Николай Владимирович Андриенко Товарищ Император

3.1 «Всё по плану»

Н поднял трубку, предупредил, что он уже идёт, — «пусть в доме все готовятся».

Был зимний день. Школа осталась позади — та же облупившаяся штукатурка, та же трещина над крыльцом. Утром Н смотрел на неё как на шрам. Теперь — как на знак. Что-то треснуло в мире. Или в нём. Или в обоих сразу.

Они вышли на улицу. Дорога была знакомой — та же, что вела в школу, только в обратную сторону. Но утром он шёл один, а теперь — с целой процессией. Наряду с довольно красивыми, можно даже сказать, зимними пейзажами, вблизи валялся чёрный снег, в разы превышавший по количеству белый. Несправедливо.

Красота и грязь — всегда рядом. Как тело и душа. Как триумф и страх.

Парк встретил их голыми деревьями — теми же, что утром. Чёрные ветки переплетались над головой, как трещины на стекле. Только теперь Н видел их иначе. «Вены, — подумал он. — Город дышит через них. У него есть кровь. Чёрная, как этот снег». Под ногами хрустел лёд — в колдобинах, там, где после дождя стояла вода. Утром он здесь поскользнулся. Сейчас шагал уверенно.

Вместе с ним домой шли подруги, в том числе постоянная его раздражительница, писавшая через каждую минуту. Д. Конечно, шёл Н, не толкаясь, ведь на улице был лёд, но даже если бы его не было, он и так бы не толкнул их, даже если бы толкнули его. Принципы были у этого человека довольно высокие. Относительно.

Справа блеснул ставок — небольшой пруд, затянутый льдом. Лёд был покрыт трещинами — тонкими, как волос, расходящимися от центра к берегам. Кто-то бросил бутылку, и она вмёрзла в середину — стеклянный остров в ледяном море. Снег вокруг был чёрным от машин. Н смотрел на это и думал: «Красота есть. Но она под слоем грязи. Как и всё здесь. Как и я».

— О чём задумался? — спросила К, заметив его взгляд.

— О чистоте, — ответил Н. — И о том, что её не бывает.

— Это ты сейчас про снег?

— И про снег тоже.

Чуть дальше показался фургон — тот самый, что завышал цены до предела, наживаясь на школьниках. Сейчас он был открыт, и вокруг толпились школьники. Кто-то покупал хот-дог по цене втрое завышенной, кто-то просто стоял и смотрел на витрину, как на алтарь.

— Ты посмотри, они ещё и рады, — хмыкнул Л. — Как будто их не грабят.

— Их грабят, — отозвался h. — Просто они не знают.

— Или не хотят знать, — добавил Н. — Это удобно.

Д прошла мимо фургона, даже не взглянув. Она шла чуть впереди, и Н видел её прямую спину, её расправленные плечи. Она не покупалась на дешёвые приманки. Это вызывало уважение. Почти.

За магазином, чуть дальше, шумела автомойка. Бетонный бокс, пар из ворот, гул воды. Машины выезжали оттуда чистыми, сверкающими — и тут же пачкались о снег. Цикл. Бесконечный и бессмысленный.

Н остановился на секунду. Имперцы притормозили рядом.

— Смотрите, — он кивнул на автомойку. — Люди моют машины. Через минуту они снова грязные. Это сизифов труд. Или вера в чистоту, которая невозможна.

— Или просто привычка, — сказал h. — Люди много чего делают по привычке.

— Например?

— Ну, школа та же.

Л фыркнул.

— Школа — это не привычка. Это каторга. С перерывом на обед.

— С перерывом на чипсы, — поправила К.

Они пошли дальше, и тут завязался разговор с Д.

— Так с кем ты постоянно переписываешься? — спросила Д. Она была если не самой близкой, то уж точно самой настойчивой его подругой. Раньше ей было не добраться — в школе их миры редко пересекались. Но сейчас, за пределами школьных стен, её право на допрос казалось ей абсолютным.

— С тобой же, — парировал Н, не глядя.

