Антон Большемысов Последний Грэйсворд

Ее муж, управляющий имением, человек «чистых» кровей, но без состояния и предрассудков, был сражен ее красотой и этой самой решительностью. Но лет около шести назад он трагически погиб, и бразды правления перешли к дядюшке Георгу, о котором будет сказано чуть позже.

Для меня же она всегда была чем-то большим, чем сводная тетка. Она была стратегом, инженером человеческих душ и тел. Говорили, что у неё есть дети. Я их никогда не видел, не знал, где они и чем занимаются, да и особо не интересовался…

Агнесса лишь пятнадцать минут как переступила порог дома, а воздух уже успел застыть и стать колючим. Эльвира… снова была просто служанкой. В своей черной, отутюженной до хруста юбке, безупречной белой блузке и лаковых туфельках. Ее волосы были убраны в толстую, традиционную для сундарских девиц косу — она наотрез отказывалась менять ее на изящный узел энгвеонских женщин, и эта маленькая деталь ее неповиновения всегда меня тайно восхищала. Сейчас же, с подносом в руках, она разливала по чашкам кофе с таким врожденным изяществом, что, казалось, не обслуживала нас, а совершала древний ритуал. И это невыносимое достоинство, видимо, бесило тетку больше всего.

— Ты свободна, дорогая, — сладковато произнесла Агнесса, когда Эльвира закончила. Но та, сделав легкий реверанс и уже направляясь к двери, замерла от ее следующей фразы, смысл которой был для меня совершенно не понятен: — Да, и… после всего того, что у тебя было с молодым господином… раз уж не желаешь носить приличную прическу, как все порядочные дамы… то заплетай две косы. А не одну. Ты уже не девочка!

— Но я и не замужем… — тихо, глядя в пол, попыталась возразить Эльвира.

— Иди отсюда, нахалка! — тетка вспыхнула, и ее лицо залилось густой краской. Она повернулась ко мне, драматично вскинув руки. — Нет, Вы видели это? Замуж она собралась…

— Тетя… — начал я, пытаясь вложить в голос всю власть хозяина дома, но получился лишь сдавленный, юный звук.

— Не продолжай, — отрезала она. — Я только что вернулась. Узнала о смерти мужа моей сестры. Приезжаю выразить соболезнования племяннику и застаю… это. Мило. Очень трогательно.

— Я имею полное право… — не смог договорить я, чувствуя, как горит лицо.

— О, не сомневаюсь! — Агнесса коротко и сухо рассмеялась, будто рубанула воздух. — Твое право спать с кем угодно из своей собственности меня не волнует, поверь. Хотя, должна сказать, вкус у тебя… специфический. — Она встала и заходила по столовой, ее шелковое платье гневно шелестело. — Но в семнадцать лет, через месяц после смерти отца, устроить в его доме такой …карнавал. Это даже не распущенность. Это — дурной тон. И верх глупости. — Она резко остановилась и пронзила меня взглядом. —… Эта девица. Ты хоть понимаешь, с кем делишь ложе? Ты думал головой, или только тем, что ниже?

Отчаяние и желание отбиться любой ценой подсказали мне первый попавшийся ответ:

— Прости, тетя. А были какие-то другие варианты? — выпалил я, и в ту же секунду почувствовал укол стыда. Это был элемент предательства. Я, даже не осознавая до конца, был готов отмахнуться от Эльвиры, как от неудачного выбора, и списать все на отсутствие альтернатив.

Но, к моему удивлению, этот слабый аргумент попал в цель. Агнесса вдруг замолчала. Ее гнев будто испарился, уступив место холодному расчету. Она медленно вернулась к столу, села и отхлебнула кофе, отставив чашку с тихим стуком.

— Знаешь… Пожалуй, ты прав. — ее голос стал тише и приобрел задумчивые, почти интимные нотки. — Мы с твоим отцом как-то обсуждали один вариант… Правда, не по этому поводу. Видимо, пришло время воплотить его в жизнь. Через недельку.

«Через недельку» — эта фраза тетушки звенела в моих ушах навязчивой и тревожной загадкой.

— Ну, вы хотя бы… предохраняетесь? — бросила она на прощание и, увидев мой смущенный, но уверенный кивок, резко развернулась. Эдмонд поймал ей такси, и она умчалась на вокзал, дабы успеть на узкоколейку, что вела в наше родовое имение — место, от которого после смерти отца нас отделяла стена загадочного молчания.

