Дмитрий Владимирович Бортник Дело для двоих. Хроники Воина Силы. Книга 1

– Статья шестьдесят четыре говоришь, это может заинтересовать моего отца. А по команде не пробовала обратиться.

– Не пыталась. Опасаюсь попасть на договорной матч.

– Даже так? Тогда это очень серьёзно.

– Если бы всё было так просто, я бы и сама справилась. И ещё… Ты сама знаешь того чудака, что клад нашёл. Тот самый, что рядом со мой был.

– Ми-и… – от неожиданности, чуть не вырвалось у девушки заветное имя. – Подожди, я сейчас…

Алина услышала стук трубки, как будто её положили куда-то, а через минуту в телефонной трубке раздался чёткий мужской голос:

– Генерал-майор Трохин. Я слушаю вас, можете говорить вполне открыто, это проверенная линия.

«Вот это как раз мне и нужно…», – подумала Алина.

– Верховцева Алина Сергеевна, помощник прокурора города Химки. Можно просто Алина, мы с Мариной почти сверстницы.

– Очень приятно, Алина. Мне Марина рассказывала о вас и о вашем друге, на вечеринке. Забавный молодой человек, если он так смог заинтересовать мою Мариночку, – голос собеседника добрел и смягчался с каждой фразой, с каждым словом. – И так, продолжим, что у нас по делу…

– Миша, его зовут Миша, обнаружил тайник заместителя начальника горотдела милиции, майора Швайнина. В тайнике, предположительно, какие-то служебные или секретные документы, или компромат на кого-то, на кого конкретно я не знаю…

– Швайнин, знакомая фамилия. Продолжайте, пожалуйста.

– Я с Мишей лично не говорила на эту тему, не успела. В этот день его арестовали по надуманному обвинению. И арест организовал Швайнин. Информацию, Миша, передал небольшой запиской. Местонахождение тайника проверили. Всё подтвердилось. В тайник не заходили. Во время проверки места тайника, туда явился сам хозяин. Зафиксировано свидетелями. Простите, генерал, а ваше имя отчество, как?

– Это вы меня простите, не назвал себя. Я Алексей Александрович, я для Мариночки дед, но у нас так принято, она называет меня папой. Не удивляйтесь пожалуйста, так сложились семейные обстоятельства.

– Алексей Александрович, мне Мишу вытаскивать нужно… Помогите, – в голосе Алины проскользнула нотка отчаянья, и девушка чуть не сорвалась в плач, но усилием воли сдержалась.

– Не отчаивайтесь, Алиночка. Не оставим мы вашего парня без внимания. Где его держат, вы знаете.

– Здесь в Химках, … в ОВД, … в КПЗ… одиночной.

– Ну, это уже, что-то. Не волнуйтесь. Если он настоящий мужчина, до утра потерпит. А я, со своей стороны приму необходимые меры. Есть у меня такая возможность… Вы сейчас дома…

– Да я сейчас у родителей дома.

– А Мариночка ваш телефон знает.

– Нет. Мы как-то не успели обменяться телефонами. Я сейчас, что бы позвонить, ваш телефон у нашей общей подруги спрашивала.

– Давайте, говорите, я запишу…

– Моя квартира в Химках на Юбилейном: 572-…-… , здесь, у родителей: 572-…-…, и рабочий 568-…-…

– Записал. Ещё раз говорю, не отчаивайтесь Алиночка, не накручивайте себя по пустому. Если он настоящий мужчина, а он настоящий мужчина?

– Да! Очень, очень настоящий!

– Тогда всё будет Хо-ро-шо! Я поговорю где надо… С вами свяжутся. Уже завтра, свяжутся. С Маринкой будете разговаривать?

– Да, нет! Передайте ей спасибо… за понимание. И вам большое спасибо! До свиданья.

– До свиданья, Алина.

