Дмитрий Владимирович Бортник Дело для двоих. Хроники Воина Силы. Книга 1

– Да, – на выдохе, произнесла Алина.

Помолчали.

А я тоже решал проблему, говорить, или не говорить. Выстраивал в голове логические цепочки, аргументы – „за” и „против”, расставлял приоритеты. И решил: – говорить правду, только правду, но не всю…

– Алина, а теперь выслушай мою маленькую тайну, ну или большую, это как посмотреть. Я надеюсь, ты примешь правильное решение, как поступить.

Девушка, самым серьёзным видом смотрела на меня. Хорошо, что она привыкла к моим выходкам, не истерила, не ныла, типа: – „Мишка! Ты кто?”. Теперь она готова была меня слушать и слышать.

– Медаль «За спасение от подонка» можешь вручить мне. Но я не геройствовал, я действовал по обстановке, и всё вышло, совершенно случайно.

– Ты-ы-ы!!

– Я, – сказал чётко и коротко, и поднял глаза на Алину, что бы увидеть её взгляд, её выражение лица, её реакцию.

Удивление, изумление, но не было ни страха, ни негодования, ни ненависти, ни осуждения. И это придало мне уверенности, для дальнейшего разговора.

– В тот день я, как всегда, бегал по парку. У меня каждый день утренняя пробежка. А парке я увидел, как кто-то схватил в охапку девушку, придушил её, и потащил в дворницкую. Я побежал туда, догнал и с разбегу, со всего маху, ударил мерзавца кулаком в бок. Я не ожидал, что эта тварь окажется такой „хлипкой” и „отбросит копыта” с одного удара. Дворник завалился на меня и пока я выбирался из-под него, девушка убежала. Только рукавички и шарфик её остались на снегу. Поднялся, проверил пульс, дворник мёртв, а я стою над ним, и в руках женские рукавички и шарфик, а вокруг никого. Что мне делать? И я ушёл. Точнее, как ни в чём не бывало, продолжил пробежку. Всё…

Я замолчал и уставился на Алину. А она, как заворожённая, смотрела на меня, и в тоже время, сквозь меня.

– Да, – вырвалась она из своих мыслей. – Правильно! Ты правильно сделал. Всё правильно. Если бы остался, если бы признался, то, наверное бы замордовали допросами, и в школу бы сообщили. И из комсомола бы попёрли. Это как минимум… Не любят у нас благородные поступки, и разбираться не любят.

Алина помолчала, обдумывая.

– Ты, Мишáнька не волнуйся, тебя никто не видел, я это очень тщательно проверила. Всех построила, что бы всё, всё, всё обыскали, опросили и запротоколировали. Так я и трупы тех девушек нашла. А на дужке кровати этого мерзавца отпечатки пальцев одной из девушек, а на бутылке, которой он убил другую девушку, отпечаток его пальца. Жаль у меня это дело забрали. Ведь это могло быть моё первое расследование убийства. (Пауза.) Ой! … Мишáнька! Прости! Я дура! Сыскная дура! Я ещё не въехала что это ты… Болтаю лишнее… Мишáнька! Прости!

– Ну вот! Ты впервые назвала меня – Мишáнька! Только самые близкие мне люди…, только мама, и ещё Светка называют меня – Мишáнька. А теперь и ты…

– Мишáнька, милый мой!

Мы потянулись друг к дружке.

(А дальше, между нами, было всё как обычно…)

26 января 1975 года, 13:20

г. Москва, пустой зал в кафе, точное место не важно.

(Разговор на английском языке.)

– Что? Ты что-то узнал? – заговорил первый неизвестный мужчина, высокий, плечистый, хорошо одетый во всё импортное, условно назовём его Иностранец.

Хоть и говорил он чисто, с кембриджским произношением, но как-то старомодно, так, как говорили бы при дворе в девятнадцатом веке. А вот его собеседник, круглолицый, ниже среднего роста, плотный, коренастый, одет в лёгкое драповое пальтишко, типа «Большевичка», чёрную кроликовую шапку-ушанку и ботинки «Скороход», своей внешностью походил на простого работягу с соседней фабрики. Лицо этого „работяги”, чем-то походило на Евгения Леонова в фильме «Джентльмены удачи». Так и хочется сказать такому: – «Сан-Саныч, гани червонец, пажаласта, а то керасинка савсем худой, пажар может быть – аднака». Значит, и я назову его – Доцент. И говорил Доцент, с явным, устойчивым акцентом, похожим на славянский. А иногда, в его речи, проскакивали даже русские слова.

