Николай Владимирович Андриенко Товарищ Император

1.1 «Das Man»

— Ну что?

— Время умирать…

Ничего не произошло. Ни доли сомнений, ни противоречий, ни искры печали. Только голова налилась тяжестью, точно опухла от мыслей. «Ещё одна преграда на пути?» — мелькнуло у него.

— Зачем так сразу — эксцентрично, трагедия? — скривив улыбку, сказала она. — Мы же нормально общались, и дальше бы всё так и осталось.

У этой девушки была странная привычка, защитный механизм: когда происходило нечто из ряда вон выходящее, она кривила губы, точно птица. Хищная птица?

***

Автобус остановился.

Двери разъехались с глухим стуком, выпуская на волю горстку пассажиров. Последним вышел подросток.

На серовато-синем небе начинал проявляться закат — не блёклый, а густо-фиолетовый, с оранжевой полосой у самого горизонта, там, где солнце уже наполовину утонуло в постройках. Снег лежал вдоль дороги — не свежий, скорее серый, присыпанный у обочин чёрной крошкой. В сугробах отражалось небо.

Если прищуриться, можно было представить, что идёшь по краю мира.

Город был погружён в своё спокойное, размеренное течение. Скоро по улицам потянутся уставшие люди, измождённые работой и добитые внутренними трудностями.

Серость — единственный цвет их спектра.

Идут они, точно за чем-то, за каким-то невидимым символом. Словно муравьи по натянутой струнке, один за другим, не видя ни других, ни, быть может, самих себя. Казалось, весь мир застыл на перепутье, а люди всё шли и шли, не перешагивая ни в полную тьму, ни в яркий свет.

Подросток смотрел на них секунду. Потом перевёл взгляд на небо и усмехнулся уголком рта.

Он двинулся вперёд. В руке — грамота, свёрнутая в трубку. Через плечо — сумка, еле державшаяся, сползавшая при каждом шаге. Гордо идя, он и не думал привести её в нормальный вид: застегнуть, перекинуть ровно. Сумка болталась в такт шагам. Он не замечал. Он был полководцем, возвращающимся с победы, а не пешеходом с багажом.

Автостанция осталась позади. Рядом — торговый центр. У входа — пусто. Только ветер гонял обрывок чека. Оглянувшись, можно было увидеть террикон — тёмный, конусообразный, поросший редким кустарником. Он разделял городскую часть и частный сектор, как немой пограничник. Летом на него часто забирались. Сейчас он спал под снегом.

Парень прошёл мимо рынка. Знакомые ряды — железные прилавки, сейчас пустые, затянутые полиэтиленом. Сейчас — тишина.

Полиэтилен хлопал на ветру. А где-то в самой глубине, уже на возвышенности, стояла церковь. Она освещала своими куполами этот угол человеческой культуры и торговли.

Он шёл и оглядывал уже много раз пройденные места. Не от того, что они ему как-то особенно нравились. Сама суть его в этот момент радовалась. Даже если это ненадолго. Даже если завтра снова в бой.

Переход дороги. Светофора нет. Нога вступила на асфальт.

Парк встретил его голыми деревьями. Чёрные ветки переплетались над головой, как трещины на стекле.

Парк был расположен на островке, окружённом дорогами: половина более-менее выстроенная, с ровным асфальтом и фонарями, другая — в дырах, с колдобинами, в которых после дождя стояла вода, а сейчас — лёд.

Закат ещё держался. Фиолетовое небо темнело с каждой минутой, и фонари вдоль аллеи уже начинали разгораться — тускло, нехотя, как будто пробовали свет на вкус. Один из них мигнул и зажёгся. Его пятно на снегу было похоже на пролитую краску — ядовито-жёлтое посреди всеобщей синевато-серой мглы.

Скоро пойдёт снег.

Скользко.

Подросток ускорил шаг. Плечи расправлены. Взгляд вперёд.

Лёд.

Правая нога ушла вперёд. Левая — назад. Руки взметнулись в воздух, грамота вылетела, сумка подпрыгнула. Мир перевернулся.

Удар об асфальт.

