Антон Большемысов Последний Грэйсворд

Творение какого-то провинциального мастера, оно красовалось в холле особняка. На полированном щите гордо стоял на задних лапах упитанный барсук. В одной его передней лапе он с видом неутомимого труженика сжимал не меч или скипетр, а самую что ни на есть штыковую лопату. А внизу, на развевающейся девизной ленте, алела надпись на латыни: «Fodere ad veritatem» — «Копай до истины».

— Видел, — хмыкнул Лайам. — Впечатляет.

— Он всегда был предметом моей тихой гордости, — признался я, глядя на заступ в своих руках. — Хотя я до сих пор не уверен, был ли этот герб когда-либо официально утвержден где-либо, кроме нашего холла. Возможно, какой-то чудак из моих предков просто заказал его местному художнику, и с тех пор он так и висит. Но сейчас... Сейчас, кажется, в его безумии есть свой резон. Может, все Грэйсворды были рождены для того, чтобы копать. В прямом и переносном смысле.

Лайам разглядывал влажные ступени, уходящие в таинственную глубину, его взгляд был устремлен вниз, будто пытался пронзить взглядом толщу земли.

— Но на сегодня, пожалуй, хватит. Руки отваливаются.

Я, весь в засохшей грязи, с ноющей спиной, мог только согласиться. Усталость накатила внезапно и приятно, как морская волна.

— Может, сауна? Или бассейн? — предложил я, вспомнив о благах цивилизации, которые Эдмонд, я был уверен, уже приготовил с свойственной ему безупречной аккуратностью

— Пожалуй, ограничусь душем, — отозвался он, и в его голосе слышалось искреннее изнеможение.

Вскоре он, переодевшись, удалился — на сей раз пешком, сославшись на необходимость размять затекшие суставы.

Я же остался один на один. Сидя в сауне, укутавшись в мягкую хлопковую простыню, я пытался расслабиться, но мысли, разбуженные раскопками, не желали утихать. «Ну, даже если мы ничего не найдём, — строил я планы, с упорством, достойным нашего геральдического барсука, — под этими сводами можно будет устроить отличный тренажёрный зал. Или бильярдную. Трубы, конечно, придётся спрятать…» Но тут же, словно назойливые мошки, в голову залетели другие, куда более сложные загадки — тёмные делишки на конюшне и призрачный образ ночной гостьи. Эти тайны были куда менее податливы, чем грунт в подвале.

Впрочем, судьба, казалось, решила сжалиться и дать ответ хотя бы на один вопрос. Дверь в предбанник я оставил незапертой — в уверенности, что никто не посмеет нарушить моё уединение. И всё же, сквозь шелест раскалённых камней, я отчётливо услышал мягкий щелчок. Затем — приглушённые шаги и сдержанный шорох снимаемой одежды. Кто-то был там. И этот кто-то явно шёл ко мне.

Аская. Она была закутана в белую простыню, и сквозь тонкую ткань угадывался чёткий, хрупкий силуэт её фигуры. Влажные пряди светлых волос прилипли к её вискам, а светлые, почти невидимые в сумерках брови были подняты в тревожном вопросе.

— Простите, господин Гэрральд, — её голос прозвучал глухо, нарушая целебную тишину сауны. — За всё. И за мою бестактность сейчас, и за... ночное вторжение. Но если бы вы выслушали, то, возможно, поняли бы.

Я был полностью обезоружен этим прямым натиском. Вместо гнева или упрёка я лишь молча кивнул на деревянный полок рядом с собой. Она сделала шаг вперёд, в густой, обволакивающий жар, губы её уже готовы были излить исповедь, но я мягко поднял руку, прижав палец к собственным губам. «Тише», — говорил этот жест. Внезапно мне страшно захотелось продлить этот миг тишины и тайны.

