Антон Большемысов Последний Грэйсворд

— Через год все захотят такие, — заявил я и, не колеблясь, расписался под чеком на несколько сотен крон прямо на капоте.

— Может быть, господин пожелает эксклюзивный номерной знак, чтобы выделяться из толпы? — предложил менеджер, извергая очередную банальность.

Мы с Лайамом лишь переглянулись и синхронно рассмеялись.

— Я понял, как это работает, — объяснял я другу, подвозя его к дому на новом приобретении. — Ты просто протягиваешь руку и берешь то, что тебе нравится, из того, что предлагает мир.

Он молча кивнул, и в его молчании было больше вопросов, чем в любых словах. А я, изображая внезапно обретенную мудрость, изрек:

— Но есть одна важная вещь, для постижения которой, впрочем, не нужно быть богатым. Истина настолько проста, что ее следовало бы печатать в заголовках всех учебников. Звучит она так: купить можно лишь то, что продается. И если владелец чего-либо не желает это продавать — оно не станет твоим ни за какие деньги.

В этих словах заключалась вся горькая ирония моего нового положения. Я мог купить машину, одежду, даже лояльность некоторых людей. Но самые главные вещи — доверие, искреннюю дружбу, любовь, не омраченную расчетом, — они не имели ценника и не выставлялись на витринах Порт-Сандера.

Ремонт двигался со скоростью весеннего паводка, сметая на своем пути пыль прошлого. Дом преобразился, словно сбросил тяжелую, ветхую кожу. Теперь в него были вставлены невидимые глаза из идеального стекла, заключенные в белоснежные пластиковые переплеты. Они не пропускали уличный гам и зной, но покорно открывались легким движением руки. Под потолком зажглись светодиодные лампочки кондиционеров — безмолвные стражи, готовые по щелчку пульта превратить комнату в подобие ледяной пещеры. Тяжелые ковры, из которых выбили всю память о пыли, легли на отполированный до зеркального блеска паркет. А старые кровати, тумбочки и древние оконные рамы из полуторавековой лиственницы были аккуратно и без какого-то сожаленияраспилены и сложены во дворе — на растопку для сауны. Сама же сауна, до сей поры бывшая для меня лишь запыленным мифом, теперь дышала ароматом свежего кедра и раскаленного камня. Уютный диван в комнате отдыха манил прилечь, а за новой дверью искрился свежей плиткой бассейн во внутреннем дворике. Кухня сверкала хромом и глянцем, новыми плитами, духовыми шкафами и посудомоечной машиной. Но самые разительные перемены ждали в бывшей спальне отца. От прежней комнаты не осталось и следа.

— Письма твоих родителей и их обручальные кольца, — словно читая мои мысли, начала Агнесса, — в сейфе, в кабинете. Там ничего не трогали, кроме окон и подоконников. Ах, да… Компьютерный терминал подключили, как ты и просил. — Она обвела взглядом стерильную чистоту новой комнаты. — И книги из кабинета все перенесли в библиотеку. Чтобы девушки могли… просвещаться.

Она сделала театральную паузу, и в ее глазах блеснула знакомая, хитрая искорка.

— И ту самую, вашу с Эльвирой настольную … тоже.

Ее слова повисли в воздухе, многозначительные и небезопасные, словно она подкладывала не книгу, а зажженный фитиль в пороховой погреб нового уклада. Этот дом больше не был ни отцовским убежищем, ни моим потайным миром с Эльвирой. Он стал чем-то иным — чистым листом, лабораторией, театром для нового действа, режиссером которого была она. Оставалось дождаться актеров для этой странной, двусмысленной пьесы. А я… я всё еще не понимал, какую роль мне предстоит играть.

В воскресное утро дом затаил дыхание. Даже шум города за новыми стеклами казался приглушенным, словно мир ждал чего-то. И дождался.

К подъезду, с шипением тормозов, подкатил белый микроавтобус. Для чопорной улицы Александра Вэйнстока-старшего это было зрелище столь же диковинное, как появление корабля пришельцев. Двери распахнулись, и на тротуар, словно выпорхнувшие из другой реальности, высыпали семь пар испуганных, широко распахнутых глаз, вбирающих в себя громаду особняка, движение автомобилей и давящее величие чужого мира. Они стояли, сбившись в кучку, такие хрупкие в своих скромных деревенских платьицах, и от них веяло ветром с плантаций, солнцем и беззащитностью.

Агнесса, как полководец, встречающий новобранцев, уже ждала их в вестибюле.

