Антон Большемысов Последний Грэйсворд

Элиза — её «умудрённая грусть» и прямая, как мачта, осанка словно витали в воздухе, напоминая о дисциплине и том особом, почти сакральном знании, которое ей одной было доверено.

И я, готовый, как щедрый монарх, ответить на любой знак, любой робкий вздох, обращенный в мою сторону. А то, что они последуют, в этом я не сомневался ни на йоту. Такова уж природа солнца — притягивать к себе вращающиеся светила!

Завтрак протек в почти благоговейной тишине, нарушаемой лишь тихим звоном фарфора. Затем, словно по незримой команде, все разом поднялись, предоставив Эльвире возглавить битву с посудой — к счастью, на помощь ей теперь приходила сверкающая, могучая посудомойка.

А уже через десять минут все они, как одна, стояли на парадном крыльце, семь белых видений в лаковых туфельках, строгих тёмно-синих юбочках и белых, сияющих невинностью блузочках. Длинные волосы их были убраны в сложные косы или строгие узлы, и каждая сжимала в руках аккуратную папочку с тетрадями. Картина была столь совершенной, что казалась ненастоящей, сошедшей со страниц глянцевого журнала или из сна. Как и было условлено, за ними явилась куратор из колледжа — суровая, полная энгвеонка средних лет, чей взгляд остекленел от вида этого неестественно-идеального выводка, и повела свой отряд на первую битву за знания.

— Девицы! — крикнул я им вдогонку, уже усаживаясь в алую гущу своего «Вантара». Они обернулись, семь пар глаз — испуганных, любопытных. — Троих из вас, показавших самые блестящие успехи, я буду лично возить в колледж. На этой машине!

Мотор рыкнул в ответ, согласный и мощный. Меня ждали свои собственные пары: философия, логика, математический анализ. Но в душе уже бушевала иная, куда более сложная и увлекательная наука. В сравнении с теми головоломками, что ожидали моего разрешения дома, университетские задачи казались детской забавой. Гораздо сложнее оказалось склонить к визиту Лайама.

— Я, знаешь ли, не мастер навязывать свое общество, — ответил он, с притворной небрежностью перелистывая конспект.

— Если ты опасаешься ответного визита, то будь уверен — да, я явлюсь к тебе в любое время дня и ночи, без предупреждения, — парировал я.

— Что ж, я подумаю, — его тон был упрямым скальным утесом.

— Моя библиотека, разумеется, не может похвастаться первыми изданиями философов-просветителей, — не сдавался я, заходя с другого фланга. — Но кое-какие фолианты способны доставить истинное наслаждение взыскательному уму.

Он ответил лишь молчаливым, церемонным поклоном.

— На столе будет твой любимый фазан. Гарантирую.

Камень не дрогнул.

— И то самое вино с нашей плантации, что составляет с ним идеальный дуэт.

— Вообще-то, я не большой ценитель, — отрезал он, но в его голосе уже не было прежней стальной уверенности. И тогда я выпустил свой последний, самый сильный козырь. Слегка наклонившись, так, что наши плечи почти соприкоснулись, я произнес чуть слышно, вкрадчиво и многообещающе:

— И подавать эти яства будут тебе самые прекрасные создания, каких только можно встретить в этой части Галактики.

И тут его лицо изменилось. Маска равнодушия дала трещину, и сквозь нее проглянуло живое, жадное любопытство. Он медленно повернулся ко мне, и в его глазах читался внезапный интерес, смешанный с недоверием.

— Я не до конца понимаю, что ты подразумеваешь, — произнес он уже совсем другим тоном, сдавленно и заинтригованно. — но мы едем!

— Навсикая, будьте добры, подлейте вина моему другу и положите ему фазанье бедрышко, — обратился я к той, что еще полчаса назад была лишь студенткой, а теперь, в паре с Аскаей, смущенно и старательно раскладывала яства передо мной, Лайамом и составившими нам компанию остальными девушками.

Она кивнула, и движение ее руки, наливающей рубиновую влагу в бокал, было исполнено такой природной грации, будто она не служанка, а жрица, совершающая древний обряд.

— И они все… твои? — тихо, так, что лишь я один расслышал, прошептал Лайам голосом, к котором читался не столько укор, сколько потрясение от масштаба открывшейся ему картины.

Я лишь молча кивнул, позволив на мгновение задержаться на лице выражению смиренной, но несомненной власти над этим фактом. В глазах друга читалась настоящая буря — смесь изумления, неодобрения и какого-то темного, запретного любопытства. Но Лайам был исследователем по натуре, и он, кажется, решил изучить этот странный феномен со всей возможной научной обстоятельностью.

