Полная версия:
Джампа Лума Динь-День
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Как сейчас помню начало первого лета в больнице. Колеса инвалидной коляски шуршат по песчаному гравию аллеи. Напоенный теплом и светом воздух восторженно звенит птицами, громче всех, лучше всех и триумфальнее поют соловьи. Зелень утопает в солнце, а солнце утопает в зелени, на смену терпкому аромату отцветающей сирени прорываются сладостные нотки жасмина, и король цветов — изящный ландыш источает само счастье. Я весела, ведь невозможно грустить в столь славный день. А Дина так рада моему хорошему настроению, что заливается не хуже соловья.
— Ах, Светик, хотела бы я иметь литературные способности. Исключительный, расчудесный дар — берешь и пишешь текст, будто художник картину. И вообще уметь подбирать слова — удобный навык, но мне не дано.
— Не прибедняйся, ты необычайно талантлива, только ленишься.
— Не то, чтобы мне лень, пожалуй, просто некогда и жалко расходовать себя на вымысел, пренебрегая настоящим. «Ли-лон ли-ла, ли-лон ли-ла, ли-лон ли-ла, мне лень! Ли-лон ли-ла, ли-лон ли-ла, мне лень, ли-лон ли-ла!», — поет Дина под стать Миледи из советских «Трех мушкетеров». При этом она дирижирует прутиком и нечаянно пугает шмеля, собирающего нектар с медвяной сурепки, растущей вдоль дорожки. Он недовольно шарахается и, прожужжав что-то неодобрительное, скрывается в зарослях одуванчиков.
— Ой, прости, дорогой! — сокрушается она ему вслед, проводив виноватым взглядом, и продолжает: — На кой оно мне надо? Фу! Сесть и сидеть, и думать-думать-думать. Нет, я не потяну. Максимум — притча или эссе.
— Ну и замечательно, пускай будут эссе и притчи. Диночка, прошу тебя, напиши хоть что-нибудь. Без пары-тройки страниц не возвращайся.
— Неее, нетушки, не больше страницы. Впрочем, знаешь, на днях у меня возникла одна идея, которую можно занятно расписать. Про грамотность: почему она с трудом достигается через зубрежку правил, и играючи дается при использовании подсознания, при наработке внутренней речи. Всякий язык имеет свою мелодичность, певучесть, и его изначальные правила строятся не на логике, а на музыкальном слухе. Итальянский, немецкий, французский, китайский, финский, да и любой другой язык, их не перепутаешь, им свойственен определенный напев. Лучшая грамотность обретается благодаря сольфеджио музыки речи, развития музыкально-речевых слуха и памяти.
— Безусловно, Дина, ты права. В каждом языке есть индивидуальная, особенная гармония, звучность. Ты затронула глубокую и красивую тему, ее обязательно стоит раскрыть.
— Да ну, брось, — она тут же теряет интерес к языкам с их мелодиями и переключается на голубей, воркующих и пытливо поглядывающих на нас в поиске пропитания, обращаясь к ним: — Господа, цыпа-цыпа-цыпа, я вас угощу. Не зря семечки куплены. Господа, цыпа-цыпа-цыпа, гули-гули-гули. Все сюда! Бон аппетит.
Что поделаешь с этой девчонкой!
И все-таки в следующий визит она принесла мне тетрадный листок, исписанный своим почерком — неразборчивым, но легким и стремительным, ассоциирующимся у меня со взмахом ласточкиного крыла. Впоследствии я поместила его за тханкой, изображающей богиню Сарасвати и бодхисаттву мудрости Манджушри, Николай подарил мне ее на вторую годовщину нашей свадьбы — бумажную. Я тогда, как и положено, вручила ему книгу, а он привез из деловой поездки в Элисту эту тханку, приняв грунтованную ткань за бумагу.
Сколько лет минуло, те дни теперь далеки, недосягаемы, будто тибетская «мать богов» — Джомолунгма (Эверест), а я и Сарасвати бережно храним Динино эссе. Привожу его текст дословно:
«Когда-то, в незапамятные времена, прекрасная, сиятельная и могущественная, но ныне многими забытая богиня Сарасвати преподнесла миру людей, манака-лока, великий дар — речь и письменность, чтобы каждый их звук, слог, слово и фраза наполнились божественным смыслом.
И стали семена звуков благодатными ростками прорастать из уст человеческих, тянуться к небесам, складываться в слоги и расцветать благоуханными словами. Пышные сады речи украшали землю, услаждали слух — уподобились люди птицам сладкоголосым.