— Неправда! — вспыхнула она. — Я как ни открою мессенджер — ты «в сети». А на мои сообщения отвечаешь с задержкой!

В сознании Товарища Императора, как бравого «хойщика», кроме цитаты: «Женщина? А сколько у неё дивизий?» — сразу стал всплывать образ боя. Но Н понимал, что некоторые сражения не стоят ресурсов, особенно против собственных союзников (даже если они не самые лучшие). Да и в принципе как-то не хотелось ему увиливать и обманывать её… по многим причинам… или просто не мог.

— Помнишь ту девочку, что играла ангела на празднике? — капитулировал он, чувствуя, как совершает стратегическую ошибку.

— Помню, — ответила Д, и в этом одном слове послышался лёд.

— Так вот… Мне кажется, она проявила ко мне некоторый интерес. Познакомилась. Прямо в том самом… ангельском обличии. — Он мысленно одёрнул себя за проскочившую было поэтичную слабость. Никаких «сшедших с небес». Только факты. — Зовут А.

— И что, она тебе понравилась? — голос Д стал ровным и опасным.

— Внешние данные вполне соответствуют высоким стандартам, — отчитался Н, отгораживаясь канцеляритом. — Но сейчас у меня куча других дел.

Оставшуюся часть пути Д молчала. И эта тишина была гуще и выразительнее любого разговора.

Спасаясь от подобных разговоров, Н перестроился к своим верным имперцам, которые шли теперь строем, словно свита полководца после неудачных переговоров.

Они как раз поравнялись с ларьками — теми самыми, где по утрам стояли старики. Сейчас здесь было пусто. Только ветер гонял обрывок чека. Вывеска «24» всё так же висела криво. Ничего не изменилось.

— Да… Задал ты задачку, — начал Л. — Что ты с ней вообще возишься? Может, лучше стратегические мощности направишь в «Хойку»? Там хоть алгоритмы предсказуемые.

— С кем возишься? — спросила К.

— С Д, — сказал Л. — С кем же ещё. Переписывается с ней круглые сутки. Уже, по-моему, даже h заметил.

— Я заметил, — подтвердил h. — Пять уведомления за урок. Это стабильно.

— Это не «вожусь», — сказал Н. — Это эксперимент, разведка боем.

— Ага, — Л усмехнулся. — Сбор информации ещё скажи. А то, что ты на неё смотришь, как на карту перед боем, — это топографическая разведка?

— Видишь, ты понимаешь мои мысли.

— Ты невыносим, — вздохнула К. — Я же тебе говорила: твоя стратегия — как танк на хрупком льду. Проходишь пару метров и проваливаешься. Тебе бы просто по-человечески общаться, а ты — «тактика», «манёвры»…

— Общение-то как раз и получилось, — невозмутимо вставил h. — С Д. Она же с нами шла. Разговаривала.

— Это был допрос, — сказал Н.

— Допрос — тоже общение. Просто в другом жанре.

Л фыркнул.

— И что она хотела? — спросила К.

— Выясняла, с кем я переписываюсь.

— И с кем?

Н помолчал.

— С ней же. И ещё с одной.

— С кем? — К подняла бровь.

— С А. Помнишь, я рассказывал? Познакомились недавно.

— А, — К кивнула. — Вроде поняла. С класса ниже?

— Она самая.

— И ты ей рассказал?

— Она спросила. Я ответил.

— И как она?

— Замолчала. И молчит до сих пор.

Л хихикнул.

— Ого. Это плохой знак.

— Или хороший, — сказал h.

— Почему хороший?

— Потому что если бы ей было всё равно, она бы не замолчала. Она бы продолжила допрос. И допросом это не было бы.

Л задумался.

— Логично. Но всё равно не понимаю, зачем тебе это. Ну, переписываешься, ну, молчит она. Дальше-то что?

Н пожал плечами.

— Дальше — посмотрим. Сегодня на дискотеке, например.

— Что на дискотеке?

— Всё, — сказал Н и ускорил шаг.

Имперцы переглянулись.

— Он что-то задумал, — тихо сказала К.

— Он всегда что-то задумал, — ответил Л. — Просто на этот раз он даже нам не говорит.