— Разувайтесь, — прозвучал ее первый, не терпящий возражений приказ. — И переобувайтесь в тапочки. Новую обувь и одежду получите позже. После того, как сходите в душ и покушаете.

И пока они, послушные, строились в ряд, я невольно изучал их, этот свежий, трепетный материал, вверенный моему дому. Мой взгляд, приученный к схемам и классификациям, сам того не желая, начал раскладывать их по полочкам, выискивая изъяны и достоинства.

Эйлин. Она была самой младшей и хрупкой. Пятнадцать лет, будущий педагог. Почти ребенок, с огромными серыми глазами и тонкими, словно у лесной феи, чертами. Ее белокурые волосы были шелковистые, вечно выбивались из косы, образуя светящийся ореол. Она теребила их кончики нервными пальцами, и я уловил едва слышный, похожий на комариный писк, напев — простенькую деревенскую колыбельную.

Рядом с ней стояла Мирейя, которая в свои шестнадцать должна была стать ветеринаром. Плотнее других, с открытым, румяным лицом. Но больше всего меня поразили ее руки — крепкие, с коротко подстриженным и ногтями, они не находили покоя, слегка пошевеливаясь, будто продолжая мысленно накладывать повязку на раненного зверя. От нее пахло странной смесью ромашки и полыни.

Взгляд скользнул дальше, на Аскайю. Худая, шестнадцатилетняя угловатая, со светлыми, почти прозрачными волосами, она была намечена в будущие зоотехники. Ее взгляд был рассеянным и будто бы смотрел куда-то сквозь стены, а когда он на мгновение сфокусировался на мне, я заметил легкое, почти незаметное косоглазие. На левой щеке, чуть ниже глаза, темнела крошечная родинка.

Элизе, будущему медику, было восемнадцать — старше всех. Высокая, с идеально прямой, почти военной выправкой, она казалась колонной из розового мрамора. Ее серые глаза смотрели на мир с тихой, умудренной грустью, а когда Агнесса окликнула ее, она ответила низким, приятным голосом оперной дивы, совершенно неожиданным для ее возраста и внешности.

Аркентина, которая в свои семнадцать лет была определена как будущий бухгалтер поместья, напротив, казалась воплощением жизни. Небольшого роста, круглолицая, с живыми глазами цвета морской волны, она украдкой оглядывала роскошь вестибюля с деловым любопытством, как будто уже составляла смету. Ее движения были поразительно плавны и бесшумны, она не шла, а словно стелилась по паркету, и я поймал ее на том, что она, размышляя о чем-то, прикусила кончик своего языка.

Навсикая, шестнадцатилетняя студентка агрономии, была стройной, как тростник, с кожей, пахнущей мёдом и землёй, — словно живое воплощение тех полей, которые ей предстояло возделывать. Ее волосы, спадавшие серебристым водопадом, на концах закручивались в крупные, упругие волны, словно морская пена. Мечтательный взгляд ее серо-зеленых глаз скользил по стенам, а когда она сжала руки в кулачки, я заметил, что кожа на ее пальцах и ладонях чуть шершавая, не городская.

И последней в этом ряду стояла Алоя, пятнадцатилетняя будущий юрист. Ее лицо с правильными, холодноватыми чертами казалось высеченным из мрамора. Прямые белые волосы и светло-голубые, почти ледяные глаза. Ее взгляд был тяжелым, сканирующим, с припущенными веками, выражавшими скучающее превосходство. Когда губы ее на мгновение тронуло что-то вроде улыбки, она обнажила идеально ровные, но чуть слишком крупные зубы, напомнившие мне оскал молодого хищника.

Проводить для них экскурсию по дому было странным и волнующим опытом. Они шли за мной неслышной стайкой, их ступни скользили по паркету, а дыхание замирало при виде просторных залов и библиотеки, выходившей в сад. Я водил их по коридорам, лестницам, показывал их будущие комнаты, и в этих случайных встречах в полумраке перехода рождалось томное, сладкое предвкушение. То одна, то другая, встретив мой взгляд, либо опускала глаза, заливаясь румянцем, как Эйлин, либо отвечала смущенной, но ободряющей улыбкой, как Аркентина. Элиза встречала мой взгляд спокойно и прямо, словно понимая что-то, недоступное остальным. Алоя лишь чуть склоняла голову, и в ее улыбке была тень тайны. Их близость, их запах — свежего пота, мыла и чего-то неуловимого, девичьего — опьяняли.