Когда мы переместились в библиотеку, я приоткрыл Лайаму основные пункты замысла Агнессы, опустив, разумеется, щекотливые подробности вроде «ночной барщины» и составленной для моего удобства «таблицы безопасности». И в тот момент, когда Лайам начал видеть в моей тетушке черты прогрессивного деятеля, вроде самого Александра Вэйнстока, чьим именем названа наша улица и чьи труды он боготворил, — дверь бесшумно отворилась. На пороге стояла Аркентина, прижимая к боку тонкую стопку тетрадей. Увидев нас, она замерла, и тень смущения скользнула по ее идеальным чертам.

— Ой, простите… — прошептала она тихим перезвоном хрусталя. — Я хотела уроки делать…

И она уже сделала шаг назад, чтобы раствориться в коридоре.

— Нет-нет, — мягко, но властно остановил я ее. — Ты нам не помешаешь. Даже наоборот.

— Мы можем тебе помочь! — с неподдельной радостью воскликнул Лайам с живой готовностью, заставившая Аркентину замереть вновь и робко улыбнуться.

— Садись! — жестом пригласил я ее в полукресло у стола. — Рассказывай! Чем вас сегодня осыпали преподаватели?

Она робко опустилась на край сиденья, достала тетрадь в скромном картонном переплете и, заливаясь румянцем под пристальными взглядами двух юношей, неуверенно начала:

— Мне нужно рассчитать точку безубыточности для цеха по переработке... — ее бархатистый голос дрогнул. — Формулы в учебнике есть, но я совершенно не понимаю, как строить этот злополучный график для нескольких продуктов сразу...

— Так это же классическая задача на маржинальный анализ! — воскликнул я с неподдельным восторгом, чувствуя, как сама судьба протягивает мне нить, за которую стоит ухватиться.

— Именно! Мы как раз сегодня разбирали это на матане, — тут же подтвердил Лайам, его глаза загорелись азартом. — Помнишь, Гэрр, мы выводили эти формулы с предельными издержками?

Я уже схватил остро отточенный карандаш и, начертив на чистом листе уверенные оси координат, начал водить его острием по бумаге:

— Смотри, Аркентина, здесь каждый продукт — это своя собственная линия, своя судьба на этом графике...

Прошло несколько минут, и тихое гудение библиотеки сменилось легким, нарастающим шумом. Дверь приоткрывалась снова и снова, и вскоре пространство между стеллажами наполнилось другими девушками, которые, прослышав о происходящем, робко столпились в надежде, что «молодые господа» прольют свет и на их собственные учебные терзания.

— Вы так замечательно объясняете... Особенно математику, — прошептала Эйлин, оказавшись до неприличия близко, что я чувствовал тонкий аромат клубничного мыла и свежести, исходивший от нее. Она игриво крутила кончиком своей белоснежной косички прямо у меня перед носом. — Вот бы Вы у нас в школе уроки вели... Или в колледже! Я бы никогда не пропускала.

— Нормативный подход к праву — это значит, что человек для государства, — раздался ровный, холодноватый голос Алои. Она стояла, грациозно склонив голову, и хлопала длинными, густыми ресницами, словно проверяя не то свои знания, не то эрудицию Лайама. — А концепция естественного права — наоборот, государство для человека. И её сформулировал Александр Вэйнсток-младший, правильно?

— Нет, юная леди, не совсем правильно, — поправил ее Лайам, и было видно, как он польщен ее вниманием. Он слегка покраснел и начал жестикулировать. — Концепции естественного права придерживался как раз старший Вэйнсток, в честь которого названа ваша улица. А его племянник был тираном, желавшим подчинить себе всех и вся. И ему, увы, это отчасти удалось. Вот он-то как раз и был ярым сторонником того самого нормативного подхода.

В этом шумном, внезапно ожившем кружке не было лишь двоих. Эльвира, получившая диплом шеф-повара незадолго до кончины отца, с моего молчаливого благословения, удалилась в свою комнату — отдохнуть от бремени новых забот. И Элизы — ибо мы с Лайамом честно признались, что являемся абсолютными профанами в столь нужных ей сегодня химии и биологии.

Когда первый девичий натиск немного схлынул, оставив после себя шелест страниц и легкое, возбужденное гудение, я предложил:

— А что, если мы покажем нашему гостю и другие уголки этого особняка? Не одной же библиотекой он знаменит!

