Полная версия:
Джампа Лума Динь-День
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Нарисовано сердце с распахнутыми дверцами и заходящими в них листочками отрывного календаря.
«Я не могу жить без пышек и грущу, если не ем их хотя бы раз в неделю. Пусть все в жизни будет таким же теплым, приятным и уютным, как свежая питерская пышечка с сахарной пудрой и корицей. Пышки оч-оч-оч полезны для души и тела, от них мы становимся быстрее, выше, сильнее, умнее и, главное, добрее».
Нарисована тарелка с пятью очень аппетитными пышками, выложенными в виде олимпийских колец.
На следующий день:
«О, ну как же! Как же я могла забыть о Viipurinrinkeli! Как я посмела поставить питерские пышки превыше выборгских кренделей? Сжечь меня на костре посреди площади Красного колодца! Обездолен мир вне Выборга, раз там нет наших кренделей, и несчастны люди, которые не имеют возможности кушать их, когда пожелают. Ох, что же получается? Ведь я не вынесу переезда в другие города. Вот и Светиль-Ники специально сюда перебрались, чтобы ежедневно питаться виипуринринкели!
Схематично изображена карта Рыночной площади с Круглой башней, прозванной «Толстой Катериной», и Выборгским рынком. Все это в обрамлении рамки из кренделей.
Далее:
«Я протестую! Мне втюхали соленые крендели, в которые зачем-то была вбухана корица — гадость и святотатство! Корицу добавляют в сладкие, и то необязательно. Ну все же так просто, хоть сама бери и пеки: куркума или шафран, кардамон, тмин, майоран, белый перец, мускатный орех и гвоздика. А корицу и мяту — исключительно в сладкие! Запомните! Правильные виипуринринкели, без новаторских извращений, теперь только в трех местах продают: в Усадьбе бюргера, Музее кренделя и в Лавке вкусностей. И Светик это подтверждает, она не даст соврать».
Нарисован крендель, под ним написано: «Форма кренделя — лучший символ бесконечности».
«Мне хотелось бы оставаться хорошей при любых обстоятельствах, быть оазисом покоя, мира и добра, сохранять свое тепло и солнечность, не допускать холодов и хмури. Но климат моей души таков, что не может без осени и зимы, без дождей и метелей».
Нарисован сердитый снеговик, стоящий с зонтиком под дождем.
«Страх — это глупейшее, противоестественное состояние для человека. Ведь на самом деле наш ум по природе своей свободен от тревог, он — неизменные спокойствие, сияние, интеллект, любовь и сила. Зачастую мы сами себя пугаем, подобно Крошке Еноту, боящемуся Того, кто сидит в пруду».
Нарисован Крошка Енот, опасливо высовывающийся из осоки и строящий страшные рожи своему отражению в воде.
«Как причудливо меняются узоры при каждом повороте калейдоскопа, даже не верится, что их составляют одни и те же разноцветные стеклышки. Так и все люди содержат в себе идентичные свойства и качества, из которых при мимолетном движении стрелки на часах судьбы складываются картинки неповторимой индивидуальности. Все мы такие разные, и все мы такие одинаковые».
Нарисованы орнаменты в виде циферблата и калейдоскопического узора, выложенные из разноцветных человечков.
«Тех, чьи сердца стучат в унисон, кто познал истинное родство духа — то, что называется „жить душа в душу“, не могут разлучить ни смерть, ни мириады миров, никакие неисчислимые кальпы. Главное верить, не забывать об этом и любить, ни о чем не сожалея и не скорбя».
Нарисована улыбчивая плачущая рожица.
«Желаю всем как можно чаще, прямо здесь, в нынешней жизни, обретать Царство. Царство Божие, царство истины, рай, нирвану — неважно как это называть. Обретать и никогда не терять, памятуя о его вечности. Находить оное в природе, созерцании, объятиях любимого человека, глазах ребенка, шерстке четвероногого друга. Оглянитесь, почувствуйте, осознайте реальность того, о чем я говорю».
Нарисованы кот и человечек, в обнимку любующиеся восходом солнца.
«Счастье приманить очень легко: поставьте для него в своем сердце блюдце с медовым молоком. И будьте счастливы!»