Но не накручивать себя и не переживать, у Алины, не получалось. Светка спит, здоровый девчачий сон. А она: и спать ложилась, и вставала, что бы походить по комнатам, и опять ложилась, и „валерьянку” пила, и читала, и писала, а заснула только под утро, сидя за столом…

2 февраля 1975 года, раннее утро,

Московская обл. г. Химки, ул. Победы, д. 2.

Воскресное утро… Мама встала. Скоро отец приедет с Ленинградского вокзала. Надо бы встретить. Заварить чай, сварить овсянки. Верховцев старший очень уважает овсянку. Аристократа из себя, блин!, корчит. А разматериться может так, что у матёрых уголовников „уши вянут”. Ну и пусть, он самодостаточный, он успешный, а она его любит, любит и уважает. А, что ещё нужно для долгой и счастливой семейной жизни… Только дети. Счастливые здоровые дети. И, тогда, всё будет ХО-РО-ШО!

Мама Даша заглянула в девичью комнату. Светка спит, раскидав по полу одеяло и подушку, вытянувшись во весь рост… как всегда. А Алина, … она, что так и не ложилась. Сидит за столом, голову сложив на руки… спит. Мама приподняла голову дочери.

– М-м-м… – замычала во сне Алина.

– Давай, перекладывайся, – ласково сказала мама, и помогла встать девушке.

До кровати два шага. Алиночка улеглась и свернулась калачиком. «Да, уж! Не простой день у моей девочки выдался, – подумала мама, – И ночь не спала, видно, не могла уснуть».

Тут взгляд матери скользнул по столу, а на столе несколько исписанных листов. Зачёркнуто, перечёркнуто, опять написано… Похоже на стихи… Ещё в школе Алина не плохо писала стихи, но потом забросила. А тут, надо же, опять. Мама взяла верхний листок и прочитала:

Сумрак, лампа, книга на коленях,

Кресло, плед и комнаты уют.

Мысль ушла и думать я не смею,

То пугаюсь, то любовью греюсь.

Диалог сама с собой веду.

И чего же я, тогда стеснялась?

Смешно вспомнить, как тайком с ним на свиданье шла,

Я молвы людской тогда боялась,

Словно быть взрослее испугалась,

Вот какой я глупою была.

Пусть мы скрыли наши отношенья.

Может быть я в этом неправа,

Но его терпенье и прощенье,

Разогнали все мои сомненья.

Смысл для своей жизни в нём нашла.

Он такой, такой весь необычный,

Взрослый и пугающе большой.

Свой он, не чужой, но не привычный.

Надо же. Мой мальчик! Личный!

Он домашним стал мне, как родной.

Есть уверенность, что Мишка меня любит,

Он как рыцарь безупречный мой.

Он простит, он стерпит, не осудит,

Только пониманье ужас будит –

Как бы не разрушить всё самой.

Не пойму, что он для меня значит,

И что есть моя к нему любовь.

Греет мысль, что любит меня мальчик.

Пусть не думая о том, что будет дальше,

Улыбаюсь счастью вновь и вновь.

Мама Даша прочитала, а прочитав, всё поняла, всё вспомнила, и прослезилась.... Взгляды, полунамёки, недосказанные паузы и двусмысленность сказанного… И чего стоили слова этого мальчика: – «Разрешите мне называть вас Мама – «мама-Даша». Жаль, – подумала мама, – жаль, что не видела я в этот момент глаза Алиночки. Мне бы уже тогда было бы всё ясно…»

2 февраля 1975 г., 07:30.

Московская обл., г. Химки, ул. Гоголя, д. 6, КПЗ в ОВД.

Утро в камере было сырым и зябким. А ещё очень жёсткие нары. Матрас, стоптанный до состояния тряпочки и дырявое, вонючее одеяло. Хорошо хоть у меня не отобрали верхнюю одежду.