Пару секунд он лежал и ничего не понимал. Небо над ним было фиолетовым. Ветки — чёрными. Снег — холодным.

«Всё по плану».

Он поднялся. Стряхнул снег с брюк. Подобрал грамоту. Перекинул сумку ровнее — впервые за весь путь. Взглянул на солнце. Оно ещё держалось. Пошёл дальше, ещё уверенней.

Аллея кончилась. Переход. Несколько магазинов с утратившими цвет вывесками. Вывеска «24 часа» выцвела, а слово «часа» полностью стёрлось, потерявшись во времени. В окошке — никого. Только свет горел тусклый, жёлтый, больной.

У ларька стояли трое стариков. Не пили. Не говорили. Просто стояли, как памятники самим себе. Один опирался на палку. Второй смотрел на ценники, будто искал что-то, чего там никогда не было. Третий мял в руках пустой пакет.

Прошедшее время, прошедших людей.

Чуть дальше начинался спуск — пологий, но скользкий. Лёд, присыпанный снегом. У края стояла бабушка — маленькая, сухонькая, в съехавшем набок платке. Две пятилитровые баклажки с водой стояли у её ног. Она смотрела на склон и не решалась шагнуть.

— Давайте помогу.

Бабушка обернулась. Прищурилась.

— Да я сама, внучек. Тут идти-то…

— Скользко. Давайте.

Он взял баклажки — одну, другую. Тяжёлые. Ледяная вода плеснула внутри. Бабушка потяпала рядом, хватаясь то за его локоть, то за воздух.

— Вот спасибо тебе. А то я смотрю — гололёд. Думаю: ну как я? А тут ты. Сразу видно — воспитанный.

Он не отвечал. Просто шёл. Баклажки оттягивали руки.

Спустились.

Асфальт.

Он поставил баклажки на землю. Бабушка заглянула ему в лицо — снизу вверх, щурясь.

— Дай Бог тебе, сынок.

Он встретил её взгляд. Не отвёл.

— Спасибо.

Путь его продолжался.

Переход через железную дорогу.

Рельсы ржавые, заросшие сухой травой, которая торчала из-под снега жёсткими пучками. Шпалы кое-где просели. Поезда не ходили лет пять. Дорогу использовали как тропинку — через неё шли в школу, в магазин, на работу. Этот подросток проходил здесь сотни раз. И каждый раз думал одно и то же: руины могущественной цивилизации.

Если пройти чуть дальше, то можно найти разрушенный пост. Маленькое кирпичное здание с пустыми окнами. Раньше здесь сидел человек и поднимал шлагбаум. Теперь шлагбаума не было. Человека не было. Только стены, граффити и битое стекло под ногами.

Подросток остановился у камня — большого булыжника, вросшего в землю. Камень разделял перепутье: налево — к больнице, направо — к дому, прямо — через балку, туда, где собаки собираются стаями и пугают прохожих.

Он завязал шнурки. Проверил, не выпало ли что из сумки после падения.

Всё на месте. Пошёл направо.

Спуск. Узкая тропинка. Снова лёд. Снова поскользнулся, но удержался.

У угла подъезда, там, где кончался асфальт, лежала собака. Дворняга. Серо-рыжая, с одним рваным ухом. Лежала на куске картона, свернувшись клубком. Не спала — просто лежала и смотрела в никуда.

Шаги замедлились. Собака перевела взгляд — не залаяла, не шевельнулась. Просто смотрела в ответ.

Спокойно. Без надежды и без страха.

— И всё же.

Собака моргнула. Шаги двинулись дальше.

Дверь подъезда. Напротив находился стол, грубо сколоченный, с облупившейся краской. Летом за ним сидели нелицеприятные личности. Пили и спорили. Сейчас — пусто. Только пустая бутылка, припорошенная снегом, и окурок, воткнутый в щель между досками.

Дальше — гаражи. На дороге перед ними — ямы. Глубокие. Чёрные. Каждый раз, проезжая их, машины стачивали подвеску. Орудия прогресса умирали здесь — не в бою, а от простой бюрократической лени и недостатка финансов.