Нарисовано пушистое существо, по всей видимости, счастье, лакающее молоко из миски, сделанной в форме сердца.
«Дарю всем „вербных хомячков“, шерстка у них изумительная — гладьте, но умоляю, не рвите!»
Нарисованы пушистые почки на вербе. Забавно, мой папа называл их «пушистиками», а тетя Анюта «котиками».
«Хочу нескончаемой весны на душе, с ее легкостью, свежестью, незапыленностью и непреложной верой в лето! О, да — хочу-хочу лета, оч-оч! Согласна терпеть осень. Но я ненавижу зиму — она неизбежное зло, которому нет оправдания, ее адвокаты, нахваливающие снег и морозы, либо безбожно лгут, либо мазохисты».
Нарисован несчастный человечек с сосулькой на носу. Над ним летит стая выстроившихся клином людей, надпись гласит, что они оставили свои гнезда и отправились на зимовку в теплые страны.
«Да, человек — далеко не лучшее существо. Но в нем есть всё: боги и бесы, земля и небо, черный волк Зла и белый волк Добра. Нужно хорошенько откармливать белого пушистика в себе и в других».
Изображена извечная битва черного и белого волков.
«Пусть сбываются все наши благие желания, мира в себе, вокруг и в мире, успешного свершения наилучших деяний. Каждому из нас под силу сделать Вселенную уютнее, достаточно просто озарить ее своей доброй улыбкой».
Нарисованы улыбающиеся, кружащиеся в хороводе звезды, солнце и луна.
«Я всем желаю горестей не знать,
Любить весь мир, дерзать, мечтать
И с легкостью вершины покорять.
Цвести, не увядая, процветать,
Улыбкой землю озарять и украшать.
В успехе жить и с радостью творить,
Летать, от счастья в небесах парить.
И каждый день судьбу благодарить!»
Подпись: «Нет, это не Пушкин, а всего лишь Я».
«Помните, как у Александра Грина: „Счастье сидело в ней пушистым котенком“. Желаю всем почаще испытывать подобное состояние мурлычащего счастья на сердце».
Нарисовано сердце в виде свернувшегося в клубок котенка.
«Пусть бытие станет подобно светлой сказке, в которой добро всегда побеждает зло. Пусть мы сможем творить настоящие чудеса, и волшебство любви, доброты и радости никогда не покидает нас. Да будут ласковыми и попутными ветра перемен, и душа движется, порхая и танцуя!».
Нарисована фея с бабочкиными крыльями и волшебной палочкой.
«Желаю всем сладкой жизни, зефирно-нежной судьбы и пищи, полезной для ума».
Нарисованы сладости и книги.
«Пусть блюда, которыми потчует нас судьба, всегда будут восхитительно приятными, свежими, легкими, радостными и полезными. И не оставляют ни горечи, ни оскомины, ни тяжести, ни сожалений. Сладкой жизни и завидной доли!»
Изображен счастливый человечек в поварском колпаке и с поварешкой в руках.
«Желаю моря радости безбрежной,
Дружбы самой преданной и нежной,
Чтоб вы не знали никаких страданий,
И исполненья самых радужных мечтаний!»
Подпись: «Нет, это не Шекспир, а всего лишь Я».
«Сент-Экзюпери хотел написать: „Историю замка, семи стен и архангела… О прекрасном архангеле, который не мог опуститься на землю, потому что не умел складывать крылья…“ Война не дала ему осуществить намеченное, он погиб. Мыслима ли такая потеря? Может ли человечество простить это себе?»
Нарисован подбитый, падающий в море самолет.
«Шантидева сказал:
«Пусть горы давящего ада превратятся
В небесные храмы.
Пусть дожди пылающих углей, лавы и оружия
Станут цветочными ливнями.
И пусть сражения превратятся
В веселый обмен цветами.
Пусть прозреет незрячий,
Пусть глухой обретет слух».
Нарисованы солдатики, обнимающиеся и дарящие друг другу цветы.
«Сегодня ночью три раза видела падающие звезды и лишь на одну успела загадать желание. Так мгновенно пролетают! „Чирк“ — и всё! А я: „Ах!“ — и всё».
Нарисован человечек, задравший голову и воздевший руки к звездному небу.