– Только адрес парня и его подружки.

– Так ты его, всего лишь, до дома довёз? И отпустил! Просто взял и отпустил?

– Ты видел его фактуру, такого голыми руками не возьмёшь. Ты говорил, что он набрался сверх всякой меры, а он трезвый как стёкла очков вашего Лорда. Хотя даже стёкла у Лорда бывают пьянее этого парня.

– Не может быть, он выпил вместе со всеми почти две пинты джина. Нет уж, пожалуй, даже больше двух. А ты говоришь – трезвый.

– Говорю, трезвый был, – с напором и угрозой в голосе произнёс Доцент. – А вот его женщины, как говорят эти русские, „в хлам” (сказал по-русски). А какая силища у него в руках… Ты бы видел, с какой лёгкостью, и как нежно, он нёс свою девушку из машины в дом. Нёс легко и заботливо как маленького ребёнка. А ты говоришь – взять. Здесь по уму надо поступить. И ещё, брать надо двоих одновременно, а то одного возьмём, а другого спугнём и, тогда всё станет намного сложнее. Ты узнал, чья она дочь?

– Какого-то очень важного человека, из какой-то „конторы”. Большой человек, значительный …

И Иностранец, для пущей важности, поднял указательный палец вверх. Доцент только поморщился.

– Что может быть значительного в этой среде. Папаша, какой-то мелкий партийный босс или зажравшийся чиновник, а девка, такая же „потаскушка” (сказал по-русски), как и все русские бабы.

– Отнюдь! Ты ошибаешься, мой друг. Они все там далеко не простые… Например: отец хозяйки квартиры, Хелены, очень большой пост занимает в Министерстве культуры.

– В министерстве культуры, в министерстве культуры, – передразнил Иностранца Доцент. – Вот если бы в Министерстве обороны… Тут я понимаю. А эти актёришки: – паяцы, клоуны. И такие же у них девки: шлюхи, проститутки, подстилки, б…дюжки (последнюю фразу сказал по-русски).

– Ага, вот как раз о девушках. Вчера я слышал, как они договаривались встретиться в ближайшее время. Вместе со своими парнями.

– Вот это уже интересно! С этого момента давай по подробнее…

27 января 1975 г., 10:30.

г. Москва, площадь Дзержинского, д. 1.

По давно заведённому правилу рабочая неделя председателя КГБ начиналась здесь, в главном здании, (по старому) на Лубянке. Но никто и не догадывался, как не любил он это здание. И особенно свой кабинет. По условиям безопасности, с давних времён так заведено, что окна всех больших руководителей в этом здании выходят во внутренний двор. Мало того, что стены кабинета давят своей помпезностью и монументальностью, так и вид из окна открывается очень даже удручающий.

«Ну, хоть полдня здесь, а дальше в Кремль. Там и кабинет по просторней и вид из окна более позитивный», – думал так Юрий Владимирович.

На столе зазвенел телефон внутренней связи.

– Слушаю, – сказал Андропов, хотя он и так знал, что звонит его дежурный порученец, доложить, что генерал-майор Трохин прибыл и ожидает приёма. Это он сам его вызвал, это он сам, с нетерпением, ожидает этой встречи. – Да, пусть войдёт.

В кабинет вошёл коренастый, среднего роста мужчина, на вид, около шестидесяти лет, с пышными „будёновскими” усами и густой седой шевелюрой на голове, в форме генерал-майора КГБ. Вошёл, сделал два чеканных шага „по военному”, вытянулся по стойке „смирно”, и доложил.

– Товарищ председатель Комитета государственной безопасности, генерал-майор Трохин, по вашему приказу прибыл.

– Здравствуйте, Алексей Александрович, – председатель вышел из-за стола и протянул, вошедшему, руку.

– Здравствуйте, Юрий Владимирович.

– Присаживайтесь, Алексей Александрович, разговор у нас будет долгий, обстоятельный, – голос председателя приобрёл умеренный, располагающий тон. – Сейчас нам чайку принесут, и начнём.