Мы вышли в чуть сумрачный коридор, где свет из высоких окон ложился на ковер удлиненными золотистыми прямоугольниками.

— Говорят, — начал я, понизив голос до заговорщицкого шепота, желая произвести впечатление на Лайама и слегка — поддразнить девушек, — в тот единственный год, когда Олдениром правил губернатор Бэлвиз, этот дом служил ему резиденцией. Он был большим идеалистом, этот Бэлвиз, мечтая привить на нашей почве семена Разума и Просвещения... И его тень, по слухам, до сих пор бродит по коридорам, являясь тем, кто получает двойки за невыученные уроки.

— А вы... вы его видели? — внезапно поймала меня за руку Аская пальцами, оказавшимися вдруг удивительно цепкими. Она, со своим легким, почти неуловимым косоглазием, пристально вглядывалась в мое лицо, полностью поверив только что рожденной легенде.

— Да... — таинственно и печально кивнул я. — Однажды. Как раз после двойки по латыни в пятом классе. Я не посмел сказать об этом отцу... И оно настигло меня вот прямо на этом самом месте. — Я указал носком ботинка на темное пятно на старинном ковре. — Видите? Вроде бы как лужа... С того самого раза и осталось.

Все дружно рассмеялись и двинулись дальше, и вскоре вошли в большую гостиную, где в углу, подобно черной лакированной горе, стоял древний рояль. Возможно, и он когда-то принадлежал семье загадочного Бэлвиза. Девушкам было строго-настрого запрещено прикасаться к инструменту — даже право протирать с него пыль Эльвира оставляла за собой, ревниво оберегая эту привилегию. Лайам на мгновение замер перед ним, а потом обернулся, а в его глазах читался не вопрос, а скорее предвкушение.

— Я... могу сыграть? — тихо спросил он со странной, почти торжественной нотой в голосе. Я лишь радостно кивнул, чувствуя, как в воздухе сгущается магия момента. Лайам медленно, почти с благоговением, откинул тяжелую, полированную крышку, обнажив ряд белоснежных клавиш, похожих на застывшие зубья древнего исполина.

Его пальцы коснулись клавиш, и по гостиной, нарушая музейную тишину, поплыли первые, томные и ритмичные аккорды. Это была музыка, полная южного зноя и непокорной страсти, звучащая диссонансом в чопорной гостиной на улице Вэйнстока.

И тогда из полумрака дальней арки раздался голос. Низкий, бархатный, обволакивающий, как густая ночь, и слова звучали как заклинание или пророчество:

У любви, как у пташки, крылья,

Её нельзя никак поймать.

Тщетны были бы все усилья,

Но крыльев ей нам не связать.

Все замерли. Лайам, не прерывая игры, обернулся на звук. Из тени вышла Элиза. Она шла медленно, ее прямая спина и высоко поднятая голова делали ее похожей на жрицу, исполняющую древний ритуал. Серые глаза были полны той «умудренной грусти», о которой я думал вчера.

Всё напрасно – мольба и слёзы,

И страстный взгляд, и томный вид,

Безответная на угрозы,

Куда ей вздумалось - летит.

Лайам, ошеломленный, продолжал играть, и казалось, что рояль и этот голос были созданы друг для друга, что эта музыка ждала их встречи в этой гостиной целое столетие.

— Откуда? — вырвалось у меня, и я стоял совершенно ошарашенный, пораженный до глубины души. Этот рыжий выскочка скрывал такой талант!

— Выпускная работа в музыкальной школе, — смущенно пожал плечами Лайам, его пальцы все еще лежали на клавишах. — Семь лет мучил предков. Но... потом они продали инструмент, чтобы оплатить мою учебу в университете...

— А... — я с немым вопросом перевел взгляд на Элизу, мысленно лихорадочно соображая. На наших плантациях не было ни музыкальных школ, ни даже планов по их постройке. Откуда же такая культура, такая осанка?

— У дядюшки Георга есть проигрыватель и пластинки, — тихо, но внятно объяснила Мирейя, видя мое замешательство. — Целая стопка. Он их включает по вечерам, а мы... мы подпеваем. — Она умолкла, а потом, гордо выпрямившись, добавила: — Но лучше всех получается, конечно, у Элизы.

И, словно желая это доказать, Мирейя, к ужасу моему, набрала воздуха в грудь и, сильно фальшивя, обратилась к Лайаму:

— А вы можете вот это: «Сердце красавиц склонно к измене...»?