— Может, и к лучшему, — сказал h. — Меньше знаешь — крепче спишь.

— Поэтому ему и не до сна, — смотрела К на чуть отдалившегося Н.

Некоторое время шли молча. Дорога спускалась вниз — тот самый склон, где Н когда-то помогал бабушке с баклажками. Сейчас здесь было пусто. Только лёд. Только хлопья снега.

Д ушла за поворот и только там позволила себе выдохнуть. Она не знала, что её злит больше — то, что он говорит о другой, или то, что он говорит о ней так… по-деловому. «Внешние данные соответствуют стандартам». Она закатила глаза. И пошла дальше, не оборачиваясь.

Н, тем временем, мысленно переваривал свой диалог с Д (и с облегчением увидев, что она с подругой уже скрылась за поворотом), наконец, вступил в разговор:

— Всё это — отлично и даже прекрасно! — Он на секунду оглянулся через плечо. — Но, во-первых, ещё всё впереди, я в этом уверен, а во-вторых, у нас полно других, куда более великих дел…

Стрельнуло. Ударило. Мысль, точнее, целая система мыслей, озарила его сознание, как внезапная молния в ясный день.

— Как?! Вы что, не видели?! — он остановился так резко, что Л едва не столкнулся с ним. — Только что! Я всё понял! Всё!

— Что, можно наконец заняться чем-то привычным и краткосрочным? — с надеждой переспросил Л, всегда стремившийся вернуть блуждающие мысли императора в более полезное, как ему казалось, русло. — Я напоминаю, у нас в этом году экзамены…

— Она! — Н схватил h за рукав, игнорируя Л. — Срочно! Ты же её видел. Она была сегодня весь день такой… грустной?

h медленно перевёл на него свой тяжёлый, понимающий взгляд.

— Та нет… Как обычно. Невесёлая. Но гордая. А вот сейчас, после вашего разговора…

— Да-да-да-да! — зашептал Н, его глаза горели блеском. — Всё меняется! Пазл сложился! План готов, я же говорил, что сегодня произойдёт нечто масштабное! Триумф близок, и случится он именно сегодня!!!

— Или же ты просто себя перенакрутил, — осторожно заметила К, сканируя его лицо на предмет признаков безумия. — Но… кажется и правда у тебя все получается.

— Ладно, после успеха точно расскажу! Л, h, встречаемся в парке через час! — скомандовал Н, уже мысленно находясь на поле грядущей битвы.

Разойдясь в трёх направлениях, они оставили позади «Камень» — огромный валун у дороги, служивший им и пунктом снабжения, и местом сбора войск, и молчаливым хранителем их тайн.

Стоило лишним глазам скрыться из виду, как ноги Н понесли его самого, подхваченные невидимым ветром. Он не бежал — он парил над землёй, движимый странным, новым чувством.

Это было не знакомое ему возбуждение триумфатора и не гнетущая грусть. Это было… бесчувствие — ясная, холодная пустота на взлёте. Веселиться было нечему. Но и печалиться — тоже.

Был только План.

И тут, посреди этой спешки и ясного Плана, его накрыло волной холода. Внутри стало так холодно, что он весь задрожал. Этот мороз шёл не с улицы — он поднимался из самой глубины, из той пустоты, которую он всего минуту назад принял за волнение.

И он почувствовал, как его сомнения начали медленно разрушать крепкую стену из громких фраз и грандиозных замыслов, которую он так тщательно выстраивал.

Бред.

Вновь воздвигнув в своей голове защиту, Н воодушевлённо побрёл домой.

Он поднял голову. Небо было серым — сплошным, без единого просвета. Таким же, как весь день. Таким же, как этот город. Как этот снег. Как всё, что он видел с утра.

Но прямо над ним облака вдруг дрогнули. Разошлись — не широко, не торжественно, а как будто кто-то проткнул небо пальцем. Образовалась дыра — неровная, рваная, с краями, подсвеченными золотом. И в этой ране зажглось солнце.

