Дмитрий Владимирович Бортник Дело для двоих. Хроники Воина Силы. Книга 1

– Дурак!

Девушка, отряхиваясь, демонстративно надула губки.

Я попытался помочь ей отряхнуться, но она только отпрянула от меня.

– Нетрож! Я сама, – и продолжила отряхиваться, хотя на её пальто не было уже ни снежинки. – Я ему кричу-кричу, а он и не слышит.

Девушка повернулась, делая вид, что собирается уходить. Постояла… Постояла, так отвернувшись, и повернулась обратно ко мне.

– Я тебе телефон дала… Твой дурацкий тюк стерегла. По всей квартире его, как дура таскала. А он даже не позвонил…

– Наташенька! Извини! Не решился я позвонить. Не решился, из-за твоей бабули. Уж больно сурово она меня приняла. Думаю, появлюсь ещё раз, так с лестницы меня спустит.

– Кто! Бабуля! За что? – девушка весело рассмеялась. – Да ладно тебе. Она у нас такая лапушка. И ты ей очень понравился.

– А я подумал, что мой трюк с «Программой КПСС» и «Материалами пленума» она раскусила?

– Какой «Трюк», ты о чём?

– Ну, тот тюк с книгами, для Николая Никифоровича…

– Так «Тюк» или «Трюк», что-то я не пойму.

– Ладно… Проехали… Ты как здесь оказалась? – я постарался сменить тему для разговора.

– Нет уж! Ты ответь, – Наташа приблизилась ко мне почти вплотную и взялась за воротник пальто, – что там за трюк ты устроил?

– Ладно! Расскажу. Только ты не обижайся. И не лупи меня сразу, – я набрал в лёгкие воздуха, как бы решаясь на тяжёлый разговор. – Я тебя ещё раньше увидел, на улице, ты от автобусной остановки шла прямо мне навстречу. Такая красивая! … Я не удержался и пошёл за тобой, проследил, узнал, где ты живёшь, но не нашёл другого способа, как познакомиться, придумал эту историю с посылкой для вашего соседа.

Пауза… Наташа зависла. Такого откровенного признания она не ожидала. Но, надо отдать ей должное, соображает она быстро.

– И что, пришёл, увидел, победил и…, не позвонил? Ты дурак или так, придуриваешься?

– Наташенька, извини, не решился я продолжать знакомство и морочить тебе голову. Я тогда, на остановке, сразу и не понял, что ты студентка. А значит старше меня, … ну этак года на два, на три… А я всего лишь школьник. Мне и шестнадцати ещё нет.

– Да ладно? – удивилась девушка. – А по тебе и не скажешь.

– Но это факт…

– И что, мальчик струсил… Или мама с большими девочками водиться не разрешает?

Я был посрамлён и высмеян. Да уж… плохую „отмазку” я придумал. Ну, что сказано, то сказано.

– Слуша-а-ай! А ты не врёшь?? – задорные и весёлые глаза Наташи смотрели прямо на меня. – Врё-ё-шь! По глазам вижу. Врёшь!

Наташа упрекала, осуждала меня, но не обидно, а весело, легко, задорно. И самое главное, она не уходила, а явно хотела продолжить знакомство.

– Не вру. Завтра же, если встретимся, я школьный дневник принесу. Других-то документов у меня пока ещё нет. Беспачпортный я!

– Ха-ха-ха! – звонко и весело рассмеялась Наташа. – Какой класс?

– Девятый.

– Комсомолец?

– Да…

– Ну, вот. А говоришь – беспачпортный!

– Ой! А я и не сообразил. Так он и сейчас со мной…

И я достал из кармана комсомольский билет, этакая краснокожая книжица, с фотографией, фамилией, именем и датой рождения.

– Вот, – я раскрыл и показал страничку с фотографией. – Похож?

– Похож… Миша… Петров Михаил Владимирович, тысяча девятьсот пятьдесят девятого года рождения.

– Ты так быстро ухитрилась прочесть… Ты ведь только одно мгновение смотрела комсомольский билет.

– И что? Мне хватило, что бы увидеть и запомнить.