Я резко развернулся и вышел из гостиной, в душе проклиная два роковых дня в своей жизни: тот, когда отец в последний момент передумал отдавать меня в музыкальную школу, и тот, вчерашний, когда моему гостеприимству пришла в голову безумная идея пригласить этого рыжеволосого виртуоза в наш дом.

Гнев, однако, быстро улегся, сменившись практической необходимостью. Я вспомнил, что нужно успеть, пока не стемнело, приготовить фейерверки и развести огонь в мангале, что стоял в самом укромном уголке нашего сада. Там, где густая листва старого дуба скрывала его от посторонних глаз, к нему вплотную подступала тихая, темная вода, протока могучей Суры. Это место всегда дарило мне умиротворение, и сейчас оно было мне необходимо.

И у нас получился поистине первобытный ужин. Сочная баранина, опаленная углями до хрустящей корочки. Наше молодое вино с плантаций, терпкое и яркое, словно сами губы девушек, пригублявших его из бокалов. И наши тосты, рождавшиеся тут же, под сенью наступающего вечера.

— Девы! — поднял я свой бокал, и все смолкли, повернув ко мне лица, озаренные пламенем мангала. — Так выпьем же за то, чтобы ни одной из вас не довелось встретиться с духом губернатора Бэлвиза в темных коридорах нашего общего дома!

Все весело зааплодировали, кроме Эльвиры, которая лишь грустно улыбнулась, глядя на пламя.

— А я предлагаю выпить за то, — подхватил Лайам, — чтобы мой друг в скором времени разорился, выполняя свое обещание! Чтобы ему пришлось покупать рубиновый — точь-в-точь как это вино! — микроавтобус, дабы возить всех своих отличниц разом!

Хохот стал еще громче. И тогда, поймав взгляд Эльвиры, я снова поднял бокал.

— И чтобы любовь... у каждого из нас... — произнес я тише, глядя только на нее, — была такая, о которой хотелось бы слагать песни.

И словно по этому условному сигналу, Лайам склонился над первой ракетой. Раздалось шипение, и в небо, пронзая сумрак, взмыл огненный цветок, чтобы с громким хлопком рассыпаться дождем из искр.

Началось огненное веселье. Я знал, что большинство девушек никогда не видели фейерверков — в их родной деревне дядюшка Георг наложил на них строжайший запрет, панически боявшись всего, что хоть отдаленно напоминало стрельбу. И вот теперь они смотрели на небо, завороженные, с криками восторга и детского страха, подставляя искрам испуганные и счастливые лица. Лишь Эльвира, стоя чуть поодаль, при каждом хлопке вздрагивала и прикрывала уши ладонями, будто в этих звуках слышала не праздник, а отголоски иных, пугающих воспоминаний.

И ровно через пятнадцать минут, когда в небе повис самый большой и сложный фонтан искр, в саду, словно из самой тени, возникла высокая, сутулая фигура Эдмонда. Он подошел ко мне вплотную и, наклонившись, произнес тихо, но так, что холодок пробежал по спине:

— Господин Гэрральд... там полицейские.

— Господин Грэйсворд, — сухо начал лысоватый сержант, устроивший мне импровизированный допрос в моем же кабинете. В окно, разрезая уютный сумрак, прорывались алые и синие вспышки патрульной мигалки, стоявшей у самого крыльца. — Соседи сообщили, что в вашем саду компания несовершеннолетних под вашим руководством употребляет спиртные напитки. Это соответствует действительности?

Я почувствовал, как горит лицо.

— Ну... если быть совершенно точным, то да, — выдавил я.

— Так-так. Это нарушение статей 7-Б и 14-В губернаторского постановления, — он механически отбарабанил номера, доставая блокнот. — Я вынужден буду выписать вам штраф... Скажите, кроме вас, другие совершеннолетние лица участвовали в этом... мероприятии?

— Да, — кивнул я, чувствуя, как нарастает тошнотворное напряжение.

— Прошу вас, пригласите их.

Я вышел и вернулся с Лайамом, Эльвирой и Элизой. Сержант скользнул взглядом по двум девушкам, и на его лице появилось выражение глубочайшего изумления, граничащего с брезгливостью.

— Господин Гэрральд... вы что, смеетесь надо мной? — он указал пальцем на Эльвиру и Элизу. — Я спрашиваю о дееспособных. А это кто?

В этот момент в дверном проеме, привлеченная голосами, возникла тихая толпа остальных шести девушек. Они стояли, робко прижавшись друг к другу, и смотрели на происходящее широко раскрытыми глазами. Сержант окинул их беглым, оценивающим взглядом, и его лицо внезапно просветлело, будто он нашел разгадку.