По коридору камер загремела металлическая посуда. Завтрак. Как тут говорят местные сидельцы: „хавчик”. А кормят здесь не очень…, и это ещё мягко сказано. Обед я не смог по достоинству оценить, пронесли мимо. Так сказать, на довольствие ещё не поставили. А на ужин была вода, в которой когда-то варилась картошка, и это эксклюзивное блюдо называлось картофельное пюре. Возможно, к нему должна была прилагаться котлета, но где она…, об этом история умалчивает.

Завтрак был не на много лучше. Ячневая каша на воде в состоянии жиденького супчика, кусочек, грамм на пятьдесят, белого хлеба и расплывшаяся капелька масла, размером, чуть больше ногтя, и коричневая тёплая жидкость, именуемая чай. Ну, что ж, завтрак прошёл в дружеском одиночестве. Теперь можно подумать о насущном, и о перспективах…

На удивление, приступ волнения был у меня только в первые минуты появления в школе наряда милиции. Но это быстро прошло, как только я увидел в окне класса лицо Светланы. Такое красивое, но серьёзное и сосредоточенное. Её жест, понятный только мне. И в этот момент, что-то мне подсказало: – «Мишка, всё будет хорошо!», возможно, так во мне говорит интуиция. Спасибо ей за это. А то первой мыслью у меня было, рвануть сразу, немедленно, податься в бега. „Запасной аэродром”, слава богу, у меня есть, но, что будет дальше? Всё начинать заново…, или быть вечным скитальцем… Нет, надо бороться. Сбежать я в любой момент смогу. Посижу, … пока!

Чуть больше, чем через час меня вывели из камеры. Никакой скидки, что я малолетка, только наручники не одевали.

«На выход». – «Руки за спину». – «К стене». – «Повернулся». – «Вперёд». – «Стой». – «К стене». – «Вперёд». – «Влево»». – «Направо». – «Стой». – «К стене». – «Заходим».

Кабинет. За столом сидит мужчина, от тридцать и старше…, в изрядно потасканной прокурорской форме, погоны как у капитана, пишет. Демонстративно игнорирует моё присутствие. Сесть не предложил. Сажусь сам. Никакой реакции.

– Фамилия…

Я молчу, молча смотрю на него. Он недоумённо поднимает на меня глаза.

– Фамилия, – повторил он.

– Чья, моя. А ваша… – «…так тебе. Думаешь перед тобой малолетка, которого можно, вот так, запросто, сломать».

– Перед тобой старший следователь по особо важным делам юрист первого класса Аристархов Вениамин Игоревич. А ты Миша Петров находишься на официальном допросе у следователя. И прошу отвечать на вопросы по существу. Ясно!

Интонация голоса у этого… возрастала, возрастала и к концу, к слову «Ясно!», дошла до истерического крика. «Он такой псих несдержанный, или это у него такая клоунада передо мной, – подумал я. – Ну, что ж, подёргаем этого тигра за усы».

– Нет, не ясно, – спокойно сказал я.

– Что тебе не ясно, – удивлённо, но спокойно спросил он.

«Ага! Значит ты ж клоун! Цирковой номер передо мной тут разыгрываешь!»

– Первое… Мне не ясно, что я здесь делаю, почему я здесь нахожусь? Второе… в качестве кого я должен отвечать на ваши вопросы. И третье… Я разве в городской прокуратуре есть должность следователя по особо важным делам?

«О! Есть!» – На его розовых щёчках и красной шее появились белые пятна. – «Что, когнитивный диссонанс?» – я с большим трудом сдержал нахлынувшую волну радостного удовлетворения. – «Всё! Я тебя просчитал… Так выходит, вы болван – батенька», – сказал я себе.

Следователь примерно минуту хватал воздух открытым ртом, а потом захлопнул открытую папку и сказал:

– Слушай сюда, Миша Петров. Ты влип в очень нехорошую историю. Есть ситуации, когда нужно…, жизненно необходимо, опустить голову вниз и пройти мимо. А если влип, то сиди и чирикай, только то, что тебе разрешат. Сейчас я отправлю тебя обратно, в камеру, а ты посиди и подумай. Ясно!