– Ладно, будем считать повторное знакомство состоялось, – и я, в знак закрепления знакомства, протянул Наташе руку.

– Наташа Файберн, тысяча девятьсот пятьдесят шестого года рождения, – и девушка вложила в мою руку свою маленькую красивую ладошку, – студентка, второй курс.

Она мило улыбнулась, и я понял, что прощён.

– Ты вообще, как здесь оказалась.

– Я здесь, в МИКе учусь. Московский институт культуры. Это здесь… – и она махнула рукой в сторону домов. – Я ведь считаюсь иногородней студенткой, и место в общаге у меня есть. Там, – и она опять махнула в ту же сторону, – там моя общага. Я там прописана, вот и приходится хоть изредка в общаге появляться, это что бы не выселили. А живу я у бабули. А ты. Ты как здесь?

– У меня здесь, на Нахимова, дядя живёт. Я к нему обещал зайти, но дома его не застал. Думаю, он в гараже, гайки крутит. Но не дошёл туда. Тебя встретил. А ты сейчас куда?

– Через парк, на автобус и домой…

– А… можно… – я сделал вид, что не решаюсь её спросить.

Девушка нежно и задорно подхватила меня под руку и прижалась так, что я плечом, почувствовал её приятные выпуклости.

– Ты это о проводить?

– Да.

– Нужно! Обязательно нужно… Пойдём, … „Ромео”.

Мы, не торопясь шли через парк, к …, а я всё равно не знаю куда. Я тут первый раз иду. Наташа шла, крепко держа меня под руку, и весело щебетала. Всё рассказывала…, рассказывала, и рассказала. О себе, о семье, об учёбе, о происшествиях:

– … три дня назад, в подъезде убили соседа из тридцать девятой квартиры. Милиционеры два дня всё ходили-ходили, всё выспрашивали, кто видел…, что видел. А вчера приходил ещё один, тоже выспрашивал, но он принёс с собой ещё и фотографии. Много фотографий. Стал расспрашивать: кого я знаю из них. Там были соседи и другие жильцы этого дома. Там и твоя фотография, среди прочих была…

Оба-на! Я чуть не остолбенел! Даже шаг сбился.

«Ни чего себе, во как залетел, – подумал я. – Теперь ты, Мишка, точно в розыск попадёшь!».

– Фотографий у него много было, десятка три, – продолжала Наташа. – Он про каждого, кто изображён на этих фотографиях, выспрашивал. Соседей по именам, по номерам квартир записывал, если просто я видела кого раньше, тоже помечал, и всё записывал, записывал… Ты не волнуйся, о тебе я ничего не сказала. Ну, чтоб не подумал ты чего-то. Я ведь даже имени твоего не знала. Всё надеялась, вот позвонишь…

– Наташенька, ну, извини…

– А я ведь сразу, почему-то подумала, что ты из-за меня пришёл. Напридумывала себе…, нафантазировала… всякого. А вчера, когда Николай Никифорович из командировки вернулся, я ему твой тюк притащила, думала, что он меня пошлёт с этой коробкой. А он взял коробку, и так благодарил, так благодарил, и даже шоколадку вручил. А я расстроилась, ну, думаю, значит тебя и правда какой-то декан прислал. Значит – не позвонишь. А сейчас иду из общаги, и тут ты, собственной персоной.

– Наташа, а у тебя с подругами или сокурсниками проблем не будет. А то скажут, что связалась с малолеткой, высмеивать будут.

– А мы никому не скажем. Ты вон, какой… большой! Хи-хи… Тебя где угодно показать не стыдно, – и Наташа, застеснявшись, доверчиво уткнулась мне в грудь лицом. А я обнял девушку и нежно прижал к себе. Хорошо так стало-о-о! Уютно-о-о!

Так мы, через парк, по заснеженным тропинкам, вышли к станции Ховрино. А там и конечная остановка 188 автобуса. Распрощались мы по-доброму, почти влюблёнными друзьями. (Не сочетаемое двоякое чувство.) Я написал Наташеньке свой телефон и мы договорились созваниваться, и встречаться при всякой возможности. Прощаясь, я увидел в глазах девушки огромное желание поцеловаться, но сдержался… Не стоит мне гарем заводить.