Но недостойны оказались жители манака-локи милости Сарасвати — большинство из них суетны, слабы, глупы и ленивы, скоро прискучила им праведность мудрости. Запятнали они пожалованное лучезарной богиней сокровище нечистотами: сквернословием, злословием и пустословием, ложью и сплетнями, руганью и грубостями. Убоявшись высоты, отказались парить в свете, предпочтя ползать в грязи и тлене, сделались жадны, злы, завистливы и тратили силы не на созидание и разумение, а на разрушительные страсти и желания. Пестовали люди свои ненасытно разрастающиеся пороки, попадая к ним в рабство, и других существ заставляли служить себе и безумию своему.
Так попрало человечество законы высшие и породило страшные беззакония, не с богами, а с муравьями сровнялось и возгордилось этим.
Опечалилась богиня, разгневалась и покинула род людской, приходя с тех пор только к избранным из него, единицы становятся любимцами Сарасвати.
Тем, кто поклоняется ей, подобает следить за словами своими, не давая им измараться и обесцениться, должны они ухаживать за речью, как за самой дорогой и трепетной из своих сущностей, оберегать ее, словно зеницу ока, чтить в ней величайший и чудеснейший из даров, явленных миру людей. И тогда будет увидено в сказанном и написанном ими былое совершенство и сияние драгоценное».
ГЛАВА 10
Я теперь иная
Время проносится метеором, оглянуться не успели, уже макушка лета, цветут больничные липы, все залито их ароматом и июльским светом. Вы знаете, что липовый цвет источает запах счастья?
Не смолкая, жужжит пчелиная песня, прославляющая каждый цветок и листок, каждый глоток нектара и каждую крупицу пыльцы. Тиха и благодатна небесная лазурь с тонкорунными барашками редких облаков, сладок и целителен будет мед.
Мы сидим под липами, я в инвалидной коляске, а муж с Динь-Денями на скамейке. Николай неторопливо мастерит свистелку из акации, дует в нее, испуская резкие, немузыкальные звуки, но, посмотрев на мою недовольную гримасу, смущенно выбрасывает истерзанный стручок в траву.
Как раз в тот момент я совершаю открытие, что больше не люблю своего возлюбленного мужа. И причиной тому послужила не измена, не ребенок, не травма, а он сам. То, что мне казалось его плюсами, вдруг обернулось минусами. Какой же он добряк и умница? Разве он мудрец всех любящий и понимающий? Нет, он просто красивый, подтянутый, но начинающий стареть самец, убогий балагур, самоуверенный болван.
Именно тогда я впервые разлюбила Николая так, как нельзя разлюбить мужчину, особенно если этот мужчина твой муж. А еще я поняла, что он разлюбил меня гораздо раньше, чем я его, да и не любил по-настоящему вовсе.
Очень странно, но я, целиком осознавая трагичность явившихся мне прозрений, почему-то не чувствовала себя несчастной. Наоборот, все естество мое переполняло состояние ликующей вольности, беспечного обновления, животворящей легкости, хотелось воспарить и, смеясь, кружиться в воздухе.
Произошедшие метаморфозы заняли считанные мгновения, никто ничего не заметил, не догадался, что я стала необратимо другой.
Вот Денис как ни в чем не бывало сорвал одуванчик и сдувает его пух в ладошки чуть уловимого ветерка. Такой же пушинкой порхает моя вырвавшаяся из оков душа.
Дина роется в рюкзачке, и рыжий котяра из хозблока вальсирует подле нее, гладясь пушистой шерсткой об загорелые ноги благодетельницы, перебирает лапками в такт рокочущему мурлыканью, то и дело сбиваясь и издавая жалобно-требовательное «Мя! Мямя! Мямя!»
— Мама-мама, — соглашается с ним Дина. — Подожди, я корм из пакетиков на бумажку выложу и угощу тебя.
Песик, неистово тащивший за собой поводок с хромым хозяином, притормаживает возле нас, привлеченный Диниными манипуляциями, и виляет хвостом-бубликом: «А чем вы там так вкусно шуршите?»
— Пшшш-пшшш. Пшшшел вон! Паршшш-шивец! — бранится на него кот.
Пес шарахается и мчит хозяина дальше.
— Эх, искупаться бы! Занырнуть и, с час не вылезая, лежать и качаться на волнах, — мечтательно восклицаю я. — Лучшая природа — на Финском заливе. Люблю ее и вовек не разлюблю!
И представилась мне дышащая прибоем, искрящаяся солнечным блеском, бескрайняя Балтика. Дивные волны морские, прозрачные у взморья, с ребристыми, золотистыми дюнами на дне, переходящие в цвета зеленоватой стали, отражающей в себе всю синь немыслимо синего неба. На горизонте они, растворяясь в нежнейшей голубоватой дымке, сливаются с высью и образуют единую сферу над кажущейся плоской землею. Воды Финского залива, самые прекрасные, родные, благословенные, текущие вместе с кровью в жилах моих.
