Антон Большемысов Последний Грэйсворд

Глава 5

В кабинете я был за пятнадцать минут до назначенного срока... И почему-то начал волноваться, как мальчишка. Логика в панике отступала, уступая место хаотичному вихрю абсурдных мыслей.

«Цветы! — требовал какой-то внутренний романтик. — Обязательно цветы!»

«И она тут же похвастается всем девушкам вниманием господина, — язвительно парировал трезвый циник. — И эта весть со скоростью лесного пожара долетит до Эльвиры».

«Свести её в театр!» — тут же возникла новая, «гениальная» идея.

«Но все приличные театры в этом городе — с бронзовыми табличками «Только для смуглых». Её не пустят даже в вестибюль, а мой поступок станет достоянием общественности».

«Всё равно, подарок нужен!» — настаивал разум.

«А она воспримет его не как знак симпатии, а как аванс за... определённого рода услуги, — холодно отвечало другое полушарие. — Нет уж. Не сегодня».

Эту изматывающую внутреннюю дуэль прервал знакомый, бархатистый голос, прозвучавший в дверях, — точный, словно звук клавесина:

— Простите, я не опоздала? Нас сегодня в колледже задержали... Я прибежала самой первой.

Электронные цифры темно-зеленого свечения — подарок отцу от какого-то друга-первопроходца компьютерной инженерии — показывали 17:03. Точка между часами и минутами мерцала, словно торопливое сердцебиение. Я успел разложить на столе всё, что, по моим представлениям, могло понадобиться для нашего маленького аудита: аккуратные стопки отчетов, чистые листы для вычислений, острые карандаши, ручки и даже громоздкий калькулятор. Сцена была готова. Оставалось дождаться, когда поднимется занавес.

Она стояла передо мной вплотную, застывшая на пороге, вся — воплощение строгого колледжского устава. Темно-синий форменный жилет, облегающий стан, такая же аккуратная юбочка из грубоватой ткани, не достававшая до колен ровно настолько, чтобы пробудить воображение. Белая блуза. А ножки... несмотря на субтропический зной, они были скрыты тончайшими чулками телесного цвета, от которых веяло не просто форменным требованием, а какой-то особой …тайной?

Конечно, я бы и сам мог за пять минут отыскать эти нестыковки — будь то досадные оплошности или сознательные приписки в счет-фактурах на корма и упряжь... Но какое это было наслаждение — сидеть напротив и наблюдать за серьезностью, с которой она, по сути, еще девочка, пыталась докопаться до истины. Слушать ее проникновенный, бархатный голос, размеренно диктующий цифры, было сродни музыке. Следить за длинными, изящными пальцами, порхавшими по клавишам калькулятора и тут же выводившими на бумаге четкие, каллиграфические цифры карандашом.

И вот — кульминация. Ее брови, светлые, тонкие и томные, внезапно взметнулись вверх от изумления.

— Итого должно быть сорок одна крона, девять шиллингов и семь пенни, — отчеканила она. — А выставлено ровно на шесть крон больше. Это в июле. Но я вижу, что и в августе... ситуация, мягко говоря, не улучшилась. Хотела бы я взглянуть на сентябрьскую фактуру.

— Я тоже, Аркентина. Я тоже, — откликнулся я, сдерживая улыбку.

Она заходила по кабинету, и мне открылось новое, столь же прекрасное зрелище — трагедия «Аркентина в гневе».

— Разве они не могли пересчитать это несколько раз? У них же наверняка есть калькулятор! — она разводила руками, оставаясь удивительно спокойной, но в ее глазах плясали огоньки праведного негодования. — Но кто у нас подписал эту фактуру? Дядюшка Георг? А, тогда понятно... . Он дважды два — и то с трудом, а уж перевести пеньге в шиллинги... — она выразительно замолчала.

— Вот для этого мы тебя и учим, — мягко вставил я. — Нам отчаянно нужен человек, который сможет с первого взгляда видеть подобные «неточности». Как ты. — Оценив, как вспыхнули ее глаза от этого маленького комплимента, я продолжил, понизив голос: — А не может ли быть так... что это сговор? Поставщика и... покупателя? Они договорились вписать в фактуру завышенную цену, а разницу... поделить между собой?