Председатель и генерал расположились друг напротив друга за большим, вытянутым в виде вертикальной палочки у буквы „Т”, столом. Ординарец не долго заставил себя ждать. Чай, в огромном фарфоровом чайнике, на блюдце тонкими ломтиками нарезанный лимон, плошка с мёдом, тёмным, „таёжным” и вазочка с пряниками и сушками. Председатель сам налил гостю в чашку ароматный чай, по запаху кажется „Цейлонский”, понимая, что гость, хоть и генерал, но всё равно, немного робеет в этом кабинете.

– Сахар, мёд, лимон, это вы уж по вкусу, Алексей Александрович. Не часто мы встречаемся, не знаю ваших предпочтений.

– Спасибо, я чай люблю с мёдом, в прикуску.

– Да. Медок хорош. Его нам в этом году Алтайское управление предоставило. Вы ведь там бывали, – председатель, украдкой, поверх очков, посмотрел на собеседника.

– Нет, на Алтае я не был. Я в конце пятидесятых, курировал экспедиции Московского железнодорожного института в Восточную Сибирь, северо-восточнее Байкала. И именно тогда побывал в Забайкалье, всего один раз.

– Как вы только ухитрились убедить то руководство МВД и КГБ в необходимости присмотра за этой экспедицией.

При этих словах генерал напрягся и посерьёзнел.

– Я всё писал в своей докладной, – генерал попытался встать, что бы придать своему ответу официальный тон, но председатель, жестом, не терпящим возражений, удержал его на месте. – Я уверен, в архиве она сохранилась, и там всё убедительно расписано. Можно поднять документы и проверить.

– Вы не горячитесь, Алексей Александрович, никто вас не упрекает и не осуждает. Я, просто, подвожу нас к теме нашей предстоящей беседы. Появились некоторые обстоятельства, требующие уточнить цель и исход этих экспедиций. Даже если некоторые моменты будут касаться личных мотивов, то теперь, в сложившихся обстоятельствах, никто и никак не может принести вам каких-либо неприятностей. От себя, я уверяю, что личные мотивы останутся только в этом кабинете, и только между нами. Я же прошу вспомнить всё подробно, с самого начала, – председатель внимательно посмотрел в глаза собеседника и, увидев, что он успокоился, сказал: – Прошу.

Генерал Трохин посмотрел в свою чашку, взял ложечку, помешал чай в чашке, отпил маленький глоток и начал:

– Я считаю, что всё началось намного раньше. Первый экстраординарный случай произошёл у меня в конце мая сорок пятого, я тогда только прибыл в Берлин из Москвы после обучения на специальных курсах академии Генерального штаба. И был назначен старшим офицером СМЕРШ в специальную розыскную группу. Однажды, по служебной необходимости, мы прибыли в городок Либерец. Это Судецкая область Чехословакии, тогда она входила в состав Рейскомиссариата. Там к нам обратилась группа местных жителей, они видели на развалинах монастыря, в котором при немцах находилось какое-то сверхсекретное учреждение, его главного охранника и надзирателя. Мы задержали человека, который после проверки, действительно оказался начальником внутренней охраны оберштурмфюрером СС Кнауффом. При аресте у этого „обера” в руках были сверхсекретные документы, проливающие свет на деятельность фашистов. Как оказалось, это учреждение, была специальная лаборатория, в которой фашисты ставили опыты над психикой и сознанием человека. Как потом специалисты рассказывали, что там, согласно документам и отчётам, очень успешно практиковали гипноз и другие паранормальные опыты над сознанием человека. Могли так загипнотизировать, так психологически обработать любого, что он мог сделать всё. По команде убить любого, а потом забыть об этом, запрограммировать совершить любое действие и даже самоубийство. Мы тщательно обыскали все развалины, всё найденное передали специалистам. Они всё записывали, осматривали, отсортировывали, то, что относилось к секретной лаборатории и опытам, отдельно; то что принадлежало монастырю: библии, церковные книги, псалтыри там всякие, так же переписывали, и под роспись передавали местному настоятелю. За что он нам был искренне благодарен. Лично мне он, под конец нашей миссии, подарил две старинные книги. Он сказал, что они очень древние, но к монастырю не имеют никакого отношения. Как эти книги оказались среди развалин библиотеки, он не знал. «Возможно, – сказал он, – что это книги каких-то язычников, или того хуже, сатанистов, но никак не христиан. Там, в книге такие угрожающие кабалистические знаки…, так что, заберите их себе». Для верности, мы составили даже обоюдный документ, в котором зафиксировали факт добровольной передачи в дар этих книг. Документ у меня есть, могу при необходимости показать.