20 января 1975 года, 18:15.

Московская обл., г. Химки, ул. Чкалова, д. 11.

Старое одноэтажное здание, толи бывший гараж, толи школьная мастерская, кирпичные стены с облупившейся штукатуркой, жестяная ржавая крыша, но совершенно новые оконные рамы и непрозрачные рифлёные стёкла.

„Сэн-сэй”, мужчина лет тридцати пяти, но изрядно потасканный, с „мастыркой” на перстах, в белом, не очень чистом кимоно, перетянутый чёрным поясом.

– Раздевайся, проходи в зал.

Ни здрасти, тебе, … ни, кто такой, или зачем ты здесь… Я остановился на входе, и ищу глазами недавнюю шантрапу, или хотя бы Вялого. В этой, не большой комнате, которую он назвал залом, устланный старым борцовским ковром, явно, не по размеру этой комнаты, изображали тренировку с десяток, разномастно одетых, пацанов. Вялого и компании не было. От тренирующихся отделился долговязый парень, чуть старше меня.

– Бош! Скинь пальто и ботинки в раздевалку, и заходи.

В моей памяти вертится один эпизод: – драка, этой осенью за зданием ДК, и этот долговязый всё пытается размахивать ногами, но каждый раз мимо, а в ответ, после каждого замаха, получает кулаком по роже.

Я разделся и вошёл в зал. „Сэн-сэй” демонстрировал одной паре удар агэ цуки. Один, два, три повтора. Дальше сами. Он отошёл от тренирующихся и направился ко мне.

– Где раньше занимался? – спросил тренер.

Я был немного удивлён его напором и, в тоже время, презрением к себе. Как будто не он меня пригласил на разговор, а я сам сюда явился.

– Не помню. А какое это имеет значение?

– Мне говорили, что ты пи…й (хороший) уличный боец. Хочу посмотреть тебя в деле.

– Что-то, я сам за собой ни чего такого не замечал.

– Тебе напомнить… В сентябре, у ДК разборка была, между „плановскими” и „лобановскими”? Ты туда вписался, вот только не понятно за кого, раскидал там всех, и разборка прекратилась.

– И что?

– И чь-тó! – передразнил мою интонацию тренер, – не по понятиям. Но не об этом речь. Я тебя в секцию беру. У нас занятия платные, но тебе, я скидку сделаю. Твоя матуха, пятнашку в месяц потянет.

При слове „матуха”, меня аж перекоробило. Я даже представить себе не мог, что мою маму могут так грубо назвать. Я боготворю эту женщину и готов в рожу вцепиться любому. А тут – „матуха”! Типа симбиоз – мать и старуха… Как я сдержался и не дал этому пи… (человеку с нетрадиционной сексуальной ориентацией)в рожу, не знаю.

Не знаю, как это выглядело со стороны, видно, я, или покраснел, или побелел, но по лицу этого п… я увидел, что он понял, причину моего возмущения.

– Да пошёл ты… – прошипел я, и круто развернулся в направлении выхода…

И тут на моё плечо, грубо рухнула лапища тренера.

– Стой! Я тебя не отпускал!

Дальше, моё тело двигалось не по моей воле, а я как сторонний зритель, только присутствовал при этом действе. Моя рука ухватила его руку и прижала к моему плечу. Дальше шли только мои телодвижения и через мгновение, тело незадачливого тренера, летело кульбитом через голову. Он попытался подстраховаться с опорой на одну руку, но, всё равно, грохнулся на ковёр как бесформенный куль с картошкой, и взвыл от боли. Всё произошло так быстро, что даже я, не могу описать все действия. Тренер, завывая от боли, перевалился со спины на живот, и попытался приподняться. Не получилось.

– Ой! Извините… – пролепетал я, сам не ожидая подобной развязки. – Я сам не знаю, как это вышло.