— Но это же... самое настоящее воровство, — прошептала она, и в ее глазах читался ужас от столкновения с подобной подлостью.

Я кивнул, становясь строгим и деловым.

— Пока... никому ни словом об этом. Эта информация нуждается в тщательной проверке. Лучше всего обратиться к специалистам. Ты поедешь со мной. Прямо сейчас.

И, не дав ей опомниться, переодеться или хотя бы проглотить кусочек ужина, я взял ее за руку — легкую, почти невесомую — и повел к выходу из дома, бросив на ходу появившемуся в коридоре Эдмонду:

— Ключи от машины! Мы с Аркентиной — за срочной консультацией к адвокату.

Но контора «Самуэльсон и партнёры», верой и правдой служившая нашей семье не одно десятилетие, уже закрывалась. Секретарь, встретившая нас на пороге, смотрела с таким сожалением, будто я опоздал на собственное венчание.

— Мне ужасно жаль, господин Гэрральд. Я и сама могу опоздать на срочное судебное заседание. Наш клиент попал в весьма щекотливую историю. Давайте... завтра утром? Или вы заедете после университета?

Если честно, мне сейчас были не нужны советы, что делать с этой бухгалтерской махинацией. Но под этим благовидным предлогом я оказался в самом сердце города, полного манящих огней, — с девушкой, которая неудержимо влекла меня. Но... как я уже говорил, Порт-Сандер был столицей самых отъявленных расистов Империи. В их глазах Аркентина была «неполноценной», не имеющей права дышать одним воздухом с «приличными» людьми. О чем недвусмысленно кричали таблички на дверях изысканных кафе и магазинов: «Вход с собаками и сундарами запрещён».

Единственным местом без этого позорного клейма был огромный торговый центр одной общеимперской сети — той, куда господа часто отправляли своих слуг за покупками. Мы зашли внутрь, и ее глаза округлились от изумления.

— О, чудо! Эскалатор! — прошептала она.

А для меня это был лишь повод с деланно-беззаботной улыбкой крепче взять ее за плечи и подтолкнуть на эту движущуюся, извивающуюся стальную змею. Ответный легкий испуганный вздох был слаще любой музыки. Наверху, в благоухающем парфюмерном отделе, я дал ей прийти в себя.

— Помоги, нужно выбрать духи, — сказал я, делая вид, что изучаю хрустальные флаконы.

— Кому? — спросила она, и в ее бархатном голосе прозвучала легкая настороженность.

— В подарок. Очень хорошей и красивой девушке. Она... немного младше меня. Мы с ней... вместе учимся. — Я сделал паузу для драматизма. — Мне кажется, что она умная и добрая. И я бы хотел произвести на неё впечатление.

Было забавно и одновременно трогательно наблюдать, как в ее глазах, широко распахнутых, рождаются и гаснут капельки разочарования, обманутых надежд, мимолетной, но острой ревности...

— Как же я узнаю... какие ей нравятся? — пробормотала она, опуская взгляд.

— Мне кажется, что её вкус... полностью совпадает с твоим. Вот прямо абсолютно. — Я наклонился чуть ближе и уже совсем тихо добавил: — Я бы даже сказал так: у этой девушки — твой вкус.

Она замерла, и лицо её озарилось изнутри таким счастливым, безудержным пониманием, что стало почти больно смотреть. Её пальцы, тонкие и нервные, заскользили по хрустальным флаконам, будто прикасаясь к незримым струнам. Она вдыхала ароматы, закрывая глаза, и на её лице проступала целая гамма чувств — от смущенной сосредоточенности до мимолётного восторга. Вот она отложила один флакон — слишком резкий, цветочный, вот другой — слишком сладкий, приторный. А потом её пальцы нашли его — небольшой, изящный, с золотистой жидкостью внутри. Она сняла крышечку, поднесла к носу, и её глаза, закрытые до этого, вдруг широко распахнулись. В них вспыхнуло узнавание, удивление и что-то сокровенное, личное.

— Этот, — прошептала она, и её бархатный голос дрогнул. — Он пахнет… летом. Теплой кожей, солнцем на траве и… спелой дыней. Сладкой, сочной. Как будто в самый знойный день заходишь в прохладный погреб, где с полок на тебя смотрит это золотое чудо.