Н остановился. Смотрел. И вдруг вновь стрельнуло. То, что он чувствовал весь день, но не мог сформулировать, ложилось в привычную ему фразу.

«Судьба благоволит. Она работает по моему графику. И сегодня она это докажет».

Он не произнёс это вслух. Просто стоял и смотрел, как луч скользит по льду, по чёрному снегу, по его собственным рукам. А потом облака сомкнулись снова. Небо затянулось. Луч исчез.

Но свет остался. Внутри.

Н пошёл дальше. Впереди показался дом. Тот же, что всегда. Но сегодня даже его окна светились иначе — теплее. Или это просто свет в коридоре горел ярче обычного. Н поднял голову. Там, за стеклом, ждали. Ждали его.

Он ускорил шаг.

Впервые за долгое время он чувствовал себя не актёром в собственной пьесе, а её режиссёром.

3.2

«Человек обречён быть свободным»

На столе стояла чашка. И чашка была полна.

Коридоры школы опустели — чтобы завтра вновь вобрать в себя поток человеческих душ. Сейчас они молчали. Только лампы гудели под потолком — ровно, монотонно, как будто здание дышало во сне. Где-то на первом этаже охранник включил радио, и сквозь помехи пробился чей-то голос — бодрый, поставленный, фальшивый от первого до последнего слова. Ведущий рассказывал о том, как хорошо живётся в стране, и тут же переходил к шутке. Шутка была старая, заезженная, из тех, что кочуют из программы в программу уже который год. За кадром засмеялись — по команде, в нужный момент, ровно столько, сколько требовал формат. Смех оборвался так же резко, как начался. Тишина. Потом — снова голос. Снова бодрый. Снова фальшивый.

Радио давно стало таким. Как и телевизор. Большинство шоу делалось для галочки — картонными, пустыми, лишёнными даже намёка на жизнь. Юмористические передачи были хуже всего: ведущие выдавливали из себя остроты, зрители в студии смеялись по отмашке, шутки повторялись из года в год, менялись только даты. Пропаганда пряталась за улыбками. Серьёзные темы подавались с таким наигранным оптимизмом, что даже старики — те, для кого всё это когда-то создавалось, — больше не могли это слушать. Переключали. Выключали. Молча сидели на кухне, и тишина была честнее любого эфира.

Охранник не выключил. Он просто не слушал. Радио бормотало что-то своё — про достижения, про рекорды, про то, как дружно и весело мы живём. И за этим бормотанием школа казалась ещё тише. Ещё пустее. Ещё более брошенной.

Лишь учителя, точно хранители своих кабинетов, оставались на посту. Не потому что хотели — потому что надо. Дискотека — это не только музыка и темнота. Это ещё и ответственность. Кто-то должен дежурить. Кто-то должен следить, чтобы дети не разнесли школу. И они сидели — каждый в своём кабинете, каждый над своей стопкой бумаг. Готовились.

Ждали.

Кабинет был не самым большим. Но стол уже был забит гигантской горой тетрадей — они громоздились, как крепостная стена, за которой прятался хозяин. Учитель сидел, уставившись в ноутбук. Глаза — серые. Не от природы — от усталости. От годов, проведённых в этих стенах. От тысяч проверенных работ, тысяч заполненных отчётов, тысяч «почему» и «зачем», на которые он давно перестал отвечать.

Шестерёнка стачивалась. Превращала человеческую жизнь в функцию. Когда-то он верил. Когда-то он горел. Когда-то он думал, что школа — это место, где зажигаются звёзды. Теперь он просто проверял контрольные. Машинально. Без огня. Без надежды. Без вопроса «зачем».

Он взял чашку. Движение было резким — не от злости, а от автоматизма. Рука дёрнулась, и кофе выплеснулся через край. Горячая волна прокатилась по стенке, залила буквы. Слово «учителю» исчезло — осталось только мокрое пятно. Он не заметил. Сделал глоток. Поставил чашку обратно.

И тут — случайность. Или не случайность. Чашка качнулась, и тонкая струйка кофе отделилась от края, потекла вниз, пересекла донышко и зачеркнула слово «лучшему». Теперь на чашке не было ничего. Просто белая керамика. Просто тёмное пятно, за которым просвечивались символы. Просто вещь, потерявшая смысл.