Тренер, как смог, приподнялся на одно колено. Его пошатывало, он держался за вывернутую руку, которая плетью висела у него от плеча. Как врач, я понял, это вывих, прямой передний вывих плечевого сустава. Без профессиональной медицинской помощи не обойдётся.

– Ребята, – обратился я к пацанам. – Стул несите. Быстро.

Тренеру помогли подняться, усадили на стул. От боли он был едва-едва в сознании.

– Руку мне. Расслабился, расслабился, – командовал я.

Вправить вывих, имея знания, навыки и многолетнюю практику, пустяшное дело. Сложнее справиться с последствиями и осложнениями. Это долго, методично и скурпулёзно. От моего действия по вправлению вывиха, „Сэн-сэй” взвыл, и потерял сознание. В аптечке местного убожества не оказалось, ничего, кроме зелёнки, и старого потрескавшегося жгута. Не впервой…

Промассажировал кончики пальцев, вены в районе ключиц и шеи, виски, и сделал несколько быстрых и сильных нажатий на надчелюстную точку F6, привёл в сознание пациента.

Тренер сидел на стуле, расслабленный и обмякший. Его горе ученики обступили меня и в такой же растерянности внимали мои указания.

– Помогите вашему тренеру переодеться, руку подвяжете вот так, – я на ближе стоящем показал, как. – Потом отведёте его в травмапункт. Там скажете: «прямой передний вывих правого плеча, произведена редукция плечевой кости, требуется инструментальная диагностика». Запомнили.

По дебильноватым лица, я понял: – не запомнили!

– Не запомнили, – констатировал я, – дайте бумагу и ручку, я запишу.

Листок, вырванный из тетради в клеточку и чернильная ручка, появились сразу…

21 января 1975 г., 08:30.

Московская обл. г. Химки, ул. Победы, д. 5.

Я вышел из своего подъезда во двор и тут же ко мне под ноги на „покатушке” подъехал Жека. Чуть с ног не сбил.

– Смотри, куда прёшь, – рыкнул на него я.

– Гы! – только и оскалился мой друг.

– Ты чо! Вчера к Тузе подкатывал? – спросил он, явно намереваясь „поржать” и „по-подкалывать” меня на эту тему.

– Не-а! Бери круче! Я новую пассию себе завёл.

– Да ладно! – изумился Жека.

Но было видно, что любопытство раздирает его. Но я упорно молчал. Жека забежал вперёд, заглядывая мне в лицо.

– Раскаж… Ну-у, Миха, – от любопытства, он как щенок забегáл, то с одной стороны, то с другой. – Ну раскаж, а Миха-а… Чо за кадра, а?... А я её знаю? Ну, Миха-а-а.

Я улыбался и упорно молчал. Мы приблизились к углу нашего дома и увидели, что к нам движется Зайка. Я резко повернулся к Жеке, и сказал:

– Напоминаю правило! При бабах, ни слова…

– … о бабах, – продолжил Жека, – но всё же, потом, скажешь, а? – умоляюще канючил он.

А я, в очередной раз, поймал себя на мысли, что не задумываясь, говорю то, что я никогда не слышал. Память „реципиента” работает автоматически. Это хорошо. Хорошо в такие вот моменты. Но как она себя поведёт в более ответственный момент, это вопрос!?

– Привет, всем! – жизнерадостно поздоровалась Зайка. – На, неси.

И она бесцеремонно сунула мне свой портфель.

– Не фиг малолеткам всяким портфели таскать…

– Та-а-к! Я чего-то не знаю? – оживился Жека.

Зайка ухватилась под руку Жеке и с ехидцей стала рассказывать:

– Представляешь! Стоило мне вчера утром, на три минутки подзадержаться дома, а этот бабник уже подцепил какую-то малолетку, и тащит за неё портфель. И так они мило беседовали, пока Тузя не разбила эту парочку. Ты что, как «Евгений Иванович», – бросила она мне через плечо, – в детский сад воспитателем пойдёшь работать. Уже тренироваться начал.