Но одна тень омрачала этот начинающийся карнавал. Эльвира. Я видел, как она стоит в глубине коридора, прислонившись к косяку, и смотрит на этот «парад невест» с таким ледяным, обескураживающим презрением, что по спине пробегал холодок. Ее губы были сжаты в тонкую ниточку, а в глазах, обычно таких мягких, пылала обида и ревность.

Я нашел объяснение, застав Эльвиру в её спальне. Она не плакала, а с каменным лицом складывала свои немногие вещи в старый чемодан. Этот жест был красноречивее любых упреков.

— И это всё? — спросил я тихо, прислонившись к косяку. — Наше прошлое помещается в один чемодан?

Она резко дернула плечом, не глядя на меня.

— Какое прошлое? Тайны старого дома, который теперь выскоблили до блеска? Меня здесь больше не будет, господин Гэрральд. Даже в воздухе.

— Садись, Эльвира. Пожалуйста.

Она не села, но перестала возиться с чемоданом, уперевшись взглядом в стекло нового, идеально чистого окна.

— Бегство? Самый простой ход. Сделать вид, что тебя и не было. Стереть себя ластиком.

— Что мне ещё остаётся? — выдохнула она голосом хрупкой ноты.

— Остаться чернилами, — сказал я просто. — Которыми написана первая страница этой новой главы. Невидимыми, но несмываемыми. Они будут жить в доме, который помнит твой смех в пустых залах. Носить платья в комнатах, где пахло твоими духами. Ты можешь уехать в деревню, Эльвира. Сделать вид, что нас никогда не было. Сможешь? Нарушить наш тайный договор, наши правила.

Она горько усмехнулась:

— Правила, я вижу, можно менять. Одну — отправлять в чулан, чтобы освободить место для семи новых.

— Я ничего не меняю, — сказал я, подходя ближе. Я стоял так близко, что чувствовал исходящее от неё напряжение, словно от натянутой струны. — Ты думаешь, для них я сейчас кто? Чужой господин с портрета. Напуганный юнец, пытающийся казаться взрослым. Они видят только дом, деньги, власть. А ты... — я сделал паузу, давая словам просочиться в её сознание. — Ты видела меня настоящего. Испуганного мальчишку у гроба отца. Глупого ученика, который ничего не умел.

Я осторожно положил руку ей на плечо. Она не отстранилась.

— Эти девочки приедут и уедут. Они получат свои дипломы и растворятся в жизни. А ты останешься. Потому что этот дом — не просто особняк на улице Вэйнстока. Это наша с тобой крепость, в которой мы вместе держали осаду. И тайна, которую никто из них не разделит. Ты действительно хочешь променять это на место в комнатку для прислуги в господском доме на плантации?

Она наконец повернулась ко мне. В её глазах уже не было льда, лишь обида и сомнение.

Сказанного было достаточно. Я повернулся и вышел, оставив её одну с её мыслями, с полууложенным чемоданом и с семенами той особой, привилегированной ревности, которая не разрушает, а привязывает ещё сильнее.

И вот, проходя по коридору мимо кабинета Агнессы, я вдруг услышал низкий, пробивающий стены голос:

— Но я ещё… ничего не умею, — робко возражала Элиза.

— Справишься, — уверенно парировала тётушка. — Здесь не больница, тебя не уволят. Ты только учишься. Зато учебные пособия у тебя — живые. Фиксируй все жалобы, приём препаратов... Измерила температуру — сразу в журнал. Малейшая травма — обрабатывай. Что-то серьёзное — вызывай скорую, а до её приезда действуй. Самостоятельно ничего не назначай! И! Чуть не забыла. Следи за женскими циклами всех обитательниц этого дома. И заноси в эту таблицу.

— Но... как? Как узнать, …у кого и когда?

— Девочки сами придут... за гигиеническими средствами. Остальное — дело техники и пары тактичных вопросов. Ну, давай, иди к себе, а мне ещё с господином Гэрральдом надо увидеться перед отъездом.

Отъездом? Куда? Неужели... свобода?

Мысль не успела оформиться, как дверь распахнулась, и на пороге появилась тётка, не выпуская руку Элизы.

— А вот и сам господин Гэрральд. Лёгок на помине.

— Ну, как она тебе? — спросила Агнесса, когда дверь закрылась за Элизой.

Я почувствовал, как неловко краснею, и пробормотал, глядя в пол:

— Она... впечатляющая. Но я не думаю, что между нами возможно что-то... личное.

— С чего ты это взял? — тетушка подняла бровь.

— В ней чувствуется какая-то твердость. Слишком взрослая и серьезная для меня. Будто я для неё — просто очередная обязанность.