Скажите, возможно ли не плениться таким человеком, как Дина? Наверное, в детстве она была презабавной лапушкой-резвушкой, раз, достигнув двадцати лет от роду, сохранила ребячество неотъемлемой чертой своего характера, не сомневаясь в обязательном торжестве добра и свято веруя в чудо.
Я же всегда полагала, что если наш мир и сказка, то отнюдь не добрая. Оказалось, что Динь-Дени, эти очаровательнейшие создания, оба сироты. Они ничего не знали о своих родителях и прозябали в детских домах, лишенные свободы, собственного угла и личного пространства — детки в клетке, ни в чем неповинные узники социальных учреждений, приговоренные на то родной матерью. В десятилетнем возрасте Дину перевели в приют, где обитал Денис, они моментально подружились, а став постарше, полюбили друг друга.
— Я и Дина — проявление одного целого, оно так запрограммированно, что возникает, когда совпадают условия. Вам любой айтишник подтвердит, каждый школьник, владеющий языком Паскаля: абсолютно во всем присутствуют алгоритмы. В судьбы людей заложены дискретность и детерминированность, описанные в причинно-следственной цепочке двенадцати звеньев взаимозависимого происхождения, мы подчинены четкой схеме: рождение-становление-старение-смерть. Наши с Диной пути с их «если-тогда-иначе» — «if-then-else», совместились неслучайно. Мы исключительно родственны меж собой, словно единые дух, плоть и кровь на двоих, — поведал Денис.
— Ого, Дэн! Ты произнес «дух, кровь, плоть» вместо «мёрджить, пушить, комит»? — рассмеялась Дина. — Добавь романтики, не жалей, погуще! И я зауважаю твоего Паскаля.
— Хорошо, я попробую. С чего начать? Крошечное, несчастное зернышко моего детдомовского существования согрели лучи встречи с самой лучшей девочкой во всей Вселенной. Она родилась звездой в созвездии Персея и прилетела на Землю в шлейфе кометы Свифта-Таттла. Гм, как бы покрасивше сформулировать… Зернышко дало росток дружбы. А он, в свою очередь, расцвел любовью, — Денис смущался и сбивался, но говорил весьма прочувственно.
— А плодом, как и положено, будут спиногрызы, — похлопав его по плечу, несколько фамильярно изрек Николай, чем вызвал мое неудовольствие и Динино замешательство.
— Ну да, когда возникнут условия для оного проявления, — уклончиво усмехнулась она. — Мы и так с Дэном: ты да я, да мы с тобой. И муж, и жена, и брат, и сестра, и отец, и мать, и сын, и дочь.
Меня отчего-то очень испугала ранимость, заключающаяся в ее словах, веяло от них некой обреченностью, одиночеством. С тех пор я полюбила Динь-Деней еще нежнее, и, памятуя об их непростой доле, прощала им все грехи и огрехи.
То ли в силу отсутствия родительского воспитания, то ли по сути своей, они отличались неуемной жаждой праздника, умели наслаждаться вольной волюшкой, погодой и природой на полную катушку, находить яркие, радостные впечатления и в погожих, и в ненастных днях. Жизнь до знакомства с ними стала казаться мне пресной, обделенной весельем и интересностью. Им удалось затмить даже общепризнанного любимчика-балагура Николая.
Я все больше времени проводила в компании наших молодых друзей, заряжаясь их энергией и легкостью, становясь все непосредственнее и беззаботнее, а к разгару лета мы сделались и вовсе не разлей вода.
ГЛАВА 4
Наше лето
Увы и ах, вернуться бы в то лето! В те дни и события и, если не изменить, то по крайней мере запомнить их до каждой мелочи, неценимой тогда и ставшей бесценной теперь. Заново испытать и сполна прочувствовать все минувшие мгновения, настолько родные, счастливо-естественные, но ныне недосягаемые.
Стрелки часов исправно движутся дальше, безучастные к искалеченным судьбам, проходят месяцы, сезоны, года, а я потерялась в безвременье, тщетно пытаясь найти опору, зацепиться за что-нибудь в своем свободном падении.