– Ревнуешь, ревность хороша в меру. Перегнёшь, палка сломается…

Резко, – да резко я её отшил, но и она не права… Зайка надулась. Ну и пусть. Так мы и дошли до угла Победы и Ленинского, а там нас уже Света и Дюша поджидали. Девочки, увидев друг дружку, подскочили навстречу и символически чмокнулись.

И Зайка, обхватив Свету за локоток, зашагала быстрее и немного впереди нас. А я невольно оглянулся и увидел вдали, в свете дальнего фонаря, знакомое серо-голубое пальто.

– Ты чего тормозишь, – спросил меня Жека.

– Минутку постой, – спокойно сказал я ему.

Через полминуты к нам подошла Лея, и остановилась, не понимая, почему мы задержались.

– Здравствуй, – поздоровалась девочка.

– Здравствуй Маленькая.

Я по-дружески обнял девочку и сказал:

– Жека, Дюша, знакомьтесь, это Лея, моя новая знакомая. Прошу не обижать и защищать. Как и всех, … наших…

Дюша смотрел на всё это действие заинтересованно, но не понимая сути происходящего. А Жека – удивлённо и недоумённо.

– Андрей, – первым представился Дюша. Ну, оно и понятно, он ведь воспитанный еврейский мальчик.

– Лея, – представилась Лея, и протянула ему свою руку, как вчера без рукавички.

– А этот недотёпа и оболтус, что стоит разинув рот, мой друг Жека, Евгений Белов, – сказав это, я снял с руки перчатку и, привычно, протянул её девочке. – Если нужна защита или силовая поддержка и нет поблизости меня, беги к нему. Но учти, он не я, разговоры разговаривать не будет, чуть что, сразу в морду. С одной стороны это хорошо, но иногда бывает и ответка, неслабая такая, прилетает.

Я отобрал у Леи портфель и всунул его в руку Жеке.

– Чего порожняком идёшь, бери, неси.

Жека, особо не возражал, а взяв портфель, спросил:

– Там, чо у тя кирпичи, што ли.

– Нет там кирпичей, только тетради и учебники, – спокойно сказала Лея.

– Лея девочка правильная, серьёзная, всё, что задают, делает, и делает хорошо и вовремя. А все тетрадки и учебники, как положено, носит с собой.

За это время, что мы знакомились, наши девчонки уже далеко ушли, а оглянувшись, не поняли… Это как, а где же наши… сложно сказать, кем они нас считали. Вроде дружим, но интересы у нас разные. Иногда совершаем общие вылазки, ну в кино, там…, или на природу… я уже рассказывал, сами знаете… Но обоюдных взаимных чувств, пока не наблюдается. Всё какие-то робкие односторонние попытки сблизится. Не вызывающие ответной, положительной реакции ни у какой из намечающихся пар. Дюша, ещё с первого класса ходил за Светой. Он постоянно, но безответно, демонстрировал ей свою влюблённость. Поначалу, в классе, как это водится, его дразнили. Потом, подкалывали, отпуская ехидные шуточки. Но как только эти шуточки, задевали Свету, тут же в защиту вступался Мишка Петров. (Говорю так, потому что это был ещё не я). А с Бошем шутки плохи… Кстати, я тут недавно вспомнил, почему меня зовут Бош. Это очень сокращённое от названия Миша Большой. Ещё в детском саду нас было два Миши, Большой – это я, и Миша Маленький. Так и перекочевала эта кличка в школу. И так, возвращаюсь к нашим девочкам. Они оглянулись и не увидели возле себя своих мальчиков. А увидев, остолбенели… Три здоровенных „бугая” крутятся вокруг маленькой „пигалицы”, той, о которой только что, они говорили. Зайка набрала полные лёгкие воздуха, готовая разразиться злобной тирадой, но так растерялась, что не нашла подходящих приличных слов. А Света просто „зависла”.

Мы подошли ближе.

– Зайка, выдохни, – сказал я, подойдя ближе. – Это Лея, наша новая подружка, из класса Тыковки.

Света сообразила быстрее.

– Лея, так это ты третий срок подряд держишь томик французской поэзии девятнадцатого века, – спросила она.