– Нет! Не ясно. А как же ответы на мои три вопроса…

– Хорошо. Первый, какой был вопрос.

– Что я здесь делаю.

– Сидишь. И, я так думаю, будешь сидеть ещё года три, а то и пять. Второй вопрос был в качестве кого. В качестве дурака, который оказался в ненужном месте, в ненужное время. А что касается «особо важных дел», то для тебя нет ни чего важнее, чем моё к тебе расположение. А ты его теряешь с неимоверной быстротой.

Следак замолчал, его бегающие глазки сновали всюду, кроме меня. Он никак, упорно никак, не хотел встречаться со мной взглядом.

– Когда я увижу тебя следующий раз, надеюсь, ты будешь намного покладистей. Не будешь хамить и задавать лишних вопросов. Потому что от меня сейчас зависит, как и где ты будешь сидеть. И сколько, ты будешь сидеть, тоже зависит от меня.

Следак нажал кнопку под столешницей.

– Уведите, – скомандовал он.

Выводной тот же, маршрут тот же, только в обратном порядке. Вот только камера другая…

2 февраля 1975 года, 09:40,

Московская обл. г. Химки, ул. Победы, д. 2.

Бессонная ночь сказала своё. Алина проспала всё утро. Полусонной, растрёпанной она вышла на кухню…

– Доброе утро, – сказала Алина.

Светка сидела за столом и чистила морковку. Почищенная картошка и лук уже лежали в мисках на столе. Мама готовила обед.

– Доброе… – сказала мама. – Овсянку будешь… – спросила она, улыбаясь кончиками губ.

Алина сморщилась, как будто ей предложили лягушку.

– Ладно, ладно. Вон твои любимые сардельки сварены.

Света подвинула свою стряпню, давая место для Алины.

– Папа приехал, – буднично спросила Алина, намазывая маслом хлеб.

– Приехал, позавтракал и уехал, – ответила мама, шинкуя капусту.

– Как? А как же… – Алина напряглась так, что готова была прямо сейчас куда-то сорваться и бежать.

– Не волнуйся так, – мама оторвалась от своего занятия и повернулась к дочери. – Я ему рассказала, всё что знаю, о вчерашнем. Он сказал, что вернётся к одиннадцати.

Алина облегчённо выдохнула.

– Светочка, выйди пожалуйста, мне надо с Алиной по делу поговорить, а я от плиты сейчас отойти не могу.

– Ну, мам… – Света обиженно надулась.

– Светка, – грозно сказала Алина, – так нужно, – прозвучало более мягко.

Света нехотя поднялась и направилась в свою комнату.

Мама продолжала шинковать капусту. Алина с видимым спокойствием поглощала сардельку. Молчаливая пауза затянулась.

– Ты это серьёзно, – не поворачиваясь к дочери, спросила мама.

Алина молчит. Мама прервала своё занятие и повернулась к девушке.

– Не пойму, о чём ты, – спокойно сказала дочь.

– О Мише…, о ваших отношениях…, о твоём будущем…

– Мам, о будущем разговор будет потом, а пока он сидит… нет никакого будущего.

Мама глубоко вздохнула, и продолжила шинковать капусту.

– Алиночка, мне кучу седых волос стоила твоя несостоявшаяся свадьба. Слава богу это в прошлом. Я совсем ничего не имею против Миши, но ему пятнадцать, – мама повернулась к Алине. – Пятнадцать! Даже теоретически вы сможете пожениться только через три года…

– Мам, при чём тут замужество. Я счастливой быть хочу, а не домработницей, – с надрывом сказала девушка. – Я уже счастлива… была, до вчерашнего дня. И буду счастлива, когда Миша будет свободен. И всё, мам, мне больше ничего не нужно…

– А мне нужно! … Нужно! … Мне внуки нужны… И крепкая семья для тебя.