Трошин приостановил свой рассказ, из плошки переложил в розетку немного мёда, попробовал, отхлебнул остывший чай и продолжил:

– Второй сверхестественный случай произошёл в июле, я тогда командовал оперативной группой занимающейся обеспечением подготовки и проведения Потсдамской конференции. Однажды, пропали все секретные документы, подготовленные для высших лиц государства. Они хранились в здании Советской миссии, где было полным-полно охраны. Документы пропали самым невероятным образом. Все охранники, дежурившие в эту ночь в этом здании, вдруг впали в ступор. Все, одновременно. Они стояли застывшие на своих постах, на своих рабочих местах и с удивлением, нет, не с удивлением, а даже со страхом смотрели перед собой. Они не реагировали ни на какие раздражитель, даже на звук выстрела, ни на боль, ни на что. А через сутки, в нашу комендатуру мальчик-немец принёс записку: – «документы находятся, там-то…». По указанному адресу стояла армейская машина, грузовик, за рулём сидел солдат, такой же „замороженный”, а в кузове лежали все документы из секретного архива. Но, по ходу конференции, стало понятно, что американцы очень много знают. На большинство наших вопросов и аргументов они подготовили свой ответ. А вот охранники, которые впали в ступор, стали отходить только на третьи или четвертые сутки. И то не все. Некоторые так из этого состояния и не вышли, умерли от истощения. Но никто, из выживших, ничего не помнил. У подавляющего большинства были расстройства психики в разной степени. Вот тут я и подумал о результатах деятельности этой секретной лаборатории немцев. И, что скорее всего, случай с пропажей документов, это дело их воспитанников. Все свои соображения я доложил командованию, но получил устный выговор. Сказали: «ты уводишь следствие от дела о халатности, и о неисполнении служебных обязанностей, в какие-то сверхестественные дебри». А в конце сорок пятого года, примерно в ноябре, из агентурных источников поступило сообщение, что в нашем тылу, в нашей Советской зоне действует офицер разведки армии США, Пол Ньюман. И, пропажа документов, это его рук дело, он организатор, а может и исполнитель множества подобных акций, не поддающихся логическому или научному объяснению.

– Я думаю, дело о пропаже документов в нашем архиве имеется, давайте я запишу подробнее, даты, фамилии, – Андропов взялся за листок и ручку. – Найдут, почитаем, разберёмся…

После того, как подробности были записаны, Трохин продолжил:

– Эти, две подаренные мне книги, я хранил вполне открыто, в своей служебной квартире. Но дом, в котором я жил тогда в Берлине, круглосуточно охранялся специальной охранной командой НКВД. И вот, как сейчас помню, двадцатого ноября сорок пятого года, в нашем доме произошло ЧП, аналогичное делу о пропаже документов из Советской миссии в Потсдаме. В этот день, а точнее, в ночь на двадцатое, я находился на выезде по служебным делам. В то время я в Берлине был один, без семьи, и служебное жильё занимал вместе с другим старшим офицером СМЕРШ, – Ивашевичем.

– …? – председатель вопросительно посмотрел на генерала Трохина.

– Да-да! Вы правильно поняли… Так вот. В эту ночь он был дома один, сидел за столом в нашей комнате и пролистывал одну из моих книг. Как вдруг, дверь тихо открылась, и в комнату вошёл молодой парень. Парень, не говоря ни слова, выставил вперёд руку, и в упор, пристально посмотрел на моего соседа. Он это делал так, как обычно делают артисты-гипнотизёры на сцене, когда демонстративно хотят загипнотизировать кого-то. Но ничего не вышло. И тогда парень сказал: – «отдай мне эти книги, и я не убью тебя». Напоминаю, одну из книг, Пётр Иванович, в этот момент держал в руках. Ну, конечно же, он не принял слова парня всерьёз. И тогда парень, резко вскинул руку вперёд, прошипел какое-то слово, и из его руки выскочил не большой ярко светящийся сине-зелёный шар, как шаровая молния. Шар полетел в сторону полковника, а тот, как бы инстинктивно, прикрылся от шара книгой. И как только шар достиг книги, от книги в сторону парня ударил такой же сине-зелёный луч. Яркая вспышка, взрыв, грохот, Петра оглушило. А когда он пришёл в себя, то парня уже не было. Он схватил оружие и спустился вниз, к посту охраны. А там, постовой стоял в таком же ступоре, как и солдаты в Потсдаме. И никто ничего не слышал. Но в отличии от случая в Потсдаме, охранник пришёл в себя довольно-таки быстро, и без последствий. Всё списали на то, что охранник просто заснул на посту. О случае с книгой, и шаровой молнией, Ивашевичу никто не поверил, кроме меня. Я подробно расспросил его о внешности этого парня, но всё произошло очень быстро, и деталей он не запомнил. Помнил, только, что парень был молодой, не старше двадцати, высокий, темноволосый. И всё, лица он не рассмотрел.