Жизнь, казалось, вернулась в привычное русло: лекции, дружба с Лайамом, тайные уроки из «Трактата» с Эльвирой. Появились и планы: скромно отметить совершеннолетие и наконец-то вступить в права наследства. Но десять крон таяли на глазах.

— Мы всё равно найдём, чем накормить Вашего друга, господин, — успокаивал меня Эдмонд, а Эльвира утвердительно кивала.

Наконец тот самый день настал. Вернее, то утро. Эльвира, будто что-то предчувствуя, выскользнула из-под моего одеяла за полчаса до рассвета. И разбудил меня не будильник, а громкий топот сапог со шпорами и крики, долетавшие даже сюда, на второй этаж:

— Дядюшка Георг! — это Эльвира восторженно приветствовала нежданного гостя.

— Крестница! Какая большая да красивая выросла! Вот здорово. А я болел… чуть не помер. А эта шарлатанка Агнесса, которая и так никому не помогает, ещё и на континент умотала… А где мой… племянник? Дрыхнет, небось?

Дядюшка Георг… Как и Агнесса, он был метисом — плодом связи моего деда уже по отцу с рабыней. Эта капля «не той» крови навсегда закрыла для него двери в высший свет, но распахнула дорогу в управляющие. Он знал поместье как свои пять пальцев, был хитер и жесток ровно настолько, насколько того требовала его должность.

Но главный его талант, о котором в городе и не догадывались, заключался в умении ладить с сундарами. Они его слушались беспрекословно. Любую искру недовольства, любой ропот он умел потушить в зародыше, не прибегая к кнуту или карцеру. У него был свой метод — он знал всех по именам, помнил об их детях и бедах, был крестным отцом для половины деревни, а другая половина каким-то непостижимым образом приходилась ему троюродными племянниками. Его авторитет был не напускным и не указным, а словно вырос из самой земли, и потому был непоколебим.

Мы терпели его за эффективность, но в гостиной с портретами предков он смотрелся столь же чуждо, как сорная трава на паркетном полу. Больше всех его не выносила Агнесса… и эту неприязнь она усердно прививала всем остальным.

И, надо сказать, было за что. Грубый, неотёсанный, в его речи то и дело проскальзывали словечки, немыслимые в приличном обществе. Полная противоположность моей чопорной тётке. Их неприязнь была обоюдной и яростной. Но… он хотя бы отдавал себе отчёт в своих недостатках. И порой — признавал их. Ходили слухи, что он яростно выступал против вакцинации. «Мошенничество это! Ты хочешь нас отравить!» — кричал он, не подпуская Агнессу к себе, жене и двум сыновьям. Пока эпидемия не забрала у него супругу. Он долго горевал, осознал ошибку, пришёл к отцу. О чём-то договорился. И когда его дети подросли, отец отправил их учиться на континент – в тот же самый университет, где когда-то получали ремесло Гиппократа мои мать и тётка. «Вот вернутся — и покажут всем, что такое настоящая медицина! Без шарлатанства!»

Но сыновья почему-то не вернулись.

И да, было ещё одно, ключевое отличие. Агнесса, при всём царившем на острове расизме, была вольной. А дядюшка Георг, хоть и управлял имением, числился рабом. Моим рабом.

— Телефоны-то нам отключили, — дядюшка Георг говорил с набитым ртом, разламывая руками теплую булку. — После смерти Арчибальда и без Агнессы ни один платеж не проходит: подписать бумаги некому. И почта заглохла. — Причины, по которым поместье пропало с наших радаров, наконец прояснились. Я смотрел на него: да, неотёсанный, простоватый. Но в его глазах читалась не злоба, а усталая озабоченность. — А меня тут лиса укусила… Заболел я, думал, бешенство, подохну… Ан нет, какая-то лихорадка странная. Два месяца с постели не вставал. А вчера… оброк с отходников собрали, купили бензину, да и махнул сюда. Дай, думаю, хоть каких-никаких гостинцев да деньжат племяннику привезу!

Эдмонд уже распахнул ворота, и во двор, пыхтя, въехал потрёпанный плантационный грузовик. Мужики, приехавшие с дядюшкой, теперь сновали туда-сюда, внося в кладовые драгоценные в нашей ситуации припасы.

— Да, к вечеру эта шарлатанка… — он спохватился и смягчил выражение, — Агнесса приедет. Ты её сильно не слушай, племянник, ерунду она тебе наговорит. Никогда ничего путного не скажет, — он презрительно хмыкнул, — только умничает да пыль в глаза пускает. Бесовка она, одно слово.

