Джампа Лума Динь-День

ГЛАВА 8

Ад человеческий

Спасительное забытье опрокидывается, разбивается, сокрушенное изнурительным сновидением. Я с трудом размежаю веки, и тут же моя голова наполняется бредовыми мыслями, они жужжат так назойливо, что не слышишь ничего кроме них. Кружат, кишат, копошатся, словно пчелы в улье, жалятся. Грузные мысли, прелые, затекшие от сумбурной дремы, они порождение недуга, терзающего тело и опустошающего душу.

Отчаяние сменяется безразличием, я отбрасываю мечты о выздоровлении и сплю бездумно, не видя снов, не замечая их. И спала бы сутки напролет, кабы меня не будили. Врачи, медсестры, муж, Динь-Дени, что им всем от меня нужно? Кого они ищут во мне, кого призывают? Той, знакомой и близкой им, больше нет, она погибла, и мне жаль ее, славную, светлую, радостную и бесконечно глупую своими надеждами и верой в лучшее. Она инородна для этого организма, исторгнута из него, не ждите ее возвращения. Я — отрешенный слизень, склизкий, дряблый, проткнутый бесчисленными капельницами и катетерами, распластанный на промокшей от пота простыне.

Я равнодушна ко всему, за исключением болезни, мы с ней — единое целое, она — моя новая действительность с иными физическими и метафизическими законами, я вынуждена подчиняться им. Я умираю? О, как же нестерпимо больно умирать, оно не стоит жизни! Теперь ясно, что испытывал перед смертью папа, из-за чего сделался пугающе непонятен и отчужден.

Запах спирта, холодок на коже, пронзительное проникновение жала иглы, и меня охватывает блаженная нега покоя и уюта, становится настолько легко и приятно, что мои пересохшие, до крови растрескавшиеся губы невольно расплываются в улыбке и причмокивают, как у младенца, предвкушающего сладость материнского молока. Младенец? Но ведь его и не было вовсе, а значит и бог с ним, так надо и хорошо. В данный момент я имею право запереть двери памяти и обходить их стороной.

Одеяло, которое давило непомерной тяжестью и душило, превращается в пух лебяжий, я совью из него кокон, усну и растворюсь в райских грезах, а потом проснусь прекрасной бабочкой и улечу туда, где голубое небо и синее море, луга с травой по пояс и звенящие птицами леса, где во всей красе своей распускаются цветы, неумолчно бежит хрустальный ручей и сверкают капли росы. Где солнечные дни, медовые рассветы и малиновые закаты, и соловей воспевает полную луну. Ах, как чудесно!

Но просыпаюсь я не бабочкой и даже не гусеницей, а все тем же растекшимся по больничной постели слизнем.

Через несколько дней адская боль, лишавшая рассудка, заслонявшая собой весь мир, не позволявшая думать ни о чем, лишь о невыносимости каждого вздоха, проходит. Сил нет — жалкие силенки, но я дышу свободно и понемногу пробую шевелиться. Вместе с вернувшимся сознанием появляется тоска о потерянном ребенке. Но я не способна сполна прочувствовать утрату, вызвать в себе эмпатию к нерожденному, а тем более горевать о нем — страдания плоти приучили меня к эгоизму и оберегают от душевных тревог.

Мучился ли он? Если и да, то недолго. Мне не до него, я нянчу свое беспомощное и невероятно требовательное тело — странная штука жизнь, безумная, непредсказуемая, такая сволочь и стерва, что убил бы, кабы не ценил ее превыше всего на свете.

Малыша нет и не будет, и окружающим не остается ничего другого, как возиться и сюсюкаться со мной. Но одна медсестра не участвует в общем ритуале. Дородная, басистая, могучая, баба-богатырша, она играючи поднимала меня, сотрясая, таская и тиская, словно кошка бестолкового котенка, и всерьез полагала, будто я не смогу выздороветь без ежедневных клизм, отвратного больничного супа, который «раз в сутки должен быть в желудке» и ее громогласных наставлений. Чего только я не наслушалась от проклятой тетки! «Не скули и не ври, не больно тебе! Не рожала, так почем знаешь про боль? Впрочем, нет. Родить, наверное, попроще: родил и дальше пошел. А ты эвона, девчуля, неизвестно когда и как ходить-то сможешь, калека, инвалидка. Богатые, они, взаправду говорится, тоже плачут. Но тебе с лица воду не пить, чай не балерина, подумаешь, что хромая. Ах, да, ты ж бесплодная теперича. Поломана вся, изрезана и шита-перешита. Фу-фу-фу! Бррр! Ажно мне тебя голую видеть тошно. Посему держи мужа на коротком поводке и спуску не давай! А то, не сумневайся, найдет себе здоровую, молодую и красивую, чтобы все при всем, а главное — титьки. Ты-то плоскодонка, доска два соска. Но, если поразмыслить, нафига мужику лишние хлопоты? Ведь ежели жена модель, то непременно дрянь, лучше уж со своей законной, какая она есть, век вековать. Нет, авось обойдется, небось любит тебя, глянь, экий букетище притащил, целый куст!», — зычно веселилась она и колола мне баралгин вместо опиоидных анальгетиков, удивляясь, отчего я продолжаю стонать.