Кто же знал, что через пару лет я превращусь в осколок сдетонировавшего от людских страстей мира, что нашу с Динь-Денями вселенную, казавшуюся единым, незыблемым целым, сотрясет нечто, подобное космологическому Большому взрыву, и мы разлетимся, удаляясь друг от друга на бесконечно растущее расстояние.
Возвратись ко мне, тихая, спокойная радость бытия, молю тебя! Как жить? Вроде вот же оно: я та, я там. Но нет — обман. Словно во сне, ту и нынешнюю меня разделяет прозрачная, неосязаемая, но прочнейшая стена, я все вижу и слышу, но не в состоянии ни докричаться, ни достучаться — мне отведена роль беспомощного наблюдателя. Я контужена нахлынувшими бедами и болезнями, они едва не лишили меня рассудка и изрядно потрепали мою память.
Как же я жалею, что не вела записи о всех наших встречах, хотя бы краткие заметки: дата, происходившее, слова, звуки и шорохи, солнечный и лунный свет, облачные картины и замки, лакомый вкус лесных ягод, аромат цветов, прикосновение студеных потоков ручья к разгоряченным ступням — перемены унесли все, разметали в пух и прах.
Жаль, что в то лето я забросила дневник, страницы хроник и исповедей необходимы, им и только им позволительно считаться правдивыми, полноценными свидетелями нашего прошлого. А сейчас приходится повествовать о том, что мне видится сквозь призму обид и разлук, а значит лгать.
В ту пору я не понимала, что оказалась в чуде, незаслуженном, случайном, не предназначенном для долгого пользования. Мой срок пребывания в волшебной стране иссяк, я прозевала продление визы и плюхнулась с небес не просто на землю, а в самую глубокую и грязную лужу на обочине жизни, хрустальные туфельки разбились вдребезги. Да, еще и тыквой сверху припечатало — по глупой, самонадеянной голове! Мойры объявили: «Ваше время истекло!» А принц даже не собирался искать меня.
Возможно ли в январе силой воображения явственно перенестись в июль? Кажется, что да, но это нереально. Не воскресить подлинную красу лета, находясь в омертвелом царстве зимы. О господи, зима, и зачем я подумала о ней, неужто недостаточно больно замерзшей душе моей? Терпеть не могу снег и лед, морозы и метели, жемчужно-алмазные оковы, колкое кружево и бледный месяц во мгле чернильного, вязкого неба, с тонущими в нем редкими, равнодушно-холодными, вовсе не августовскими звездами.
Летом весь мир, такой лучезарный и ласковый, принадлежит тебе, а зимой будто несовместимый с живым, губительный космос обрушивается на Землю. Зима хороша лишь тем, что неопровержимо доказывает: лето — великое счастье, и каждый его миг нужно использовать по максимуму.
А было ли лето? А лето ли было?
Все завязалось весной… Теперь я отчетливо вспомнила, что на нас выпало два черемуховых снега. Первый — настоящий, возвещающий, что в северных акваториях начался ледоход, сулящий нам «черемуховые холода». Без вины виноватое дерево, угораздило же его благоухать в период таяния далеких, чуждых ему льдов. А потом свершился второй черемуховый снег — атласный, нежный, приветливый. Слетали белые лепестки, порхали снежинками, кружились, вьюжились. А Дина напевала: «Отцвела черемуха, зацвела сирень, у тебя душа поет, у меня мигрень…»
Да, я познакомилась с Динь-Денями в апреле-мае, поскольку тополиный снег запорошил город позже, когда мы совсем задружились, и в небо, с восторженной молитвой окончательному триумфу весны, тянулись свечи каштанов. Дальше — лето! К открытию пляжного сезона не только я, но и мой муж жизни своей не представлял без этой развеселой парочки.
В третьей декаде июня прибрежный песок раскалился от жары, речные, озерные и морские воды обратились в парное молоко, и даже в лесу стало не сыскать прохлады, а городской воздух наполнился ароматом липы. Вы знаете, что счастье пахнет липовым цветом?
Ах, какое выдалось лето! Пожалуй, самое радостное, яркое и беззаботное, лучшее из всех лет в моей судьбе.
Заглядываю за кулисы век и вижу просторы, насыщенные светом и теплом, немыслимую синь небесного купола, наши молодые, зацелованные солнцем, разомлевшие тела — загорелые, цвета янтарного чая, чувствую запах моря и сосен, слышу несмолкаемый шум волн и ветра — дыхание Финского залива, стон чаек и звенящий, заразительный Динин смех.