— Я думал… ты шутил, когда назвал мне адрес. «Вэйнстока-старшего, 64». Звучит как пропуск в мир высшей аристократии острова, — Лайам, сняв поношенную шляпу, с почти комическим благоговением вручил ее Эдмонду. Его взгляд скользил по высоким потолкам и дубовым паркетам, словно пытаясь оценить масштаб чужого наследства.

«Это ещё что, — мелькнуло у меня в голове. — Я визитки закажу. Интересно, как будет солиднее с: гербом или просто фамилия и титул?» Вслух же я, получив из его рук обещанную открытку в простом конверте, сказал с улыбкой:

— А, ну так проходи. Становись одним из нас… аристократов. — Я широким жестом пригласил его в глубь особняка, поддерживая шутливый тон.

— Да у меня в роду сплошь угольщики, лесорубы да плотогоны, — фыркнул он, оглядываясь. — И не самые удачливые, к слову. Предки на этот остров сорвались не от хорошей жизни. Кстати, а где остальные столпы общества? Неужели я первый?

— Это будет твой персональный праздник. Театр одного зрителя, — пояснил я. — Но начинается он, как известно, не с вешалки, а с буфета.

— Зря ты все-таки однокурсников не пригласил, — произнес Лайам, когда мы вошли в столовую. Его взгляд, привыкший к утилитарности студенческой забегаловки, с нескрываемым изумлением скользил по столу, что был похож на щедрый берег после кораблекрушения, куда море вынесло все свои дары. Эльвира, словно волшебница, превратила простые деревенские припасы в диковинные яства: дичь, от которой пахло вереском и свободой, пироги, вздувшиеся, как паруса, салаты в прозрачных чашах, похожие на затонувшие сады. — Ого. Это что, фазан?

— Ага. Еще вчера он порхал в окрестных лесах Грэйсворда, — кивнул я. — А насчет однокурсников… Вот ты на свой день рождения позвал… И много кто пришёл? — Я налил ему в бокал темно-рубиновой жидкости. — Попробуй, наше домашнее вино. Его невозможно нигде купить, и, говорят, оно удивительно сочетается с дичью.

— Ну, главное — не сколько пришло, а кто пришел, — парировал Лайам, вращая бокал в руках и вдыхая аромат.

— Что ж, давай выпьем за это. За дружбу, — предложил я, поднимая свой бокал. И про себя подумал: может, хоть в чем-то отец ошибался? Бывает же она, настоящая и надежная?

Но напиться нам в тот вечер так и не удалось.

Дверь в столовую тихо отворилась.

— Госпожа Агнесса, — с лёгким смятением доложил Эдмонд.

— Так пусть проходит к столу, — беспечно распорядился я, совершая тем самым — по неписаным, но железным законам Порт-Сандера — самое вопиющее нарушение этикета. Метиска, даже будучи родственницей, не могла делить трапезу с чистокровными энгвеонами за одним столом! Но… вы уже знаете, как я относился к подобным условностям в последние месяцы. Лайам, если бы его спросили, наверняка брякнул бы что-нибудь вроде: «А я не энгвеон, я лэдсландец… и мне ваш расизм знаете где?» Парадоксальным образом, больше всех за соблюдение этих глупых правил призрачного «приличия» ратовала бы как раз моя тетушка.

В ее руках была солидная кожаная папка, обещавшая неожиданные повороты этого вечера. И едва она переступила порог, с Лайамом произошла разительная перемена. Он засуетился, начал раскланиваться, что-то бормотать о позднем часе, не слушая ни моих увещеваний, ни вялых, из вежливости подхваченных тетушкой, попыток его удержать. Он так и не успел попробовать фазана.

К счастью, Эльвира, чуткая к малейшим моим жестам, уже догадалась. Пока Эдмонд с подчеркнутой медлительностью разыгрывал комедию с поиском его старой шляпы, она нашла большой бумажный кулек и ловко, почти незаметно, завернула в него не успевшие остыть бедрышки запеченной птицы. Лайам снова принялся отнекиваться, но я пригрозил, что в таком случае больше ни за что не приду к нему на его следующий день рождения. Угроза подействовала — он, смущенно бормоча, взял свёрток.

Когда дверь за ним закрылась, я повернулся к Агнессе. Воздух в столовой стал густым и звенящим.

— Итак, тетушка. О чем вы беседовали с моим отцом? — спросил я, глядя прямо на нее. — Думаю, пришло время раскрыть карты. Эльвира, налей госпоже Агнессе вина. Или, может, рому?