— Жаль, — Агнесса бросила взгляд на свои записи. — С медицинской точки зрения, сейчас у неё самый безопасный период. Ну, что ж... Ладно... Есть ли среди них та, на кого пал твой взгляд? Кто будит в тебе интерес? Которая заставляет сердце биться чаще?

Я молчал, не в силах подобрать слова для смутных, ещё не оформившихся чувств.

— Возможно... — нехотя вымолвил я. — Но я не знаю, как подойти. Что сказать?

Агнесса усмехнулась, но в её глазах не было снисхождения. Был холодный, отстранённый расчёт, как у учёного, объясняющего простое, но неприятное природное явление.

— Ты думаешь слишком сложно, племянник. Ты смотришь на них не теми глазами. Ты ищешь в них изъян или достоинство. А смотреть надо — как на инструмент. Или, если угодно, как на молодых кобылиц. Красивых, резвых, но чья главная ценность — победа на скачках и способность служить хозяину. И рожать ему хороших жеребят для пополнения табуна.

Меня передёрнуло. Вдруг вспомнился дядюшка Георг, с которым я как-то в детстве завтракал на конюшне. Он, разламывая хлеб, так же рассуждал о лучшем времени для случки кобыл и о том, какого жеребца к ним подпустить. Сейчас тётка говорила о юных девушках с точно таким же, хозяйским спокойствием.

— Я... я не дядя Георг, чтобы думать о приплоде, — пробормотал я, и голос мой прозвучал слабее, чем хотелось.

— Именно поэтому я и говорю с тобой об этом, — её голос приобрёл стальные нотки. — Потому что плохо не тогда, когда хозяин вступает в связь с рабынями. На этом свет держится. Плохо — когда от этих связей получается... ненужный приплод. Дети-полукровки, не вписанные ни в одну из каст. Проблема. Позор. И лишний рот, счёт за который придётся оплатить тебе. Понимаешь?

Она откинулась в кресле, и её взгляд, уставленный в меня, стал остекленевшим, будто она смотрела не на меня, а в какую-то свою, давнюю пропасть.

— Мой отец, а твой дед, был человеком порывистым и сентиментальным. Я — тот самый «ненужный приплод», Гэрральд. Плод минутной слабости, который всю жизнь приходилось прятать, оправдывать и пристраивать. Меня не принял ни их мир, ни наш. Я — ходячее напоминание о том, как нельзя.

В её голосе не было ни жалости к себе, ни горечи. Лишь ледяная, выверенная годами убеждённость. Она говорила о себе как об неудачном эксперименте, ошибке в расчётах.

— Наслаждаться цветами — одно. А разводить сорняки в собственном саду — совсем другое. И я — тот сорняк, который прорвался сквозь каменную кладку и научился выживать. Чтобы больше ни один такой же сорняк в этом саду не вырос. Понял меня? Я не позволю тебе наступить на те же грабли. Не позволю этому дому нести тот позор, который несла я.

Она помолчала, давая мне прочувствовать всю бездну её откровения. Меня не просто подташнивало — передо мной сидела плоть от плоти моей семьи, живое доказательство того, против чего она так яростно выступала. В её словах была какая-то извращённая, страшная логика.

— Но для таких случаев, — продолжила она уже более буднично, как инженер, устраняющий конструктивный недостаток, — есть методы. Простые и надёжные. Во-первых, отвар полыни. Горький, как сама правда, но девушки с плантации пьют его исправно. Он... успокаивает неправильные бури в женском естестве.

Она сделала небольшую театральную паузу, прежде чем перейти к следующему, главному пункту своего инструктажа. Её пальцы легли на таблицу, что она только что показывала Элизе.

— Во-вторых, и это куда вернее, — природа сама дала нам подсказку. Есть в женском цикле дни безопасные и... плодотворные. Первые — для твоих утех. Вторые — для продолжения рода, в который тебе лучше выбрать другую кобылицу. Всю эту кухню будет вести Элиза. Она заносит всё в журнал: температуру, дни, все мелкие жалобы. У неё там свои графики и таблицы.

Агнесса посмотрела на меня с кривой, почти что преподавательской улыбкой.

— Так что не стесняйся, племянник, проконсультироваться у нашей будущей лекарицы. Подойди, спроси: «Элиза, благоприятна ли нынче погода для... одинокой прогулки?». Она всё поймет. Девочка сообразительная. И дисциплинированная.