Она говорила больше с собой, чем со мной, и в её словах было столько искреннего, наивного волнения, что сердце моё сжалось.

— Да, — тихо согласился я, наблюдая, как её щёки заливает лёгкий румянец. — Он идеален. Именно таким я его и представлял.

— Спасибо! — выдохнула она, и в этом шёпоте звучало не просто счастье, а целое откровение, будто ей подарили не духи, а ключ к чему-то давно желанному и запретному.

Она прижимала флакон к груди, словно хрустальную слезу, пойманную на лету, а в её бархатном голосе звучало такое трепетное счастье, что сердце моё дрогнуло.

— Ну... я же должен иногда делать тебе подарки, — усмехнулся я, заводя мотор. — Иначе... как я смогу вывести этих мошенников на чистую воду без своей главной помощницы?

Мы сели в кабриолет и понеслись в сторону, противоположную закату — туда, где городская суета растворялась, уступая место простору. Впереди, перекинувшись через темные воды Суры, выгибалась мощная дуга огромного автомобильного моста, связывавшего Порт-Сандер с поселком Атомной станции. Повинуясь внезапному порыву, я забыл о всех правилах и притормозил прямо на его середине.

— Говорят, здесь очень страшно стоять, когда мимо проходит тяжелый грузовик. Мост дрожит, кажется, что вот-вот провалишься в бездну. Проверим?

Она стояла рядом, опершись о перила, но смотрела не на меня, а на открывающуюся панораму: на бескрайнюю пойму с заливными лугами, на исполинские градирни станции на том берегу, на крошечные колесные пароходики, копошившиеся далеко внизу. Склонившееся к горизонту солнце окрасило ее волосы в нежный, золотисто-розовый цвет, и она казалась существом из иного, прекрасного мира.

Мимо с ревом пролетел грузовик, водитель которого отчаянно сигналил, возмущенный наглецом, бросившим кабриолет у обочины. Мост под ногами содрогнулся, передавая нам вибрацию его могучего хода.

— Нет. Не страшно, — честно призналась Аркентина, повернув ко мне свое озаренное закатом лицо. — Я думала, будет... ну, как когда с водопада в Грэйсворде прыгаешь. Задыхаешься от восторга.

Я с улыбкой посмотрел на нее. Потом — на темную, почти черную бездну воды под нами.

— Значит, тебе не хватает острых ощущений?

«Всё равно этого не избежать, рано или поздно... так уж лучше сейчас», — пронеслось в голове, и я, не дав ей опомниться, просто обнял ее за плечи, повернул к себе и... поцеловал.

Не знаю, сколько это длилось. Мимо, сотрясая мост, промчалась еще пара возмущенных грузовиков. Солнце окончательно скрылось за холмами Амарила, и в небе зажглись первые, самые смелые звезды.

— Вы... вы... — начала она, задыхаясь, и в ее голосе смешались возмущение, испуг и безудержное восхищение. Нужное слово ни к одному из этих чувств так и не подбиралось.

«И все-таки... сказать? Или это будет... обманом?»

И главные, решающие слова, которые ждет от мужчины любая девушка, я в тот вечер так и не решился произнести. Они застряли комом в горле, оставив на душе и сладкую горечь, и щемящую надежду, и тягостное чувство вины за эту украденную у сумерек нежность.

Вернулись мы затемно, пропустив общий ужин. Но для нас, как по волшебству, у Эльвиры нашлись в тёплой печи два припрятанных кусочка запечённой индюшатины. Не фазан, конечно, но от его золотистой корочки и нежного аромата на душе сразу становилось теплее. Мы устроились в столовой при свете одной лампы, и в тишине, нарушаемой лишь звоном приборов, закрутился странный хоровод взглядов: Аркентина украдкой поглядывала на меня, я — тайком ловил её взгляд, а Эльвира, сидевшая напротив, смотрела на нас обоих, и в её прищуренных глазах читалось спокойное, безрадостное понимание.