Пока она сидела, покорно сцепив тонкие пальцы на коленях, я украдкой, с холодноватым эстетическим наслаждением, принялся изучать её. Простыня, обернутая вокруг тела, выхватывала из полумрака линию плеча, изгиб бедра. Она сидела неподвижно, но каждый её вдох был отчётливо виден, и сквозь тонкую ткань угадывалось напряжённое, живое тепло.

И глядя на неё сейчас, на эту замкнутую, хрупкую фигуру в клубах пара, я невольно вспомнил. Другие девушки, как я успел заметить, в основном её... недолюбливали. Неприязнь, граничащая даже с чем-то вроде брезгливости. Особенно в этом отличалась Эльвира — её взгляд, скользивший по Аскае, всегда был сух и холоден, будто она видела в ней нечто чуждое, несущее смуту. Элиза, наша начинающая медсестра, пожалуй, была единственной, кто проявлял к ней какое-то участие, но и то — осторожное, профессиональное, как к трудному пациенту. Аркентина и Алоя держались в стороне, их нейтралитет был почти что равнодушием — слабым, но ощутимым барьером. Причины этого странного отчуждения были для меня загадкой, но сейчас, в этой жаркой тишине, они казались ещё одной тёмной нитью в клубке тайн, опутавших особняк.

Да, это была она. И в этом знании была странная смесь разочарования и возникшего вдруг острого интереса.

Мы вышли, наконец, в прохладу комнаты отдыха, где воздух пропитался кедром и тишиной. Аская, опустившись на мягкий диван, сжала в руках край своей простыни. Её пальцы слегка дрожали.

— Я... боюсь, — выдохнула она, и это простое признание прозвучало куда искреннее любой пространной речи. В её глазах, обычно смотревших сквозь стены, теперь читался чистый, неприкрытый страх.

— Кого... или чего? — спросил я, понизив голос до доверительного шёпота. — Говори, здесь никто не услышит.

Я с уверенностью окинул взглядом стены, обшитые кедром — эта комната была надежным сейфом для секретов.

— Я знаю... — она прошептала в ответ, и в её голосе послышалась стальная нить решимости. — Именно поэтому я пришла сюда, а не в ваш кабинет. Поверьте, я слышала всё, о чём вы говорили с Аркентиной. Про накладные... И могу рассказать ещё больше.

И её слова полились тихим, горьким потоком. Она говорила о дядюшке Георге, и каждое слово обнажало новую рану.

— Именно из-за него вы не стали моим первым мужчиной, господин Гэрральд, — голос её сорвался, превратившись в стон. — Он... заставил меня...

Она не смогла договорить, разрыдавшись, и положила мокрую от слез голову мне на плечо.

— Только вы... вы мне сможете помочь. И никто другой.

Я слушал её голос, полный отчаяния, и чувствовал, как внутри меня закипает холодная, целенаправленная ярость.

— Ты... ты хочешь, чтобы его наказали?

— Да... — её шёпот был едва различим. — Если только вы это можете. Поверьте... я буду очень благодарна... Вы даже не представляете, как...

Я вновь посмотрел на неё. Значит, тот ночной визит, её странная, опытная уверенность... Всё это было молчаливой расплатой за будущую услугу? Авансом, выданным в счёт грядущего возмездия? Неважно. Теперь к финансовым махинациям прибавилось нечто большее — насилие над беззащитной.

Проводив дрогнувшую девушку до её комнаты, я направился в кабинет. Тишина была звенящей. Я набрал длинный номер, и, хотя час был поздний, в конторе управляющего трубку взяли. Голос Филиппа, помощника дядюшки Георга, прозвучал настороженно.

— Я хочу видеть дядюшку, — сказал я ровным, лишённым эмоций голосом. — Дня через два. Пусть возьмёт с собой с десяток лошадей, которых собирался продать. И приезжает в Порт-Сандер.

Я сделал паузу, глядя на ночной город за окном, давая словам обрести нужный вес.

— И скажите ему, что он наконец-то получит всё, что заслужил. В полной мере.