Муж затеял новый бизнес-проект и редко выбирался с нами надолго. А мы гуляли сутки напролет, нам хватало собственного драйва, абсолютно без алкоголя, черти б его драли, он появился треклятой осенью, вместе с холодами.
Дина с легкостью вьет веревки из кого пожелает, никто не способен устоять перед ее обаянием. Стоило ей посетовать, что, мол, негоже девочкам, то есть мне и ей, шляться одним, и мой супруг выкупил Дениса у его вечно занятой айтишной неразберихи, не задумываясь и не скупясь. Он взял его к себе на удаленку, но ничем не утруждал, разве что эпизодически, для проформы, назначив месячный оклад превышающий прежний среднеквартальный заработок.
Николай и Дину хотел так же пристроить, но она с возмущением отказалась, заявив: «Ни за что не соглашусь работать или числиться на какой-либо работе, я — свободный человек! Недаром „работа“ и „раб“ однокоренные слова, для меня они синонимы».
Я поразилась Дининой формулировке, ведь сама изобрела аналогичную вскоре после замужества, но опасалась применять ее публично, прятала в мыслях, не облекая в речь.
Коля пришел в еще больше восхищение от Динки, в очередной раз оправдавшей свое звание «чертовой вольницы», и присовокупил к Денискину доходу все возможные и невозможные коэффициенты, доплаты и премии.
Так неожиданно получилось, что мой несклонный к щедрости супруг стал содержать нас троих. Ах да, вдобавок и Динь-Деневских кошек, как я посмела забыть про незабываемых черно-белых бестий.
Я была весьма признательна Николаю и всячески старалась выразить свою благодарность. Как-то по завершении виртуозно исполненного мной супружеского долга, он, блаженно растянувшись на смятых простынях, мечтательно разоткровенничался:
— К твоему сведению, Женуля-Светуля-Красотуля, ты оказалась лучше, чем я надеялся, женясь на тебе. Прекрасный маленький Светлячок, осветивший мой тернистый путь любовью и уютом. И всех очаровывает твое сияние, с помощью него, мы и Динь-Деней в друзья умыкнули.
— Я рада, что ты им рад, — улыбнулась я, целуя его в плечо, на котором покоилась моя голова.
— Более чем! Общаясь с нашими юнцами, я сам помолодел лет на двадцать. В отцы им гожусь, а по факту будто ровесник. Молодость — состояние души, здоровье тела проистекает из бодрости духа. Эх, славно-то как! Я живу полной жизнью, люблю и наслаждаюсь самой чудесной женщиной в мире, — он вновь заключил меня в страстные объятия.
Уснули мы только под утро, а разбудил меня свет солнечного дня и удивленное бормотанье Николая:
— Как же так?.. Ума не приложу… Неужели?.. Невероятно…
Он разговаривал во сне, хмурясь как-то по-детски, подобно раздосадованному ребенку, лишенному сладкого или поставленному в угол.
— Что тебе приснилось, какая невероятность тебя обескуражила? — спросила я, когда он открыл глаза.
— Я болтал во сне?
— Да, ты казался озадаченным.
— Озадаченным? Нет, наоборот, сегодняшнее сновидение хорошее, прямо-таки отличное, исключительно красочное и интересное. Сперва я куда-то провалился и долго падал, пока не разбился насмерть…
— Что же хорошего? Жуть!
— Нет-нет, все обернулось благополучно. Я погиб намертво, а затем начал оживать. Странное ощущение, непередаваемое, словно все органы чувств рубильником отключили, а потом по одному заново включают. Прежде всего вернулось сознание. Я что-то различал, но не идентифицировал, ничего не соображал. Немного погодя постиг формы предметов, освещение, звуки, запахи. Ощутил, что жарко и хочется пить, и что постель моя очень жесткая, но ни встать, ни пошевелиться не мог. Тогда мне представился лесной ручей, глубокий, широкий, чистый-чистый, прозрачный, на дне золотистый песочек и камешки круглые — все видать, а по берегам заросли папоротника и мягкого мха. Я, используя силу воли, очутился посередине потока — лежу на спине, а течение меня как листок на себе несет, даже грести не нужно. Замечательно! И знаю, что не утону и приплыву именно туда, куда требуется. А небо синее-синее, солнце лучами щурится, деревья надо мной склоняются, листва на них сочная, летняя, светом напоенная, и птицы на все лады щебечут.