– Внуки… – Алина ухмыльнулась, – А муж тут зачем? Самец, да, нужен, а муж… это совсем другое. Мам, открой глаза, какая из меня жена. Я через сутки кухню возненавижу, а через неделю, выть от скуки буду. А через месяц мы разбежимся. Я за это время даже родить не успею.

– Так чего ж ты парню голову морочишь?

Алина надула губки.

– Ты о нём подумай, о его чувствах. Думаешь, мужик это так: сунул, плюнул и пошёл. Ошибаешься. Подавляющее большинство из них хотят того же, жену, семью, детей. И такие мужчины тоже влюбляются, раз и на всю жизнь. Они могут всю жизнь бегать по разным бабам, а любят только одну. А если ты для него станешь той, самой единственной любимой, а тебе, понимаешь ли, оказывается, самец нужен! Подумай!!

Алина насупившись молчала.

Неприятную ситуацию разорвал телефонный звонок. Алина ринулась к телефону.

– Алло! Слушаю.

– …

– Здравствуй. Да, помню.

– …

– Куда скажешь, там и буду.

– …

– Да, я знаю это место.

– …

– Буду через тридцать минут.

– …

– Да. До встречи.

Алина положила трубку.

– Мама, – крикнула девушка, что бы не заходить на кухню и не продолжать неприятный разговор, – мне нужно уйти, не на долго, по делу. Подскажи, где моё старое пальто…

2 февраля 1975 г., 10:30.

Московская обл., г. Химки, сквер на против дома с тайником.

– Василий, ты куда смотришь.

– Алина!? Вот это да-а! Никогда бы не подумал…

Алина пришла на встречу к Василию, одевшись в старое драповое пальто, немного коротковато, но для предстоящего дела сойдёт.

– Алина, тебя и не узнать. Но не так надо…

– Это как.

– Я тут фуфайку, ватные штаны и другие причиндалы дворничихи принёс.

– И как…, где я переоденусь…

– А где дворники переодеваются, в дворницкой. Идём. Я покажу.

Через десять минут участковый Васильилич и новоиспечённая дворничиха, как положено с лопатой, шли через двор к дому с тайником, в подвал…

– Перед входом я буду громко тебя отчитывать, – тихонько инструктировал Алину участковый, – не обращай внимание, так надо.

В подвале Васильилич достал фонарик, второй передал Алине. По описанию месторасположения, данного мальчишками, они шли по лабиринтам подвала, прямиком к заветной двери. У двери, участковый передал свой фонарик Алине:

– На, свети…

Васильилич достал связку крючков, отмычек и каких-то ключей, и стал подбирать подходящий, чтобы открыть дверь с надписью: – «Водоколлектор». Через десять-пятнадцать минут таких мучений участковый, всё-таки, открыл замок.

– И как эти ворюги так быстро отмычками работают, не пойму…

С замочком-контролькой справился за пару секунд. Вошли. Обычное помещение, где трубы, вентили, задвижки и что-то, касающееся толи водопровода, толи отопления, толи канализации.

– И что дальше.

– Миша писал, тайник в электрощите за приборной панелью. Вон, смотри, там какая-то штука на стене.

– Да, это электрощит, идём…

– Стой, Миша говорил, что там может быть какой-то маячок с секретом.

– Посмотрим.

Подошли к электрощиту. Участковый, освещая фонариком, стал его рассматривать. Внимательно, сантиметр за сантиметром.

– Так, есть. Вот смотри волосок, это щетина от кисточки, прилипла к краске. Видишь, щетинка приклеилась к раме и если нормально открыть и просто закрыть, то её кончик будет прижат дверцей, а этот находится поверх дверцы. Это и есть „маячок”.

Электрощит, так же был закрыт замком-контролькой. Участковый аккуратно вытащил листочек вставленный в замок и открыл его. Приоткрыл дверцу на пару сантиметров и, через щёлочку, стал изучать внутреннее пространство. Так же, сантиметр за сантиметром. Потом присвистнул, отстранился и сказал:

– Алина! Оставь мне фонарик и выйди…, как можно дальше. А лучше, вообще выйти из подвала.