Учитель посмотрел на чашку. На мгновение замер. Что-то дрогнуло в его серых глазах — не боль, не грусть, а смутное, почти забытое чувство. Как будто он что-то вспомнил. Или, наоборот, что-то окончательно забыл.

Он перевернул страницу тетради. Капля кофе уже впиталась в клетки. Никто не заметит. Кроме него. Да и он — забудет через минуту.

За окном перестал идти снег. Школа ждала. Дискотека приближалась. А учитель всё сидел над тетрадями — ещё одна шестерёнка в механизме, который никогда не останавливается. Пока не остановится сам.

На улице темнело. Точнее — не темнело, а серело. День уходил, но ночь не приходила. Всё застыло в промежутке — между светом и тьмой, между уроками и дискотекой, между ожиданием и свершением. Школа ждала. Учитель ждал. Город ждал.

Если выйти из школы и пройти через пустой двор — тот самый, с разрушенными клумбами и анархией на стене, — можно было увидеть, как серость сгущается. Она не была мрачной. Она была… никакой. Ни солнца, ни теней. Ни ветра, ни тишины. Просто — серый воздух над серым снегом.

Город лежал в этом воздухе, как старая вещь на чердаке — забытая, но ещё целая. Многоэтажки смотрели пустыми окнами. Рынок стоял закрытый. Церковь на возвышенности не светилась. Даже террикон — чёрный конус на горизонте — казался сегодня не грозным, а уставшим. Спал и не смотрел.

Людей почти не было. Только редкие фигуры — кто-то шёл с работы, кто-то в магазин, кто-то просто брёл, сам не зная куда. Серые пальто. Серые лица. Серые мысли.

А пока — ничего не случалось. Пока — только тишина. Только серый снег. Только радио, которое всё бормотало где-то вдалеке, уже неразборчиво, уже неважно.

Город замер. Ждал вечера. Ждал темноты. Ждал, когда что-то случится.

Ожидание. Судьбы.

Человек привык думать, что судьба — это прямая. Линия. Путь из точки А в точку Б. Родился — учился — работал — умер. Встретил — полюбил — расстался — забыл. Всё предсказуемо. Так думают те, кто идёт по струнке. Те, кто не перешагивает ни в полную тьму, ни в яркий свет. Муравьи натянутой системы.

Но судьба — не прямая. Она — кривая. Постоянно искривляющаяся, ломающаяся, уходящая в стороны, вверх, вниз, вбок. Она петляет, как старая дорога в частном секторе, где каждый поворот — сюрприз, и не всегда приятный. Она возвращается туда, где ты уже был. Она уводит тебя оттуда, где ты должен был оказаться. Она сталкивает с людьми, которых ты не должен был встретить. И разводит с теми, без кого ты не можешь.

Судьба — это не линия. Это сеть. Паутина. Тысячи нитей, которые тянутся во все стороны одновременно. И каждая нить — это выбор. Твой. Чужой. Случайный. Неслучайный. Ты дёргаешь за одну — отзывается другая. Ты думаешь, что идёшь вперёд, а на самом деле описываешь круги. Ты думаешь, что контролируешь путь, а на самом деле просто держишься за нить, которая уже натянута.

И все эти нити — они не бесконечны. Они сходятся. Где-то там, впереди, за горизонтом, за серым небом, за чёрным снегом — они соединяются в одной точке. В неумолимо наступившем конце. Которого не избежать. Который уже существует — даже если ты о нём не думаешь. Даже если ты строишь Империю. Даже если ты составляешь планы. Даже если ты веришь, что судьба благоволит.

Она благоволит. Но она же и смеётся. Потому что знает то, чего не знаешь ты. Потому что видит всю сеть целиком — а ты только одну нить. Свою. А иногда даже и её не видишь.

И никто не знает, где эта нить оборвётся. И никто не знает, с какой другой нитью она сплетётся. И никто — никто — не знает, что будет за поворотом.