— Загадочный сон, но неплохой. А дальше что?
— На ручье попал я в реку, а на реке в море — бескрайнее, сверкающее, волны ласковые, с веселыми барашками. Дыша, качало меня море на груди своей, как мать дитя на руках баюкает, и пело, и улыбалось счастливо. Вдруг вижу: по солнечной дорожке яхта белопарусная движется, а на палубе ты и Динь-Дени. Ох, уж эти Динь-Дени, как всегда: они же не ходят, а скачут — воробьи воробьями. Захлопотали вы все, обрадовались мне. Скинули веревочную лестницу, подняли к себе и принялись наперебой рассказывать. А вот что, я не припомню — проснулся и запамятовал, вроде как про лето, что оно было, или что будет… Нет, вылетело из головы.
— А может, что оно уже есть? И тебе следует проводить его с нами, а не на работе? — привычно заканючила я, жмурясь на яркий дневной свет, льющийся из незашторенного окна.
Да, лето правило бал, и мы, я и Динь-Дени, совершенно свободная троица, походничали напропалую. Целыми сутками, невзирая на погоду, под луной и дождями, не боясь получать благословение от сверхгрозных гроз. Мы жили магией рассветов и закатов, белых ночей и туманов, зноя и ливневых ураганов, радуги, солнечного блеска, звездного неба и зарниц. Всецело, и телом, и душой, пропитались солнцем, нега его тепла цветочным медом растворилась в нашей крови, струилась, бурлила под загорелой кожей.
Прости меня, Дина, девочка моя драгоценная, все так переменилось с тех пор, и прошлое кажется нереальным сном. В суете времени настоящего я предаю тебя, саму себя и свое право на то далекое, минувшее счастье — оно больше не принадлежит мне.
Сейчас я часто злюсь на ту «я», сделавшуюся чужой, на Дениса, на тебя, на Николая. Более того, обвиняю в чем-то, выношу приговоры. А тогда трудно было представить кого-либо дружнее нас. Помнишь, единственное, о чем мы спорили — «куда рвануть?»
Денис предпочитал наш родной Выборг, средневековый, сказочный, самый романтичный город Ингерманландии. А еще Высоцк (Тронгзунд, Уурас), Балтийское (Ниеменкюлю), Вязы (Путус), Манолу, Приморск (Койвисто), славящиеся лучшими сосновыми борами и небывало валунистой почвой, он знал все уголки и тропинки тех окрестностей, вплоть до совсем непроходимых, муравьиных, легко прыгая с камня на камень там, где другой не отважился бы пройти.
Дине нравилось выбираться на пресноводное питерское побережье: в Комарово (Келломяки), Репино (Куоккала), Солнечное (Оллила) и Сестрорецк. Дивные места, но на мой взгляд скучные: ни кораблей, ни лебедей, и цапли подбираются к ним не ближе Молодежного (Метсякюли, Мариоки). А худшая их беда — световое загрязнение от прибрежных зданий и дорожных фонарей, ночью они безбожно слепят — вульгарные, пытаются затмить собой звезды. Дина, что же хорошего в электрическом свете излишне курортных зон? Ведь ночная вода и песок и так дают достаточное количество освещения, чтобы гулять с комфортом, даже в новолуние.
Но зато как ты отплясывала сальсу под музыку тамошних ресторанчиков и кафешек! Однажды мы случайно набрели на фестиваль латина, организованный на взморье возле квартала «Светлый мир Внутри». Ты бросилась в толпу выступавших конкурсантов, Денис за тобой, и вы, под овацию публики, заняли первое место.
Уношусь в пережитое и вижу тот августовский закат и грандиозную золотую синь прогретого жарким солнцем небосвода. Север скрыт за темным, благоухающим сосновой хвоей лесом, восток сизо-голубой, над розовеющим югом распростерли крылья причудливые облака, а ультрамариновый запад пламенеет, горит в вулканической магме.