Вскоре Аркентина, сославшись на усталость, удалилась в свою комнату — переодеваться и, наверное, разбираться в новых для себя чувствах. Я же направился в кабинет — под предлогом привести в порядок документы, но втайне надеясь привести в порядок собственные смятенные мысли, гудевшие, как растревоженный улей.

У двери кабинета меня поджидала Эйлин. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, и её лицо светилось важностью носителя сенсационной новости.

— Господин Гэрральд! — выпалила она с интонацией заслуженного чемпиона по ябедничеству. — А Мирея сегодня опоздала!

— Не беда, Эйлин, — отмахнулся я. — Вы все сегодня задержались в колледже, я в курсе.

— Но Мирея задержалась не в колледже! — торжествующе прошептала она, подходя ближе. — Её не было на общем собрании! В это время она... она гуляла с мальчиком! С юношей! — Эйлин заговорщицки прикрыла рот ладошкой. — Высокий, стройный... Волосы тёмные, но не как у вас... — она на мгновение с восхищением посмотрела на мои волосы, затем, крутя кончик своей длинной белой косы, заключила: — Нет, всё-таки светлее. Он из метисов. Учится с ней вместе. И проводил её аж до нашего дома! Я сама видела!

— Что именно ты видела, Эйлин? — спросил я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

— Я сидела на балконе, — с гордостью объяснила она. Её комната была счастливым исключением — она выходила в ордер, между колоннами которого ютился просторный балкон, нависавший прямо над парадным крыльцом. — И видела, как он подвёл её к нашему крыльцу, сказал что-то хорошее, тихое... и поцеловал. В щёчку. А потом она помахала ему с крыльца ручкой, и он, уходя, аж три раза оборачивался! На наш дом!

Она рассказывала об этом с таким наивным, почтительным восторгом перед этой запретной романтикой, и в её голосе звенела не злорадная сплетница, а затаённая, сладкая зависть к старшей подруге, которой выпала такая сказочная удача. Но на всякий случай я прошёл в комнату привратника и взял толстый, засаленный журнал, в который дотошный Эдмонд вот уже третье десятилетие вносил время входа и выхода всех обитателей особняка и его гостей. И нашёл-таки злополучную запись: «17.45 — Мирея».

— Что делать-то будем, Эльвира? — сдавленно спросил я, вернувшись в кабинет и обращаясь к ней как к самому старшему и, пожалуй, самому здравомыслящему человеку в доме. — Сегодня одна... завтра другая... а послезавтра …все?

Эльвира, уже посвящённая в эту тайну, сидела на диване и смотрела на меня. Но не с упрёком, а с какой-то странной, усталой лаской в глазах, готовой простить всё на свете.

— Говорите, он её поцеловал? — тихо переспросила она, и в её голосе прозвучала странная, отстранённая улыбка. — А вы... её?

Я сделал вид, что не понял. Она отвела взгляд и вздохнула, прошептав одно-единственное имя, которое прозвучало как приговор:

— Аркентина. Это ведь была не просто поездка к юристу? Вас тоже долго не было... И потом... вы смотрите на неё иначе.

В углу её глаза, на предательском свету лампы, проступила и заблестела маленькая, едва заметная слезинка. Она смахнула её одним стремительным движением пальца.

— Простите, господин Гэрральд, — голос её дрогнул. — Я, наверное, сама всё себе придумала. А вы ведь мне с самого начала ничего не обещали... кроме того, что действительно выполнили. Спасибо вам... хотя бы за это.

Она поднялась с дивана, и в её движениях была внезапно найденная твёрдость.

— Но здесь... здесь я вам не подсказчик. Хотя... — она на мгновение задумалась. — Может, для начала просто выслушать саму девочку?

Я ушёл в свою комнату, словно в пещеру, спасаясь от собственных мыслей. Город за окном погрузился в непривычную, почти абсолютную тьму — на улице Вэйнстока почему-то выключили все фонари, и сквозь стекло проступала лишь бархатная, беззвёздная чернота. Раздевшись, я повалился на постель. Усталость, накопившаяся за этот долгий, наполненный до краёв день, накрыла меня с головой, и я почти сразу провалился в тяжёлый, беспросветный сон.