Еще тетке нравилось морозить меня, нараспашку открывая окно, потому что иначе «ты тут от духоты окончательно издохнешь», такая форма садизма называлась «проветриванием». Как сейчас помню ее на фоне метели, рвущейся в палату. Притом сама она, заходясь в хриплом кашле, декламировала рецепты народных средств, способствующих отхаркиванию мокроты, с подробным описанием их действия.

Я никому не жаловалась на нее, рассуждая, что черт с ней, с противной бабой, пусть хотя бы ей живется хорошо, спокойно и радостно, а в придачу здоровья всяческого. Раз в три дня ее можно перетерпеть.

Помимо массы прочих недостатков, моя истязательница оказалась жуткой сплетницей и, невзирая на выражаемые мной протесты, считала своим долгом пересказывать истории болезни и жизни всех подведомственных ей пациентов. Это походило на акты дефекации речью, смрадные слова валились из бабьего рта, ее распирало и пучило от собственной осведомленности и значимости.

Общаясь с благодатными людьми, мы, сами того не замечая, волей-неволей впитываем в себя ароматы их душ, благодатные одаривают нас благополучием. Но аналогично происходит и со злом.

Обнаружив, что начала использовать в мышлении пару богатыршиных вульгаризмов, я, наконец-то, опомнилась и попросила мужа избавить меня от ее дежурств.

— Нет, она неплохая. Не имею к ней никаких претензий. Мне жаль, что она недоумевает и огорчается, но наплевать. Как тебе объяснить? У меня на нее аллергическая реакция нервов. Почему? Ума не приложу. Неужели сложно прикрепить ее к кому-нибудь другому? Я вполне оклемалась и не нуждаюсь в ее помощи, — так звучали мои робкие доводы.

— Но тебе и я, и Денис, и даже Дина без надобности. И врачи подмечают, как ты тяготишься посетителями. Смотришь мимо собеседника, не воспринимаешь и половины информации. Допустим, я — отдельный разговор, но Динь-Дени-то и все остальные чем твоему величеству не угодили? Ты меня удручаешь, Светик-Светлячок, — грустно констатировал Николай.

Он не ошибся, я быстро утомлялась от любого общества и мечтала об одиночестве. Дайте мне спокойно лежать, разглядывать скрытые импульсы неподвижных стен, изучать каждую черточку на их, казалось бы, гладкой поверхности. Позвольте внимать тишине и вдумчиво дышать, наблюдая за своим, ставшим чужим, телом, мне необходимо познакомиться с ним ненавязчиво, бестревожно, так, чтобы никто не мешал. Вам не понять, что ваш мир здоровых и самоуверенных кажется мне угнетающе-шумным, суетным, нелепым. Новые правила жизни — новые правила игры. Счастливые забывают, что жизнь — это игра, а потому обречены на поражение, выигрывает тот, кто не ждет ничего хорошего.

Мужниными стараниями медсестру перевели с глаз моих долой в смежный корпус, но мерзкая тетка и оттуда сумела мне нагадить. Изощренной была ее месть, и не говорите, что виновата случайность или простота, которая хуже воровства.

Тот поздний вечер выдался без боли, тихий, уютный, он ласково окутывал меня матовым свечением ночника, желал сладких снов и обещал их. Я погружалась в дрему, но дверь в палату медленно отворилась, впустив резкий свет коридора. Потянуло сквозняком и страхом, мрачный силуэт заполнил дверной проем, и огромная черная тень, как в ту судьбоносную мартовскую ночь, залила пол и двинулась в мою сторону. Я чуть не закричала, но онемела от ужаса.