— Так... — протянул он, и в его голосе появились нотки почти что снисходительного понимания. — Только они? Это ваши... сундарки? — последнее слово прозвучало как плевок

— Да, — ответил я, — Могу показать их паспорта...

— Не надо, не надо, — сержант с легкостью отмахнулся, уже закручивая блокнот. В его глазах читалось ясное послание: «Документы для этих — пустая формальность». — Можете продолжать... веселье. Только, пожалуйста, без фейерверков. И потише. Приятного вам вечера, сэр Грэйсворд!

Дверь закрылась. Алый и синий свет перестали бить в окна, но в комнате повисла тяжелая, гнетущая тишина.

— Расисты вонючие, — тихо, но с такой ненавистью, что стало холодно, произнес Лайам в сторону захлопнувшейся двери.

Мы с ним всё поняли без слов. С точки зрения порядков нашего острова, несовершеннолетние энгвеоны были полноправными субъектами права, невинность которых следовало бдительно охранять от тлетворного влияния алкоголя и дурного общества. Но юные сундарки... Они были чем-то вроде дорогой мебели или породистых щенков. Частной собственностью. И с принадлежащей тебе собственностью ты волен был делать всё, что твоей душе угодно. Государство, с его лицемерными законами, давало на это полный и безоговорочный карт-бланш. И этот карт-бланш отдавал сейчас пеплом и стыдом.

— Но всё-таки, в какой-то миг я почувствовал себя обитателем исламского рая, — признался мне Лайам, пока мы на крыльце ждали такси, вызванное Эдмондом. Он отчаянно порывался пойти пешком, но я поставил ультиматум, предложив ложный выбор: либо он ночует здесь, либо едет на машине, либо я собственноручно отправлю это упрямое создание в плавание по нашей темной старице. Он избрал то, что сулило наименьшие потери. — Изысканные яства... Сад, словно сошедший со страниц восточных поэм, с таинственным водоемом. Прекрасные гурии... И Аллах в твоём лице, что ниспослал мне всё это... Если бы не эти огненные джинны, что низвергли нас с небес на грешную землю...

— Ну что ж... приходи еще. Устроим вечер более... благопристойный, — вздохнул я. После чего сунул таксисту два шиллинга — сумму, с лихвой хватавшую на ночную экскурсию по всему городу, включая поездку к Атомной станции, назвал адрес и настрого приказал не брать с пассажира ни пеньге сверх уплаченного.

И, в растерянных чувствах, побрел обратно в дом. И... стоило переступить порог, как тревоги отступили, уступая место странному, сладкому предчувствию.

— Господин Гэрральд... — голос струился негромко, бархатисто и обволакивающе, как окружавший нас теплый сумрак. И принадлежал он, конечно же, Аркентине. — Нам в колледже задали... нужно будет сделать анализ доходов и расходов реального предприятия. А... вы не смогли бы предоставить мне документы по поместью?

— Конечно, дорогая, — я взглянул на часы. До общего отбоя в нашем «пансионе» оставалось еще целых полчаса. — Некоторые — даже прямо сейчас.

Я провёл её в кабинет, усадил в своё глубокое кожаное кресло. Затем открыл массивную дверцу шкафа и извлёк оттуда папку с документами конюшни дядюшки Георга. Положил её на гладкую ореховую столешницу... и замер.

В памяти моей, яркой и внезапной, как вспышка магния, всплыли иные мгновения, прожитые на этом самом месте. Тепло Эльвиры, ее смех, шепот в полумраке... И эти воспоминания, острые и нежные, вдруг причудливо сплелись с предвкушением нового. Аркентина — вот она, совсем рядом, стоит только руку протянуть... Хотя зачем протягивать, если она сама, пусть и не ведая того, словно парусник, идет навстречу моему ветру? Я чувствовал это каждой клеткой! И это томящее предвкушение было так прекрасно и хрупко, что хотелось воскликнуть вместе с поэтом, чьи строки мы проходили в девятом классе: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!»

Она, точно котенок, мягко повернулась в кресле, взглянула на меня снизу вверх своими бездонными глазами и, возможно, что-то уловив в моем выражении лица, тихо спросила:

— Что с вами, господин Гэрральд?