Она произнесла это с таким ледяным бесстыдством, что у меня похолодело внутри. Она выстраивала целую систему, холодную и бездушную, где физиология девушек становилась предметом учёта, а медицинские познания — инструментом для удовлетворения моих предполагаемых прихотей.

— И, наконец, для полной уверенности... — Она достала из складок платья маленькую, тщательно упакованную картонную коробочку и положила её на стол, между нами, будто пешку на шахматной доске. — Современные, материковые средства. Надёжнее всяких отваров. Я позаботилась, чтобы в твоём кабинете и спальне они всегда были под рукой. В верхнем ящике бюро.

Я смотрел на эту коробку. Это была холодная, расчётливая механика, инвентарь для безопасного греха, санкционированного свыше.

— Ты... ты всё продумала, — выдавил я голосом, в котором прозвучала не благодарность, а горечь.

— Кто-то же должен, — парировала она без тени смущения. — Пока ты предаёшься юношеским метаниям. А теперь слушай... — Её голос вновь смягчился, вернувшись к роли наставницы. — Самый верный способ сблизиться с девушкой — это дать ей почувствовать себя нужной. Не просто желанной, а полезной. Позови её помочь тебе с чем-то важным… Каждой — своё, исходя из её будущей специальности и натуры. Это не покормить с руки, как лебедя. Это дать ей почувствовать, что её мозги и навыки — часть твоего мира.

Она откинулась в кресле, её взгляд стал остекленевшим, будто она перебирала внутренние картотеки.

— Вот смотри. Аскайя, будущая повелительница твоих стад. Отвези её на выставку породистого скота. Для неё, сельской девчонки, это будет как путешествие в столицу. А после спроси невзначай: «Я привёл тебя как специалиста. Какую породу, на твой взгляд, стоит закупить для имения?». Она расцветёт от такой ответственности. Элиза. Поручи ей составить полный список медикаментов и перевязочных средств для моей деревенской больнички. А после — похвали за тщательность. Ей важна полезность, а не только комплименты. Эйлин. Скажи, что думаешь о строительстве новой школы взамен нашей тесной. И попроси её помочь составить список всего необходимого — от парт до книг. Она будет чувствовать, что строит будущее своими руками.

Агнесса сделала паузу, её губы тронула холодная, знающая улыбка.

— Или Аркентина. Дай ей папку с документами от конюшен дяди Георга. Скажи, что чувствуешь — там что-то нечисто, но сам не можешь найти нить. Пусть покопается. Она обожает головоломки и почувствует себя твоим личным детективом. Алоя, юрист. Усади её рядом, и почти незаметно приобними, пока вы вскрываете вместе старые договоры с поставщиками. Попроси найти возможные юридические уязвимости. Она оценит, что ты видишь в ней не девочку, а стратега.

Тётка резко встала, словно закончив краткий, но исчерпывающий инструктаж.

— Суть не в работе, племянник. Суть в том, чтобы она, выполняя её, смотрела не на бумаги, а на тебя. И видела в тебе не просто господина, а человека, который нуждается именно в её уме. Это крючок острее любого комплимента. — Она внезапно замолчала, давая додумать мне перспективы самому. А сама с чемоданчиком в руке устремилась в машину такси, что уже стояла у нашего крыльца.

Эльвира. Мой якорь в этом океане безумия. Как и обещал, она сидела в моей комнате, на диване, удерживаемая моей рукой. И, глядя на неё, я вдруг с жестокой ясностью осознал, что все новенькие девушки были изящнее, стройнее, их красота была громкой и яркой. И то, что она это чувствует, было так же очевидно, как близкое биение её сердца.

— Они тебе хоть помогают? — спросил я, глядя в её глаза.

— Да, пришли, увидели меня и говорят: «Госпожа Эльвира, вы нездоровы? Позвольте, мы приготовим ужин». И как? — в её голосе послышалось искреннее сочувствие. — Приготовили? Получилось?

— Ну… никто не отравился.

— Могли бы Агнессу и отравить, — она тут же прикусила язык, осознав, что выдала лишнее.

— Её нет. Уехала. Так что давай немного изменим правила. Отныне девушки завтракают, обедают и ужинают вместе с тобой и мной. Чтобы лишний раз не накрывать и не убирать. А завтра… давай устроим пир. В честь её отъезда. И новоселья. И нового учебного года.

— И позовём твоего друга, Лайама.

— Непременно. И купим фейерверков.

— Да, но утром мне надо разбудить Аскаю и Алою в шесть. Чтобы помогли с завтраком.

— Да, но это будет утром. Через восемь долгих часов. А сейчас… давай просто побудем вдвоем.