В сорок шестом году меня отозвали в Москву, и эти книги я привёз с собой. Но, помня Берлинскую историю с книгой, в Москве, я стал держать их в сейфе, сначала в своём служебном кабинете, а потом и дома, тоже завёл свой сейф.

Моя жена историк по образованию, как раз в сорок шестом году, устроилась в Московский университет на кафедру истории народов Востока. Она показала эти книги специалистам востоковедам. Но никто из известных ей специалистов по восточным письменностям, не смог определить, даже язык, на котором они были написаны, к какому народу, или хотя бы к какой этнической группе относится тот, кто написал эти книги. Эти книги смотрели и изучали даже криптологи из нашего ведомства, и они ничего не смогли сказать. Бессмысленный набор знаков, или букв, или иероглифов, всего, в двух книгах, двести пятьдесят шесть различных знаков. Для букв и десятизначных цифр любого из известных языков это много, а для иероглифов это мало. Вскоре к этим книгам все специалисты, как-то потеряли интерес. Так они и хранились у меня дома, в сейфе, всегда закрытые. Я даже специалистам их редко показывал, а если давал, то только фотокопии отдельных страниц.

Трохин замолчал, видно было, что он обдумывает дальнейшее своё повествование. Андропов его не торопил, понимая, что сейчас, в своём рассказе, он подошёл к самому главному, самому личному моменту.

– До пятьдесят пятого года я был в …– генерал посмотрел на председателя.

– Я знаю. Я изучил вашу биографию и даже к закрытой её части. Если место действия не важно, то можно упустить эту подробность. Продолжайте, пожалуйста.

– Я вернулся в Москву в апреле пятьдесят пятого года. За время моего отсутствия дочь уже выросла, превратилась во взрослую девушку, со своими привязанностями, со своими интересами, и с молодым человеком. Этот молодой человек, как оказалось, бывал в нашем доме ещё до моей „командировки”. Он, ещё тогда, учился в университете на кафедре жены, и был одним из лучших её учеников. И не удивительно, что он, закончив университет, тут же поступил в аспирантуру. И как все говорили, подавал очень большие надежды, как историк, как специалист по этнографии народов Сибири и Дальнего Востока. Неоднократно выезжал в этнографические экспедиции, и даже возглавлял одну из них. Высокий, плечистый, красив лицом. Мои женщины дома были просто „без ума” от него. Глядя на взаимоотношения моей дочери и этого…, я потребовал от обоих перевести их отношения в официальное русло. Но вы понимаете, что перед вступлением в брак, я обязан был инициировать проверку личности будущего зятя.

Трохин опять замолчал.

– И что выявила проверка, – не выдержал Андропов, с интересом слушая рассказ гостя.

– Да ничего. Ничего противозаконного или противоречащего вступлению в брак по линии государственной безопасности. По паспорту он: Смирнов Владимир Иванович, родился 17 января 1927 года в г. Ленинграде, во время войны в блокадном городе учился в школе, числился в добровольной пожарной дружине, потом командиром отделения наблюдательного поста ПВО. С февраля сорок пятого служил во флоте. В составе Днепровской флотилии участвовал в Берлинской операции. Награждён медалями «За отвагу» и «За взятие Берлина». Комиссован по ранению в ноябре сорок пятого года. В сорок седьмом году поступил в Московский университет. При чём, на вступительных экзаменах получил все пятёрки, хотя в аттестате зрелости, были сплошные тройки. И учился с первых дней блестяще. В блокадном Ленинграде, за время войны, умерли, или погибли все его родственники. В последствии, когда я инициировал вторую, более тщательную проверку, проверяющие не нашли даже одноклассников или сослуживцев, которые бы опознали его по фотографии. И лишь однажды, уже, когда всё самое страшное произошло, один из оперативников нашёл его бывшего одноклассника. Тот, во время войны, оказался в Пермском крае в эвакуации. И вот он, не узнал по фотографии в моём зяте своего одноклассника Вовку Смирнова. А показал свою фотографию, где он с Вовкой сфотографирован на крыше Ленинградского дома, во время тушения зажигательной бомбы. И фотопортреты были совсем разные, только рост соответствовал.