– Да. Он и сейчас со мной. А я и не знала, что он тебе нужен. Сегодня же верну.

– Света, – представилась девушка и протянула сразу две руки ладошками вверх. – Оставь. Я просто слышала о тебе в библиотеке от смотрительниц. Читаешь на французском…

– Лея, – представилась девочка и положила обе руки на открытые руки Светы, – да, и на немецком тоже…

– Спасибо, Светик, – шепнул я, проходя мимо Светы.

Зайка, увидев такую картину, выдохнула, так и не сказав какую-то дерзость.

– Зоя, – буркнула она, – а если будешь вести себя правильно, … то подружимся. Тогда и разрешу тебе называть меня Зайкой.

– Ладно девчонки, прекращаем книксены и реверансы, а то можем опоздать, – скомандовал я.

Так, нежданно, в нашей дружной компашке появилась – Лея.

21 января 1975 года, время не имеет значения.

Московская обл., г. Химки, точный адрес – неизвестен…

– Давай Малёк, раскинь по лафетникам.

Долговязый небритый мужик потянулся к начатой бутылке самогона. Разлил.

– Бухнём… за Психа… – произнёс невысокий субтильный мужчина кавказской наружности и, не чокаясь, первый, одним махом влил себе в горло полный стакан. – Хе-е! – прорычал он, не закусывая, а только прикрывши рукавом рот.

Трое других собутыльников, подняли стаканы, намереваясь чокнуться.

– Азим, а не в падлу за Психа пить, он же шиза лохматый? – спросил один из троицы.

– В западло с петухом и лохматым на одной банке сидеть, а пить за жмура не в падлу.

Выпили, не чокаясь. Дружно потянулись к закускам. Стол изысканными блюдами не блистал, малосольные огурчики, прямо из трёхлитровой банки, сырок «Дружба», «Любительская» колбаса, нарезанная не ровными ломтями, да хлеб «Чернушка», вот и все деликатесы.

– Азим, а чё это Чёрный за Психа вписался? – спросил высокий статный мужчина, лет, этак, тридцати пяти, спортивного телосложения, с правой рукой на перевязи.

– Он не вписывался, Чёрный тока маляву притаранил, от сходняка, типа, там так прописали. Не шугать, не гнобить, не мочить и главное, шоб залётные не мочканули. Типа, пусть Псих мохнатки шкворит, а мусарня, хай не харю давит, а на задних цырлах хай пошустрит. Так, для дела надо.

Азим вздохнул, посмотрел на пустой стакан…

– Малёк, не сачкуй на стрёме. Банкуй.

Малёк налил по новой. Все подняли свои стаканы. Чокнулись. Выпили.

– Базарь, Самурай, – это Азим, обратился к спортивному мужику.

– На днях, мне один лощёнок цинканул, что знает, кто Психа замочил. Говорит, без понтá, но и без доказухи. Я этого фраерка к себе для базара подманил. А он козырным фраером оказался. По фактуре из него бы знатный брус шпантовый вышел, а по натуре гондон он штопаный. Масть не сечёт. Во… как вышло, – и Самурай показал на свою руку. – Проверил, … этот мог и мочкануть, бицепс есть, а в жбане порожняк.

– Ну, что, на правѝло поставим? – спросил третий мужчина, молчавший до сих пор.

– Нет Юрась, рáмсить нужно. Есть одна мысля… Надо бы мусáрне наколку на фраерка дать. Так, по тихому, чтоб нас не унюхали. А вот, что Чёрному малявить будем. Психа не сберегли. Кто заместь него теперь мохнаток шерстить будет?

– Есть у меня на примете фуцан ссученый, – отозвался Юрась. – Давно пришпилить надо бы, но для дела, сойдёт. Он наколку на малолетку шерстявого дал. Той малой, потрох судейский. Его если и повяжут, так мамка отмажет, вчистую. Я обоих к тебе, Самурай, подгоню. А ты отшлифуй их, как сподручней мохнатку отшерстить, побеспределу, но, что б не по мокрому. А то на шерстявую мокруху вся кодла ментовская сбежится, и мамка не отмажет.