Дом. Тяжёлая железная дверь. Парень открыл её, прозвучал глухой стон петель. Внутри — полумрак. Запах старого дома: не грязный, но спёртый, как в шкафу, который давно не открывали.

Лифт не работал.

Четвёртый этаж. Ключ в замке. Два оборота.

Наконец войдя в свою квартиру и распахнув перед собой все возможности — то есть, отодвинув всех и вся, — человек стремительным маневром занял стратегически важную позицию и погрузился в заслуженный отдых.

Обычно в такие дни не хотелось делать ничего (особенно ученикам). Если бы не одно обстоятельство: день стал знаменательным. Завтра будет окончена четверть.

Нет ничего, что могло бы так обрадовать неискушённого школьника, как возможность вырваться из злополучного круга ада. Настроение взлетело до небес. Его тревожило и одновременно будоражило одно-единственное, ещё не осознанное чувство, пробившееся из самых глубин души. Наконец-то должно было случиться нечто масштабное! Разумеется, масштабное относительно привычного темпа жизни.

Пребывал в этих великих суждениях Н, воодушевлённо развалившись на диване, и уже порядочно отдохнув. В его смысле это было отдыхом, хотя по большей части он занялся активной деятельностью по выполнению плана. Обитал он в своей не менее великой комнате. Небольшой, недавно отремонтированной, но уже заставленной всем, что пронизывало его мысли. Почему великой? Всякий, кто сюда заходил, готов был рухнуть, сражённый грудами книг, написанных великими людьми, и полкой, что чудом держала эту громаду. Стоит заметить, что он, пренебрегая всей логикой и здравым смыслом (или, как он выражался, — бросая вызов судьбе), спал и проводил всё своё время на кровати, расположенной прямо под этой полкой.

Сложно говорить о таких личностях, как лежащий перед нами персонаж. В принципе, о человеческой душе можно рассуждать бесконечно, чтобы в конечном счёте не найти ровным счётом ничего. Полный ноль. Изучать её под микроскопом, разбивать все попытки о скалу — и так не найти под этой горой огранённый алмаз… Большей глупости и представить было трудно! Смотреть на предмет и говорить, что его нет!

Предаваясь подобным размышлениям (конечно, не вслух — сходить с ума ему было ещё рано), Н резко вскакивал, брал из шкафа дневник и начинал планировать последующие дни.

Что ему точно пора, так это представиться. Первое впечатление каждый уважающий себя человек должен уметь произвести сам. Даже если оно будет ошибочным, эгоистичным и даже противным, глубоко внутри он обязан сиять!

«Я, Н, первый отличник среди параллелей (ничего не зубрил), великий стратег (наиграл в стратегии несколько тысяч часов, в частности, в „Хойку“), главный косплеер Наполеона и gdh всея Руси! И просто — Товарищ Император!»

После таких представлений окружающие спасались бегством от этого сумасшедшего.

Шутка.

На самом деле он ни с кем почти так не представлялся, но вполне можно сказать, когда он репетировал такие сцены, в душе ему было сказано сиять, и он сиял.

Высокий рост. Средние физические данные. Попроси его описать себя — и он, не моргнув глазом, выдаст описание Аполлона. Но будем судить по фактам.

Иногда он сутулился. Особенно когда был занят — тогда вовсе не замечал, что плечи уходят вперёд, а шея вытягивается к столу. Но стоило заметить — и спина выпрямлялась рывком, как по команде. Или хотя бы пыталась.

По утрам он подолгу стоял перед зеркалом, укладывая волосы. Не из тщеславия. Хаотичность собственной головы раздражала его не меньше, чем окружающая серость. Всё должно быть упорядочено. Даже то, что порядку не поддаётся.

Одевался он из крайности в крайность. От строгого пиджака, в котором ходил на конференции, до красной кофты.

Если он и вызывал симпатии, то возможно, не из-за внешности. Однако, подобно тому как его рост не соответствовал его кумиру, так и его колоссальные амбиции противоречили той оболочке, в которой он был заключён.