Мне не снилось ничего. Был лишь тёплый, густой мрак, в котором я плавал, как затонувший корабль. И сквозь эту толщу до меня донесся скрип — тихий-тихий, будто мышка пробежала по половицам. Потом щелчок, и в комнату упала тонкая, приглушённая полоска света из коридора, разрезав темноту подобно бритве. Она тут же исчезла, смытая обратной тьмой, но за этот миг я успел увидеть силуэт в проёме. Девушка. Высокая, стройная, с распущенными волосами.

В тишине, звенящей после скрипа двери, послышался лёгкий шорох — словно шёлковый покров соскользнул на пол. Потом — лёгкий шаг, ещё один, и край одеяла приподнялся. В мою постель вплыла прохлада ночного воздуха и… она.

Она прижалась ко мне всем телом — гибким, гладким, пахнущим ночным ветром и чем-то неуловимо знакомым, сладким, как спелая дыня. Я онемел. Мыслей не было, лишь ощущение: лёгкий озноб по коже, стук собственного сердца где-то в горле и это тёплое, живое существо рядом. Я не видел её лица, лишь чувствовал её дыхание на своей шее, касание длинных, тонких пальцев.

Всё произошло стремительно, словно мы боялись, что нас застанет рассвет... Это был безмолвный, стремительный порыв, яркая и горькая, как глоток крепкого вина, вспышка во тьме. Она была удивительно… умелой. Слишком умелой для невинного первого раза. И в самый пик этого странного, почти мистического действа, когда комната перестала существовать, в голове, словно укол холодной иглой, мелькнула мысль: «Я у неё не первый». Но тут же, обняв её уже ослабевшими руками, я нашёл оправдание. «С другой стороны, она мне ничего такого и не обещала», — подумал я с какой-то усталой покорностью судьбе.

И словно уловив эту мысль, она вся напряглась, а затем, одним плавным, уверенным движением, выскользнула из моих объятий. Я услышал, как шелестит шёлк — она накинула свой халатик. Легкие, почти неслышные шаги по ковру… Тихий щелчок двери. Она исчезла так же бесшумно, как и появилась, оставив меня одного в полной темноте, в воздухе, где ещё витал её терпкий, дынный аромат, и в душе — сладкое, но щемящее чувство недосказанности. Я повернулся на бок и, убаюканный этим странным сном наяву, снова уснул.

Утром, в столовой, залитой солнцем, мир казался простым и ясным. Аркентина, свежая, как утренний цветок, сидела напротив, аккуратно разламывая свою булочку, и улыбалась мне своей обычной, чуть смущенной улыбкой. Я ответил ей взглядом, полным безмолвного понимания вчерашней тайны Она улыбнулась в ответ — мило, открыто, но… в её глазах я не увидел и тени того интимного понимания, того стыдливого секрета, который должен был бы там быть. Лишь обычную, чуть смущённую приветливость.

В этот момент из буфета вышла Эйлин, потягивая воздух носом, как гончая.

— Аркентина, ну что за дивный запах! — звонко воскликнула она. — Поделись, умоляю! Ты вчера всех в коридоре им опьянила, когда вернулась!

Навсикая, аккуратно размешивающая чай, тихо добавила:

— Да, вчера в комнате был такой тёплый, сладкий аромат… Как будто лето в кувшине.

Аркентина смущённо улыбнулась, доставая из кармана форменного жилета тот самый изящный флакон.

— Конечно, — сказала она, и в её голосе звучала тихая, счастливая гордость. — Вот, берите.

Флакон переходил из рук в руки. Мирея, сидевшая рядом, брызнула каплю на запястье, вдохнула и закрыла глаза с блаженной улыбкой. Аская, наливая чай, тоже украдкой потянула носом воздух, и на её лице мелькнуло что-то сложное, быстрое, как тень.

— Пахнет сказкой, — прошептала Мирея. — Словно летняя ночь.

И тут ледяная волна прокатилась по моей спине, сжимая горло. Всего один флакон. Им хватило на всех. Она поделилась. Она щедро, как и полагается счастливой обладательнице драгоценности, угостила подруг этим ароматом — этим запахом спелой дыни, что теперь витал не только на её коже, но и на коже других… В том числе той, что пришла ночью. Эта простая, бытовая деталь — общие духи у девушек в тесном пансионе — обрушилась на меня с ясностью лезвия. Аромат, который я считал её уникальным следом, её невербальной исповедью, оказался… общим достоянием. Связующей нитью, которой могла воспользоваться любая.