Воспоминания, напитанные балтийскими ветрами, овевали мое сознание, чтобы я, переродившаяся, могла взглянуть на все по-новому. Течения, вызванные в памяти, смывали с сердца копоть и ржавчину. «Я теперь иная. Неизвестно, что я стану делать с нынешней собой, но мне удивительно хорошо с ней! Не сейчас, так позже, все наладится, — беззаботно рассуждала я. — Пока ничего не понятно, придется жить обычно, как жила. Мне потребуется навык обращения с обретенной свободой».
— Не понимаю наших туристов, грезящих о тридевятых государствах, — поддержала меня Дина, игравшая прутиком с насытившимся котом. — Люди, живущие в Ингерманландии и не путешествующие по ней, воспринимаются мной словно библиотекари, не читающие книг. Имея под рукой необъятный доступ к замечательнейшим впечатлениям и интереснейшей информации, не пользоваться ими — уму непостижимо! Я из тех, кому «не нужен нам берег турецкий», не из патриотизма, элементарно времени на чужеземные достопримечательности нет, попробуй-ка исходить все здешние красоты, всей жизни не хватит.
— Наши песчаные побережья с соснами… Дюны с ракушками питерских «мидий» — беззубок и перловиц. Перл — это жемчуг. Сколько же я их в детстве переловил в поиске жемчужин, целые тонны, наверное! Не ведал тогда, что они названы так только за перламутровость раковины, — сообщил Николай и в ответ на Динино осуждающее фырканье сконфуженно сник. — Ну да, каюсь, жалко зверюшек, в смысле моллюсков.
«Живодер, — молча возмущаюсь я, — душегуб. Оказывается, он, еще будучи дитем, ни во что не ставил чужие страдания».
— Дюны, сосны… Да, там, где солнце пахнет соснами, а сосны пахнут солнцем, — Денис повторил мою излюбленную фразу и, поковырявшись в мобильнике, продекламировал:
«Я говорю: „Кедр“, — и передаю тебе ощущение его величия. Я окликнул кедр в тебе, и он встрепенулся смолистой хвоей. Заставляя тебя служить любви, я окликаю в тебе любовь — иного средства я не знаю».
— Экзюпери, — улыбнулась Дина и отчего-то стушевалась. — Ты милый, мой Дэн, потому я тебя и люблю.
— Милый Дэн, — Николай приобнял его за плечи и потряс, — наш милый Дэн, тихий, не обуреваемый страстями и пороками. Милей мне север благородный, что с буйством красок не спешит, холодно-царственный и гордый, он никогда не согрешит.
— Но и юг красив, — возражаю я несколько заносчиво, мне претит принимать сторону мужа. — Юг похож на королеву — независимую, раскрепощенную, пылкую, танцующую регги.
— Скорее чунга-чанга — лето круглый год, — Коля приплясывает, изображая папуаса, раньше бы меня это позабавило, а нынче вызывает отвращение.
— Нет, Светик, не скажи, истинно страстен именно север, он знает толк в любви, а не юг. Ни при каких обстоятельствах не прискучит северная романтика с ее сменой времен года, круг за кругом, друг за другом, вот так, поглядите, — Дина вскочила и принялась танцевать вокруг нас. — Я вам все покажу и распишу, я обращу вас в веру свою. Вот менуэты льда и снега, вот озорная полька капели и талых вод, безудержный вальс юных цветов под аккомпанемент посвистов скворца и соловьиных трелей. А теперь головокружительное танго изнывающей от чувственности земли, в объятиях солнца, млеющей под его знойными ласками. И, наконец, полонез раскрашенных в золото и рубины листьев, летящих наперегонки с тончайшими нитями паутинок, и обворожительные грустью своей баллады дождей. Вот каков наш север! Что в сравнении с ним однообразное регги юга?
— Браво! — вскричали мы остановившейся и замершей в поклоне Дине. — Бис! Бис! Бис!
— Нет, жарко, я устала, — она возвратилась на скамейку и обмахивалась соломенной шляпкой-канотье, позаимствованной из моего летнего гардероба.
Динино выступление увлекло меня и вынудило забыть обо всем: и о новой себе, и о разлюбленном мной Николае, и о моей злости на него. Счастливо улыбаясь, я повернулась к мужу, желая вместе с ним, наперебой, похвалить танцовщицу. И осеклась… Боже, как он на нее смотрел! Не восторженно, не радостно, не с любовью или нежностью. То был взгляд… Нет, даже не вожделения, а омерзительной, властной похоти.
Но через долю секунды я могла поклясться, что мне все показалось. Подвох света, тени и воображения, не более того, привидится же такое. Я едва успела разлюбить его, а уже столь предвзято отношусь. Как же мы будем жить дальше? Он бесит меня… Не по силам мне… Брошу… Бросить? Но как? Потом… Потом, когда выздоровею…
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.