— Благодарю, Гэрр, ты, как всегда, чрезвычайно любезен, — ее голос был ровным и холодным. — А говорили мы об очевидных вещах. О том, что мир усложняется. Если раньше на плантации хватало погонщика быков, то сегодня ему на смену приходит водитель грузовика. А вместе с ним — и механик, способный этот грузовик починить. И этот механик должен уметь читать инструкцию, чтобы по ошибке не залить в бак… скажем так, ослиную мочу вместо бензина.

Она сделала маленький глоток вина, давая мне осмыслить ее слова.

— Если прежде людям хватало костоправа, то ныне требуется дипломированный врач. Мы размышляли и о простой истине: если платить людям за труд хоть немного, они станут работать усерднее, чем под угрозой бича надсмотрщика. Да и на самом надсмотрщике в таком случае можно сэкономить… И что если ничего этого не делать, то однажды конкуренты обойдут нас на крутом повороте, а мы так и останемся у разбитого корыта.

В ее словах звучала не просто деловая хватка, а целая философия, чуждая закостенелому укладу острова.

— Кое-что из наших с отцом разговоров уже потихоньку воплощается в твоем имении. Впрочем, — она отставила бокал и поднялась, — если ты уже не голоден, предлагаю пройти в кабинет. Там мы обсудим все детали. При свете настольной лампы и в окружении книг, которые, уверена, хранят куда больше тайн, чем этот праздничный ужин.

Стол из темного ореха, полированный и молчаливый. Как хорошо, что он не умел говорить и не мог поведать ни о наших с Эльвирой ночных уроках, ни о тех сладостных экспериментах, что проводились на его прохладной, гладкой поверхности. Именно на него, будто на алтарь семейных тайн, легла солидная кожаная папка тетушки.

— Школа для детей аборигенов, — начала Агнесса, раскрывая папку. Ее слова ложились четко, как строки в бухгалтерской книге. — Обычная, семилетка. Она уже работает. Хотя Георг и вопит, что это лишние траты… В действительности это — стимул. Дети тех невольников, что проявляют лояльность, могут учиться там. За наш счет. А самые способные — продолжить образование. Здесь, в Порт-Сандере, в колледже. — Она посмотрела на меня, оценивая эффект. — У нас уже есть свой, не наемный, агроном. Знаешь, во сколько бы обошелся агроном-энгвеон? В двадцать крон в месяц! И это ещё поискать надо. А наш, выращенный и обученный, — вдесятеро дешевле. Уже один этот факт окупает школу. На выходе — зоотехник и ветеринар, получат дипломы весной. Через два года будут готовы юрист и инженер-механик.

Я слушал, пораженный масштабом замысла, о котором я и не подозревал.

— Это… хорошее начинание, — нашел я что сказать. — Но какова моя роль?

— Сейчас объясню. Мы тратим деньги также на проживание студентов в городе, на их питание. Примерно по полкроны в месяц на каждого. И… есть еще один нюанс. Мы после школы почти не учим девушек. Почти. Догадываешься, почему?

— Нет, — признался я, искренне удивленный.

— А сам представь. Девушка из глухой деревни… приезжает в большой город. Совершенно наивная, никем не опекаемая. Чем это обычно заканчивается? — ее голос приобрел оттенок сухой иронии. — Был у нас прецедент. Отправили одну… крестницу того же Георга… учиться на шеф-повара. Она выучилась, готовит, не спорю, превосходно… а потом я застаю ее в постели… хорошо еще, что со своим же племянником. Ну, хоть не чужому досталась!

Я невольно рассмеялся. Тетушка виртуозно обернула щекотливую историю в шутку, и в этот миг мне наивно показалось, что все конфликты между нами исчерпаны и можно говорить начистоту.

— Но вернемся к делу, — ее тон вновь стал деловым. — Этот дом. — Она обвела кабинет взглядом. — Ты представляешь, во сколько обходится его содержание? Один лишь налог — около двадцати крон в год. Вода, электричество… А по сути, живут здесь в лучшее время вшестером, включая прислугу, в двадцати комнатах! Так вот. Почему бы нам не поселить здесь твоих сверстниц? Тех самых девушек, что будут приезжать с плантаций учиться в городе?