Поганая баба-медсестра, кто еще посмел бы явиться к пациенту без стука и так перепугать? Жуликовато прикрыв дверь, она исполинской мышью прошмыгнула ко мне и уселась прямо на постель, едва не передавив выходившие из меня дренажные трубки. От азарта брызжа слюной и вращая очами, то громко шепча, то приглушенно взвизгивая, она сообщила, что в ожоговое отделение клиники привезли умирающую…

Я не хочу, чтобы вас коснулся яд, влитый ею в мои уши, и не стремлюсь к тому, чтобы вы прочувствовали хоть часть того кошмара, что ощутила я, но как иначе вы сможете вникнуть в мое состояние? Ведь описал же Данте девять кругов ада, да так, что уже семь веков все человечество содрогается, читая «Божественную комедию», но никто и не собирается обвинять его.

Баба рассказала мне о двадцатилетней девушке, которую изнасиловали и подожгли, вставив пропитанные горючим фитили в рот и в половые органы. Это сделал не маньяк-убийца, а ее ровесники-однокурсники, обычные юноши из обычных, добропорядочных семей.

Я не верю Данте с его «Божественной комедией», не верю Падмасамбхаве с его «Бардо Тхёдол — Тибетской книгой мертвых». Однако, как два разных человека, находившиеся в противоположных концах света и ничего не знавшие о философиях друг друга, умудрились практически одинаково все изложить? Да, непостижимо, и сверхъестественные совпадения запечатленных ими адов заставляют задуматься об их реальности, но я не верю.

Безусловно, ад есть — он здесь, на земле, и грозит нам не после смерти, а подстерегает при жизни. За что? За грехи? Вовсе нет. Ни за что, за волю рокового случая, за страшный жребий и несчастную долю. О каких богах всемогущих бредят люди? Либо их боги чудовищное зло, либо до абсурдного бессильны и безразличны.

Счастье мимолетно, спокойное бытие хрупко. Весь космос вселенский беспощаден и ужасен. Гаснут звезды, черные дыры поглощают целые галактики, когда-нибудь на Земном шаре не будет не только нас, но и того, что мы называем жизнью. И наша драгоценная планета отнюдь не так мила, радушна и добра, как нам безмятежно представляется. Землетрясения, ураганы, смерчи, цунами, наводнения и засухи, извержения вулканов, обвалы и оползни, снежные бураны и торнадо, эпидемии и пандемии — природные катастрофы из года в год доказывают, что мы не возлюбленные дети Земли, а всего лишь микробиом на ее коже.

Но вся безжалостность природы меркнет в сравнении с жестокостью Homo sapiens, история нашей цивилизации испещрена насилием, разбоем и убийствами. Сколько неисчислимых миллиардов человек погибло и пострадало от рук своих же собратьев?! Нам омерзительна кровожадность и похотливость зверей, но сами мы, как вид, куда гаже.

В каждом из нас кроется частица монстра, вожделеющего немыслимых, изуверских вещей. Мы пленяемся трагедиями, нам свойственно упиваться тошнотворными картинами, они, как и грех, неизъяснимым образом притягивают наше внимание.

В бессонную ночь после визита бабы-медсестры и несколько следующих дней, закрывая глаза, я видела ад, ощущала адский огонь телом души своей сострадающей, переживала то, что выпало испытать истерзанной и заживо сожженной девушке, забегая вперед, скажу, что она все-таки умерла.

А я жива… Отделалась сложными переломами, разрывом матки и селезенки. Соседская такса нашла меня у подножия Дома на скале, не зря я водила с ней дружбу и всегда гладила при встрече. Она разбудила хозяина, требуя немедленного выгула, и оказавшись на улице, помчалась по моему следу. Животные невероятно умнее и чувствительнее людей, и, несомненно, лучше нас.

Я жива… Три операции, хирургические пластины, гвозди, болты и винты, гипсы, инвалидная коляска и костыли — и так год и девять месяцев, пока я не начала ходить самостоятельно, вместо девяти месяцев беременности.

Я жива, а ребенок нет. Мое мировоззрение претерпело значительную трансформацию, я все думала, плакала и благодарила судьбу и всех богов за то, что он или она так не появились на свет. Действительность категорически не подходит для того, чтобы рожать детей. Говорят, что любовь означает умение отпускать. Редкая мать настолько любит свое дитя, что может его отпустить. Я смогла.

ГЛАВА 9

Тишина — это чистота

Тишина — это чистота, душа нуждается в ней, как тело в омовении. Понемногу все, включая меня, смирились с переменами. До выписки оставалось далеко, но я значительно окрепла и всецело наслаждалась одиночеством. Приноровившись слушать безмолвие, я полюбила его, обрела в нем глубочайшее откровение, лучшего товарища и собеседника. А вернее — сомолчальника, я и тишина, мы неотрывно внимали друг другу, бездвижно плывя в течении времени.

