоравливать и поползла в Монрепо. Оказывается, покуда я «умирала», стояли ясные, погожие дни, над цветами порхали бабочки и жужжали пчелы, а во всех ивняках пели соловьи — мир прекрасен, даже при условии, что тебе оч-оч плохо. Свет есть всегда, невзирая ни на какую тьму».

Нарисован щурящийся на солнышко червячок с перебинтованной головой и градусником подмышкой.

«Мечтай и гуляй по стране облаков,

Идя по земле средь цветущих лугов.

Небом любуйся, смотри в бесконечность,

Прости ему жизни земной быстротечность».

Нарисованы идущие друг за другом: девочка с ромашкой, невеста со свадебным букетом и старуха с траурным венком.

«- Чибис коронован хохолком и спрашивает: «Чьи? Чьии? Чьи-и? Чьи вы?!»

— Нет, он плакает: «Увы. Уви. Увьи. Уивы. Уивьи!»»

Нарисован голенастый, задумчиво вышагивающий чибис с взъерошенным хохолком.

«Почаще отпускайте свое сознание гулять по дорогам солнца и по тропам луны».

Нарисован человечек с воздушным шариком, идущий по дорожке света на волнах.

«Большинство людей неправильно наблюдают за Луной: они вглядываются в темные пятна, а надо обращать внимание на светлые. Если всмотреться в просветы на ее диске, то внизу, по центру, а иногда правее, проявляется образ сидящего Будды. А когда задерживаешь взор надолго, то вплотную к центральной сфере возникнет Будда, гуляющий по цветущему саду. Уметь видеть — значит разглядеть Будду в лунном цветнике».

Нарисована луна с сидящим в ней сияющим, безмятежным Буддой.

«Изумляйся, смеясь: толстопузые шмели

В жару полосатые шубы надели».

Нарисован толстый, пушистый шмель.

На другой странице:

«Шмели — это слоны среди ос и пчел. Они большие, спокойные и дружелюбные. Вернее, мамонты — у них же шубы».

Снова шмель.

«А вы знаете, что в одной снежинке собраны мириады миров? И все они во время снегопада кружатся вокруг нас, летят нам в лицо, тают на наших ладонях».

Нарисованы планеты Солнечной системы в виде снежинок.

«Сегодня гуляла по полю и свалилась в канаву, потому что не смотрела куда пру. Зато узнала, что облака нежатся под солнцем, прямо как я на пляже, их тень больше моей, а тени ласточек — махонькие и быстрее ветра».

Нарисованы облако, человечек и ласточка, все одинакового размера.

«Красота не только спасет мир, она — его основная суть, то, на чем зиждется Вселенная. Любые существа и предметы состоят из пяти элементов: эфира, воды, земли, огня и воздуха. И в живом, и в неживом присутствует испепеляющий жар Солнца и благодатный солнечный свет, капли дождя и роса, белоснежные облака и нетающие горные льды, песчаные бури и морские бризы. Во всем есть утренний ветерок и щебет птиц, ночное звездное небо, рассветы и закаты, тлен земли и минералы из ее недр. Более того, далекая космическая пыль — наша неотъемлемая составляющая! Абсолютно все, и даже человек, — часть Вселенной, а Вселенная — часть нас. А потому, считая кого-либо врагом, мы враждуем сами с собой».

Нарисованы растущие из одной клумбы улыбчивые цветы и человечки с лепестками вместо волос.

«Светик говорит, будто я варю такой кофе, что она прямо-таки мурлычет, когда угощается им. Господи, как же я рада! Оч-оч рада! И оч-оч-оч люблю ее».

Нарисована я в виде кошкообразного сфинкса, рядом со мной поставлено блюдце. Указующая на нас стрелочка подписана «Черный кофей и Светлый котофей».

«Светик, я тебя люблю! Пусть триста шестьдесят пять дней в году для тебя звенят весенние ручьи и благоухает цветущий май; светит июльское солнце и кружат голову августовские звезды; пусть осень стелет тебе под ноги золотые ковры и напевает баллады дождей; пусть никогда не покидает тебя восторженно-детское волшебство зимней сказки, сверкают снежные бриллианты, а запах хвои и мандаринов обещает чудо. Будь всегда счастлива, мой драгоценный друг!»