– А что так?

– Возможно здесь сюрприз пострашнее волоска. Так, что выйди, ну хотя бы за дверь.

– Не выйду! Я тебе светить буду. Ты не сможешь и светить, и открывать. Делай, что надо.

Васильилич вздохнул, – «она права», – подумал участковый, повернулся к щитку и стал развинчивать приборную панель. Отвинтив два правых винта, он аккуратно отодвинул лист приборной панели и просунул под него руку. Поковырялся…

– А теперь точно отойди, мне сейчас и свет не нужен. … Выйди за дверь! – рявкнул он.

Алина подчинилась.

Участковый аккуратно раскрутил проволочку за приборной панелью, а потом провернул панель так, что она открылась как дверца. Фонариком посветил внутрь…

Через минуту Алина услышала голос участкового:

– Алина, заходи…

Девушка подошла.

– Вот, смотри какая штука…

Васильилич держал в руке круглую зелёную штуковину, которую Алина тут же узнала. То, что видела неоднократно, но только на картинке, на занятиях по военной подготовке, … граната.

– Это не наша, это натовская, – сказал участковый, любуясь гранатой, как ребёнок новой игрушкой. – Видишь, запальная трубка не круглого сечения, как у наших гранат, а прямоугольного. Эта граната шарообразная, а наша вытянутая, как лимон, потому и „лимонка” называется.

– Она и сейчас опасна, – с некоторым ужасом в голосе спросила Алина.

– Сейчас… нет. Чеку я вставил и усики разогнул. Не опасна. Но вот обратно, в щиток, мне так же не поставить. Придётся к специалистам обращаться.

– Ладно. Я уже сообщила, куда надо. Давай смотреть, что так этот „Швайн” охраняет.

Алина осветила внутреннее пространство ниши. Там были папки, картонная коробка и несколько флаконов с какой-то жидкостью. Одна из папок лежала первой. Было понятно, что её принесли только что. Алина достала её и раскрыла…

Теперь, чуть не присвистнула она, а на её лице просияла радостная и ехидная улыбка.

– Алина! Оттуда ничего нельзя доставать. Не исключено, что там может быть второй сюрприз.

– Да, да! Ничего. Вот только, эту папку. Это недостающие материалы по нашему делу. В том деле, что в ОВД „липа”. Швайн их подменил, а настоящие, спрятал. Я забираю эту папку, вот теперь я Швайна порву…

– Тогда уходим. Вот только всё закроем и вернём в исходное состояние.

2 февраля 1975 г., 12:10.

Московская обл., г. Химки, ул. Гоголя, д. 6, кабинет зам.начальника ОВД.

– Ты в какую камеру его посадил, – спросил Следак у Мента, отставив свой стакан.

– К Грине… Проверенный жлоб…, здоровый, а ещё и мозгоклюй п… (хороший). Я и пацанов не слабых к нему подогнал.

– Это не его ли вчера с этапа сняли.

– Его. Ему по… (всё равно), где срок мотать. А для него это развлекуха.

– И сколько времени надо, чтоб рога обломать.

– По разному. От пары часов, до … бывает и недели мало.

– Нет у нас недели.

– Сам знаю. Ладно, сколько уже, – Мент посмотрел на часы. – Сейчас в камеры обед понесут, там и узнаем, что и как.

Мент нажал кнопку вызова. Меньше, чем через минуту в кабинет вошёл здоровенный красно-мордый старшина.

– Алексееич, посмотри, что в четвёртой. Не пора ли клиента выручать.

– Там договорённость есть, Грин знак подаст.

– Ты всё равно на раздаче посмотри.

– Есть…

– Иди.

Там же, спустя пятнадцать минут.