Я научилась беззвучно молиться, созерцая тихое и бесстрастное, словно лунная дорожка на воде, сияние свечи моей молитвы. Молитвы, схожей с пленительной поэмой, вызывающей такое количество образов, чувств и впечатлений, что выразить их удастся лишь благоговением, при котором молвит и поет сердце, а уста молчат, потому как нет слов, позволяющих передать истинный смысл ощущений, не исказив их банальностью.

Ты восторгаешься закатом и восклицаешь, что он прекрасен. Отразил ли ты его суть? Конечно, нет. Ты просто сбил фокусировку божественного ви́дения, нарушил величие вечера.

Во мне обнаружилась способность понимать всех и вся, принимать, не осуждая, и прощать, а главное — отпускать. Никогда еще я не оказывалась настолько больна и беспомощна плотью, но дух мой парил — в полнейшей мере здоровый и свободный.

Почаще зажигайте в сознании своем свечи блага, взирайте на их свет и ведите молчаливую беседу с Мудростью, Истиной, Вечностью. Тогда на вас снизойдет прозрение, что любой конфликт, битва, противостояние, какими бы праведными они не представлялись, неизбежно сами порождают злобу, вражду и пороки.

Силы нужно тратить не на подавление, и тем паче не на уничтожение противника, а на созидание, взращивание и приумножение доброты ко всему живому, в том числе и к врагу. Только посредством добра можно одержать верх над злом. Поверьте, даже непреднамеренная молитва творит чудеса, освещая и малое пространство вокруг себя и всю бесконечность Вселенной.

Благословенной выдалась пора обитания в клинике, она лишила меня привычных дел, занятий и времяпрепровождения, но взамен одарила неизмеримо большим: бескрайним, непознанным, заповедным, восхитительно красочным и удивительным внутренним миром — раньше мне было недосуг путешествовать по нему.

Кто бы мог подумать, что пристанищем, где осуществятся мои самые сокровенные грезы и сбудусь я сама, где вдруг оживут и заговорят бестелесные сущности, являвшиеся мне из более реальной реальности, чем та, в которой я с рождения бестолково мучилась… Что таким уголком предстанет не земля обетованная, а больница. Одноместная палата, в шутку прозванная мной «одиночной». Моя келья, с таинственной, бархатной темнотой, по ночам ворочающейся в закутках и заползающей под мебель.

Палата дышала — я замечала это по едва уловимым колебаниям воздуха, по внезапным прыжкам сверкающих пылинок, что танцевали в пластах солнечного света и смеялись над борющимися за стерильность санитарками.

Палата, на чьих идеально гладких стенах сами собой, из невидимых глазу пор, неровностей и трещинок складывались диковинные узоры и неведомые письмена — я часами всматривалась в них, стараясь разгадать.

И тогда я впервые начала записывать мимолетные, эфемерные сюжеты и действия, оставлять заметки о прогулках по нехоженым тропам осознанности. Мне открылась тайна, известная литераторам: слова, ложащиеся на бумагу гораздо живее слов, слетающих с губ.

Начинающий писатель непременно подражает полюбившимся ему авторам. Он мечется от жанра к жанру, спотыкается, пытаясь проложить свое русло — случайный источник, мечтающий стать полноводным. Неуклюжий ручеек, подобный множеству других: весенних, сточных, звонких, мутных, но совсем непохожий на реку. Это нормально — он обучается литературной речи. Практикуйте регулярно, пишите и читайте не реже раза в сутки, возьмите за девиз латинское:

«Nulla dies sine lineā»

(Ну́лля ди́эс си́нэ ли́нэа)

«Ни дня без линии; ни дня без строчки».

Так ребенок учится говорить, слушая речь взрослых и имитируя ее, позже у него появится одному ему присущий голос. Придет время, когда вы станете писать, не задумываясь: «А мой ли это слог? Мое ли звучание? Или я копирую родителей своих?» Если вы отбросили такие рассуждения, значит сформировали личный стиль. Вопрос отпал или ответ сделался очевиден — следовательно вы нашли верное решение. Не торопите события, все образуется самостоятельно. Вы прекратите метаться в потемках, набивая шишки, и будете уверенно ступать по собственному пути. Бог и критика вам в помощь.

Дина нахваливала мое новое увлечение, Денис смотрел на него скептически, Николай снисходительно.

Досадно, что Динка крайне несерьезно относится к своим талантам, с азартом хватается за все подряд, без разбору смешивает в своей очаровательной голове бриллианты со стекляшками, и без сожаления выкидывает и то, и другое. Она органично сочетает действительность и чудо, великолепная рассказчица, излагает мысли с ходу, непринужденно, очень увлекательно следить за полетом ее фантазии — вот из кого получилась бы гениальная писательница.