– А ты Юрась не кипишуй, ты прикинь, как через ссученного будем фраерка ментам сдавать?

– Прикину, – ответил Юрась, хрустя огурцом. – Азим, а Чёрный как на тебя вышел.

– Я от сходняка с Таймыра прогон получил, что типа сам Чёрный откинулся, и надо его тут прописать. Но без засветки. Для первого захода, Чёрный, нам два фрей-фея сдал, жирные те сазаны были. С тех пор фарт попёр.

– А чо малява с Таймыра была, он же на Камне сидел.

– Ты когда по Камню его знал? Говорят, его внатуре, никто не видел.

– Я в Камне его видел, лет... – Юрась призадумался. – Короче, я тогда только с малолетки в зону зашёл, меня, как положено, на правёж подставили. Так я в шизо и загремел. А там, как раз, Чёрный быковал. Он тока зыркнул и за беспредел, двух цыриков за раз по мокрому пустил. Прикинь, не выходя из хаты. Кипиж-ж-ж, был… хозяина слили. Менты свой сходняк учудили, а Чёрному ту мокруху не пришить. Амбар на тормозе, а в продоле два жмура обхезаных. Тогда Чёрному, пятнашку поновой раскрутили, по беспределу. Зону распаковали. Меня на Малахит отправили. Говорят, с той поры, Камень в красный цвет перекрасили. А я, о Чёрном, больше, никогда и не слышал. Думали, шо сгунул, внатуре. Ну да, всё сходиться, с того кипижа, как раз пятнашка и прошла.

Перевод от автора:

– Давай Малёк, разливай по стаканам.

Долговязый небритый мужик потянулся к начатой бутылке самогона. Разлил.

– Выпьем, помянем Психа… – произнёс невысокий субтильный мужчина кавказской наружности и, не чокаясь, первый, одним махом влил себе в горло полный стакан. – Хе-е! – прорычал он, не закусывая, а только прикрывши рукавом рот.

Трое других собутыльников, подняли стаканы, намереваясь чокнуться.

– Азим, а разве возможно за Психа пить, он же насильником был? В нашем кругу это не положено. – спросил один из троицы.

– Не положено с гомосексуалистом и насильником за одним столом сидеть, а выпить за упокой души покойника, это можно, и даже нужно.

Выпили, не чокаясь. Дружно потянулись к закускам. Стол изысканными блюдами не блистал, малосольные огурчики, прямо из трёхлитровой банки, сырок «Дружба», «Любительская» колбаса, нарезанная не ровными ломтями, да хлеб «Чернушка», вот и все деликатесы.

– Азим, а почему Чёрный за Психа похлопотал? – спросил высокий статный мужчина, лет, этак, тридцати пяти, спортивного телосложения, с правой рукой на перевязи.

– Он не хлопотал, Чёрный нам только записку от собрания воров в законе передал. Мол, не бить, не прогонять, не мешать и главное, охранять, чтобы другие не убили. Надо, что бы Псих, своими насильственными действиями, всех местных милиционеров в постоянном тонусе держал, что бы не расслаблялись, но и не имели возможности заняться расследованием настоящих уголовных дел. Так, для нашего будущего дела надо.

Азим вздохнул, посмотрел на пустой стакан…

– Малёк, не отвлекайся. Наливай.

Малёк налил по новой. Все подняли свои стаканы. Чокнулись. Выпили.

– Говори, Самурай, – это Азим, обратился к спортивному мужику.

– На днях, мне один малолетний вор рассказывал, что знает, кто Психа убил. Говорит, что имеет только косвенные улики, но ни каких конкретных фактов и доказательств не имеет. А вчера, я этого парня к себе на разговор пригласил, и он оказался совсем не простой парнишка. Для нашего дела, из него бы хороший боец получился, но, уж очень он правильный, идеологически устойчивый молодой человек. К Ворам уважения не проявляет. Вот как получилось, – и Самурай показал на свою руку. – когда, я попробовал проверить его физические способности, он мне чуть руку не сломал. Сила есть, ума не надо.