– Тук, тук, тук… (cтук в дверь)… Разрешите…, – старшина украдкой заглянул в кабинет Мента.

– Входи. Чего тебе, Алексеич…

– Там… это… этот… пацан… он… э-э-э…

– Что, что с пацаном… – испуг проскочил на лице у Мента.

Следак, не говоря ни слова, стал спешно надевать прокурорский китель. Алексеич, освоившись, заговорил более внятно:

– Там в четвёртой, этот пацан, ýрок дрючит, строевыми занятиями …

– Чево!? – в один голос воскликнули Мент и Следак.

Расталкивая друг друга они рванули на выход. Меньше чем через минуту все были у четвёртой камеры. По пути к ним присоединились ещё несколько любопытных сотрудников…

– Ну, чего там… – спросил Мент у караульного.

– Тихо там, хавают, наверное…

– Чего хавают…

– Так, обед принесли.

– Открывай, – скомандовал он.

Караульный, как это и положено, сначала заглянул в дверной глазок и, погремев ключами, открыл дверь…

Стандартная восьмиместная камера, слева и справа по четыре железные двух ярусные кровати, по середине, в проходе, стоит длинный дощатый стол с прикрученными к нему лавками. За столом сидели пять разномастных сидельцев, шестой, самый молодой, но высокий парень сидел во главе стола, вытянув ноги вдоль лавки. На столе перед ним стояла банка кабачковой икры. На единственной фаянсовой тарелочке аккуратными колечками ровным веером лежала нарезанная краковская колбаса и порезанный на четвертинки солёный огурец, а ещё, открытая банка сгущенки, начатая пачка печенья «Артек», и горка разных конфет. Перед остальными сидельцами, на столе стояли стандартные алюминиевые тюремные миски с пародией на гороховый суп.

Как только в камеру зашёл первый же „сотрудник” пятёрка сидельцев подскочила и выстроилась в одну шеренгу по ранжиру, как на строевом смотре. Шестой сиделец, молодой парень, как сидел, так и остался сидеть – это был я.

«Ровняйсь! … Смирно!» – скомандовал правофланговый, самый высокий сиделец, со свежим фингалом под правым глазом и огромной набухшей шишкой в середине лба.

Отдав команду, он сделал два чётких шага в сторону Мента, и доложил:

– Гражданин начальник, в камере номер четыре производится приём пищи, личный состав на месте, больных нет, отсутствующих нет. Смотрящий за камерой осуждённый Гринёв, статья сто сорок шесть¹. – Доложил и, сделав шаг в сторону, отступил, пропуская начальника.

Примечание автора.

¹Статья 146 УК РСФСР от 1960 г. Разбой.

Немая сцена…

Первым очнулся Следак.

– А тебя, что построение не касается, – спросил он, слегка согнувшись, заглядывая мимо строя на меня.

Я медленно потянулся за кружкой с чаем, потом потянул к себе печеньку, и:

– А я допризывник, – и лениво растягивая, добавил: – ма-ло-лет-ка.

Мент вышел вперёд, скривил недовольную рожу, окинул взглядом всех в камере, с большим усилием не задержал взгляд на мне, и:

– Всем вольно. Продолжить приём пищи. Гринёв на выход…

2 февраля 1975 г., 12:35.

Московская обл., г. Химки, ул. Гоголя, д. 6, кабинет зам. начальника ОВД.

– Ты что совсем ох…, что это было.

– А ты, гражданин начальник, на горло не дави. Ты чо базлал, шо клиент фраер малолетний, здоровый, но молодняк… А его как в хату к нам привели, он без базара мне в рог так п…нул, … во… секи. Пока я в отрубе был, кореша цинканули, шо нам в хату коня закинули. А там прогон. И не лажа, а конкретный, с воли. От таких авторитетов, шо даже слышать страшно.

– Ты, что несёшь, какого коня, какой прогон. Тебя нах… (для чего)с этапа сняли, что бы ты в отрубе валялся?