Трохин опять замолчал.

– Алексей Александрович, я вижу вам тяжело даются эти воспоминания, может передохнём, – Андропов почему-то проникся искренним участием к своему гостю.

– Ну, разве, что пару минут, чай допью, и продолжим.

– Может распорядиться по горячее, что бы принесли.

– Нет, нет. Не люблю обжигаться.

Десять минут оба пили чай молча.

«А ведь он старше меня, всего на два года, – подумал председатель, – а как постарел, видать жизнь его изрядно потрепала. Конечно, он всегда на передовой, всегда в гуще оперативной работы, даже будучи в звании полковника, лично участвовал в оперативных мероприятиях. И порой, не заслуженно, получал довольно-таки суровые взыскания».

– И как, продолжим, – спросил председатель. – Давайте уточним, с чего была вызвана необходимость второй проверки.

– Всё по порядку, – отозвался генерал, было видно, что лёд недоверия в нём тронулся. – Летом, в июне пятьдесят пятого года состоялась свадьба, к этому времени, дочка была уже на четвёртом или даже пятом месяце беременности. С четвёртого месяца её беременность протекала очень тяжело, постоянные обмороки, приступы рвоты, головокружения до потери сознания. Уже с августа она постоянно находилась в больнице. У нас было так договорено с самого начала, молодые не живут с нами, а снимают себе жильё. Но, учитывая состояние дочки, всё равно, они почти всегда ночевали у нас. Однажды, я имел неосторожность, работал в своём кабинете, открыл сейф и в этот момент ко мне в кабинет зашёл Владимир. В открытом сейфе он увидел эти две книги, подаренные мне в Германии. Он, сначала опешил, остолбенел, но быстро справился с собой и больше не подавал вида, что эти книги его заинтересовали. Через пару недель, когда Мария уже была в больнице, я был на службе, а жена на работе, в дом зашёл Владимир. Ключи от квартиры у него, конечно же, были, но без нас он не должен был приходить. В этот момент, вдруг, раньше времени вернулась жена, и застала Владимира дома. Он тщетно пытался отмычками вскрыть сейф. Жена хотела разобраться, но Владимир вдруг её загипнотизировал, и под гипнозом заставил выйти из открытого окна. С четвёртого этажа.

Трохин замолчал на мгновение, но быстро справившись с собой и продолжил:

– Жена не разбилась насмерть, но сильно покалечилась. Я в этот день был на службе и не знал всей подоплёки произошедшего. Долгое время разрывался между больницей дочки и больницей жены, дома в этот период я почти не бывал. А когда Люда пришла в сознание и смогла вразумительно всё рассказать и объяснить, я рванул домой, проверить сейф. Сейф оказался пустой, книги исчезли. Владимира больше мы никогда не видели. Состояние дочки всё ухудшалось и я, так и не решился, рассказать ей обо всём произошедшем. Как мог, тянул с объяснениями, почему к ней не приходит ни её муж, ни её мама. Но однажды всё же пришлось рассказать, что её мама в больнице, очень тяжёлая травма. А про Владимира я ей соврал, сказал, что он срочно вынужден был уехать во внеочередную экспедицию. Кстати, это невольное враньё, позже, навело меня на мысль, где надо искать Владимира. На седьмом месяце беременности её состояние настолько ухудшилось, что встал вопрос о принудительном прерывании беременности. Но, пока врачи, что-то решали, что-то высчитывали, Маша впала в кому. А через сутки наступила клиническая смерть. И тогда, чтобы спасти хотя бы ребёнка, с моего согласия, сделали кесарево. Так на свет появилась моя внучка Марина. Родилась семимесячная, хиленькая, слабенькая, но все врачи удивлялись, столько в ребёнке жизненных сил. Она росла, просто на глазах, и через три недели её вывели из специального инкубатора. За это время она прибавила около килограмма веса и почти пришла в норму, если вообще можно считать нормой её рождение.