Я смотрел на тетушку, не в силах сразу решить — возмутиться мне столь дерзким предложением или восхититься его практичностью. Превратить наш родовой особняк в студенческий кампус? Стоило лишь представить это, как в памяти всплыли лица однокурсников, которые готовы были на немыслимые авантюры, лишь бы на одну ночь проникнуть в женское общежитие университета. А тут… целый цветник под одной крышей, да еще и с моего собственного разрешения?

— Главное — сразу очертить для них жесткие границы, — продолжила Агнесса, и ее голос стал твердым, как сталь. — Никаких вольностей. Ни опозданий, ни посторонних романов. Подъем в строго отведенный час, завтрак — и строем в колледж. Днем они грызут науки. Вечером — наводят порядок в доме, на кухне, в саду. А ночью… — ее губы тронула едва заметная, хитрая улыбка, — здесь все будет зависеть исключительно от твоих решительности и фантазий. И уж теперь-то, племянник, ты не сможешь сказать, что у тебя не было выбора. Кстати, хочешь ознакомиться с первыми кандидатками?

Она, словно карточный шулер, раскладывающая выигрышную комбинацию, выложила на полированную столешницу несколько картонных папок. На каждой — фотография и незнакомое, манящее имя, звучавшее как музыка из иного мира: Эйлин, Мирейя, Аскайя, Элиза, Аркентина, Навсикая, Алоя.

— Вот их личные дела, характеристики из школы и заключение комиссии о распределении по специальностям, — пояснила она, наблюдая за моей реакцией. — Так что, если ты согласен — вот документ на подпись. Договор с колледжем. Через неделю они все будут здесь. — Она протянула мне несколько листов, испещренных казенными фразами, но вдруг одернула: — Погоди! Сначала прочти. Пойми, что подписываешь! Ответ ждут завтра.

Взгляд скользнул по фотографиям, по строкам официальных бумаг, и сознание не могло объять этот головокружительный план. Он был одновременно циничным, практичным и дьявольски соблазнительным.

— Тетушка… это гениально… — выдохнул прозвучавшими искренне, без тени лести словами. — За такое… надо выпить!

Она кивнула, а в ее глазах вспыхнула искра одобрения и общего заговора.

— Конечно. В этот раз — непременно надо.

В ее согласии прозвучало нечто большее, чем просто разрешение на бокал вина. Это было ритуальное скрепление новой, причудливой и опасной реальности, в которую мы вместе ступали.

— Тётя… — я запнулся спустя несколько рюмок, подбирая слова, обращаясь к ней уже не как к родне, а как к штурману, ведущему мой корабль в кромешной тьме. — Скажи честно… я не умру? Не так, как они? Ведь это… фамильное.

Она отставила бокал, и её взгляд стал тяжёлым, как свинцовый отвес.

— Умрёшь, — выдохнула она. В этом слове не было ни злобы, ни утешения, лишь холодная констатация приговора, вынесенного самой природой. — Если пустишь всё на самотёк… лет в сорок. Не сразу. Ты будешь чувствовать, как ветер твоей жизни стихает, а паруса здоровья медленно, по ниточке, рвутся один за другим. Сперва уйдёт сила в ногах… потом голос эха станет чужим… а желание жить — и вовсе покинет тебя последним.

Она сделала паузу, дав мне прочувствовать всю тяжесть этих слов, и лишь потом в её голосе пробилась тонкая, стальная нить надежды — та, что она сама и вплела.

— Но… если ты будешь держаться моего курса… слушать мой голос в этой буре… мы сможем оттянуть это до пятидесяти. Украсть у судьбы целое десятилетие. — Она наклонилась ко мне чуть ближе, и в её глазах вспыхнул странный огонёк — не врача, а соучастника. — Именно поэтому я и говорю: не зарывай свой клад в песок будущего, которого может и не быть. Бери своё сегодня. Пока твои паруса ещё полны ветра. Наслаждайся этой жизнью, Гэрр. Владей, чувствуй, пей её до дна. А я… я буду стоять у твоего штурвала. И сделаю всё, чтобы твоё плавание, каким бы коротким оно ни было, стало ослепительным.

Я смотрел на неё — на это дитя двух рас, пышущее здоровьем и уверенностью, — и хотел верить. Верил. Но в глубине души шевелился червь сомнения: а вдруг в её расчётах есть незаметная глазу трещина? Ошибка, которую не дано предусмотреть ни одному, даже самому гениальному врачу?

— Да, кстати, — её голос вернул меня в реальность, а в уголке глаза дрогнула лукавая искорка. — Насчёт женщин я для тебя ограничений, как врач, пока не устанавливаю.