Я отвернулся к окну, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Это была не она. Но кто же? С этой горькой и сладкой загадкой, с ощущением призрачного касания, которое уже начинало казаться сном, я вышел из дома и уехал в университет, оставив за спиной особняк, полный прекрасных, неразгаданных тайн, одна из которых теперь касалась меня самым что ни на есть прямолинейным и запутанным образом.

Конечно, я и не подумал бы посвящать Лайама в ночные происшествия в особняке. Объяснять ему запутанные нити замысла тетушки Агнессы, в которых «ночная барщина» переплелась с учебными планами, показалось мне делом и безнадежным, и постыдным.

Но на сей раз инициатива исходила от него самого — он, к моей радости, неожиданно сам предложил навестить меня. Мы как раз выходили из университета, когда он вдруг остановился и, глядя куда-то поверх крыш, задал вопрос, показавшийся мне диким:

— Скажи, а в этом твоём дворце есть подвал? — и в его голосе прозвучала не праздная любознательность, а сдержанная деловитость.

— Да, конечно, — неуверенно пожал я плечами. — Но, честно говоря, я был там всего-то пару раз. А что?

— В некоторых узких кругах циркулирует одна любопытная теория, — уклончиво пояснил он. — Хочется проверить лично. А старых зданий, кроме твоего, поблизости не найти. Чисто научный интерес.

Я ухватился за этот предлог, как утопающий за соломинку. Мысли о ночной гостье и бухгалтерских махинациях отступили перед простой и ясной перспективой — снова заполучить друга в гости, накормить его и окунуться в совместную авантюру.

Его догадки подтвердил Эдмонд, доставая из связки тяжелый, почерневший ключ:

— Подвал есть, — подтвердил он. — Но он основательно засыпан. Почти по самый свод. Убедитесь сами, господа.

Неприметная низкая дверца под лестницей, ведущей в мои покои, скрипнула, открывая путь в каменное нутро дома. Пространство внизу оказалось тесным и низким, приходилось перемещаться в три погибели, ежеминутно рискуя удариться головой о свисающие чугунные трубы. От одной из них донёсся вдруг глухой булькающий звук — видимо, Эльвира запустила на кухне посудомоечную машину после обеда. Воздух был спёртым, с запахом сырости, пыли и чего-то ещё — сладковатого и затхлого. Скудный свет едва пробивался сквозь засыпанные почти до верха землей окошки-бойницы, выходившие во внутренний двор. Именно на них сразу указал Лайам:

— Смотри! Забиты грунтом. И подоконников не видно. Значит, надо копать.

— Прямо сейчас? — невольно вырвалось у меня.

— Ну, переодеться бы, конечно, — он окинул мой университетский костюм насмешливым взглядом. — Раздобыть вёдра, лопаты. И решить, куда во дворе выносить грунт. Или у тебя на сегодня есть планы поважнее?

Его решимость оказалась заразительной, сметая прочь все мои намерения — и вновь ворошить конюшенные счета с Аркентиной, и распутывать клубок ночного визита, и даже открывать очередной фолиант по экономике.

Так, в пыльном полумраке, началась наша с Лайамом частная археологическая экспедиция в недрах моего собственного дома.

Четыре часа упорного труда не прошли даром. Мы с Лайамом, покрытые липкой глиной и потом, стояли перед плодами наших усилий — в полумраке подвала зияла вырытая яма, обнажившая ещё две каменные ступени, уводящие в непроглядную, засыпанную землей тайну.

Лайам, прислонившись к черной от влаги стене, вытер лоб рукавом и с усмешкой в голосе бросил:

— Тебе ведь и самому это нравится, не так ли?

Я не стал отрицать. Азарт раскопок, это почти детское чувство ожидания чуда, стучавшее в висках в такт ударам лопаты о грунт, было куда честнее всех моих университетских упражнений.

— Ну, а как же, — ответил я, глядя на застывшую в земле лестницу. — Ты ведь видел наш фамильный герб?