Я вздохнул, осознавая необходимость что-то сказать, не выдав в словах этот вихрь чувств. И, как нельзя кстати, в памяти всплыли слова тётки: «Дай ей почувствовать свою нужность»:

— Это... накладные. Мне кажется, в них кроются или досадные ошибки, или... свидетельства неких махинаций. Причем на весьма крупные суммы. — Я сделал паузу, глядя в её ясные, умные глаза. — Если ты поможешь мне их отыскать... я буду невероятно благодарен.

— А когда... нужно начинать? Сейчас?

— К сожалению, только послезавтра, — сказал я, и сердце забилось чаще. — Сейчас уже поздно, да и устали мы оба. В пять часов. Здесь же.

И я с изумлением понял, что только что назначил первое в своей жизни настоящее свидание. И что отступать уже некуда.

— Хорошо, — улыбнулась она тёплой улыбкой. Её голос, бархатистый и обволакивающий, прозвучал как самое естественное продолжение этой улыбки. — Я обязательно буду.

Я не мог встретиться с Аркентиной на следующий день.

Причина была в том, что Фицжеральд Энквист — староста нашей группы, наследник состояния, в сравнении с которым моё выглядело скромно, — вдруг обратил на меня внимание. Раньше он смотрел сквозь меня, будто я был тенью от старого гимназического пиджака. Но в прошлую пятницу он подошёл первым, переложив из руки в руку блестящую трубку мобильного телефона — одну из первых на острове, стоившую, как половина моего поместья.

— Гэрральд, — сказал он, и в его голосе прозвучала снисходительная нота, которую принимают, когда хотят сделать милость. — У нас намечается одно увеселительное мероприятие. Ваше присутствие было бы весьма уместным.

Я почувствовал лёгкий трепет. Мне давно хотелось выбраться из круга, ограниченного стенами дома и обществом Лайама, познакомиться с кем-то из сверстников-энгвеонов местного, порт-сандерского общества.

— Я буду, — сказал я, но сразу вспомнил о друге. — Но только… вместе с Лайамом.

— Это исключено… — начал Элвис, вечная тень Фицжеральда.

— Почему же? — вдруг перебил его сам Фицжеральд. Его глаза блеснули холодным любопытством. — Это же пляжная вечеринка. Надеюсь, у месье Кольера есть хотя бы приличные плавки? Хотя… можно и без них. Так даже удобнее. Никто не обратит внимания.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то такое, от чего по спине пробежал лёгкий холодок. Но я уже дал слово.

— «Каменный Якорь»? — Лайам с удивлением разглядывал пригласительный, будто это была не открытка, а карта сокровищ. — Ты уверен, что нам там место?

Я не был уверен. Но отступать было поздно.

Вилла «Каменный Якорь» встретила нас целым миром, чужим и ослепительным. Она стояла на самом краю мыса, будто белый корабль, готовый ринуться в ночную бездну океана. Её террасы, ярусами спускавшиеся к воде, напоминали палубы броненосца, а из распахнутых окон лился не просто свет, а какое-то настойчивое, дерзкое сияние, смешанное с дикой, рвущей слух музыкой.

Внутри царил умопомрачительный хаос. Воздух был густым коктейлем из дорогих духов, табачного дыма и чего-то сладковато-горького, химического. Золотая молодёжь Порт-Сандера, сбросив маски чопорности, предавалась вакханалии. В бассейне с фосфоресцирующей водой мелькали бледные тела, сплетённые в безразличные объятия. Чья-то дорогая туфля одиноко плавала на поверхности, как обломок с затонувшей яхты. В одной из ниш, полуприкрытой пальмой, молодая пара предавалась любви с таким публичным равнодушием, будто просто пила воду. Никто не смотрел на неё. Все были заняты собой, своими улыбками, своим смехом — громким, стеклянным, будто выдутым из тонкого хрусталя.

И тут Лайам замер. Всё его существо, до этого насторожённое и собранное, вдруг затихло, будто он увидел призрак. Его взгляд, острый и цепкий, впился в фигуру в центре небольшой группы девушек. Клара Рид. Та самая, чьи стихи он цитировал на лекции, чей профиль, «достойный античной камеи», зарисовал на полях своего конспекта. Сейчас её тёмные волосы были растрёпаны, дорогое платье сползло с плеча. Она смеялась тем самым стеклянным смехом, цепляясь за рукав какого-то верзилы, а через мгновение уже позволяла другому, короткостриженому, наливать ей прямо в рот из хрустальной фляжки что-то янтарное. Её движения были развязными, взгляд — мутным и блуждающим, будто она смотрела сквозь стены, сквозь людей, сквозь саму себя.