За окном, в начинавшем сгущаться вечере, фонарь у подъезда мигнул и зажёгся тусклым светом. Его пятно на снегу было похоже на пролитую краску — ядовито-жёлтое посреди всеобщей синевато-серой мглы. Снежинки кружили в этом свете, точно мошки, летящие в надежде на тепло. Где-то далеко, на другой улице, просигналила машина — коротко, словно вздохнув от усталости. Город готовился к вступлению во тьму, равнодушный к чьим-либо внутренним триумфам.

Раздался звук. Пришло уведомление, которого он нехотя ждал.

Привет.

Как ты?

Привет.

Нормально.

И так на протяжении всего дня. Постоянно. Ему это не было противно или неприятно. Чувство было похоже на нечто среднее между разочарованием и интересом.

Немного подождав, Н открыл мессенджер.

Ему писала подруга, из-за которой он был в телефоне всё время, пусть даже и в небольшой вред своему развитию. До этого одно полушарие его мозга было занято планами по захвату мира, а второе — изучением книг и теорий. Разумеется, всё это происходило в его комнате-храме

Разговоры ни о чём раздражали его, но даже из такого общения можно было что-то построить. А в «материалах» Н очень нуждался; ему не хватало того моста, перейдя через который, он воспарит и засияет так, как виделось в его планах.

Он ловил себя на том, что ждёт не этих сухих «привет-как-ты», а тех самых, смешных. Ждёт её очередной — даже не странности, а просто беседы, затмевающей серую действительность и позволяющей воспарить.

Однажды, написав ему — уже не помня, как, но точно не привычным «Привет», — она завлекла Н в трёхчасовой разговор. Разумеется, Товарищ Император не мог не явить все свои ипостаси, но девушку это вряд ли интересовало. Выразилась она словами: «Ты несерьёзный». Что совсем не останавливало, но очень даже стопорило Н. И такие, пускай даже частые и пустые, «материалы» давали некий отдых от его реальности.

Но как это сочеталось: наполеоновские планы, кипящее рвение — и эта внутренняя, хорошо скрываемая замкнутость? Ответ, как всегда, был один: «Товарищ Император». Это прозвище, родившееся в лагерной атмосфере вседозволенности и творчества, стало не просто шуткой, а точным символом его внутреннего устройства. Экстравертом он не был никогда — он был правителем одиночества, монархом собственного внутреннего мира, выходящим к подданным лишь по особому случаю. Правда, не сказать, что таких случаев он избегал.

Даже искал.

А что происходило с его взглядами, можно было застрелиться: логически обоснованные, но тем не менее безумные, переходящие из хаоса в определённость, и всё это за один день.

Дверь в квартиру распахнулась с привычным глухим стуком, впуская внутрь вечерний воздух и родителей, только что приехавших на машине с работы. Отец вошёл первым — куртка на вешалку, ключи на полку, два шага в коридор. Мать следом — уже на ходу стягивая перчатки и оглядывая кухню.

— Как день прошёл? — бросил отец, не глядя.

— Нормально, — автоматически откликнулся Н.

Отец, не сказав больше ни слова, скрылся в комнате. Мать задержалась на кухне. Повернулась к раковине — там с утра стояла пара тарелок и чашка. Немного, но достаточно, чтобы начать ритуал.

— Опять посуду не помыл, — сказала она без злобы. Просто констатация.

— Занят был.

— Ты всегда занят.

Н не ответил. Смотрел, как она включает воду, как берёт губку. Движения — точные, быстрые, годами отточенные. Она мыла посуду так же, как он читал книги: методично, без лишних движений. Это была её крепость. Не чистота сама по себе. А порядок, который она создавала руками.

— Есть хочешь?

— Потом.

— Что «потом»? Остынет же. Иди ешь.

— Ну не хочу я.

Мать обернулась через плечо. Взгляд — не злой, не обиженный. Скорее оценивающий. Она давно привыкла к его тону. Но привычка не значила согласие.

— Ты сегодня какой-то дёрганый. Что-то случилось?

— Ничего. Просто день длинный, устал.

— Награждение же было?

— Было.

— Ну и как?

— В целом отлично. Грамоту дали, даже сфоткался с министром.

— А когда фото перекинут?

— Не знаю, они мне не сильно нужны, — Он скрестил руки. Отвращение к бюрократии, к фото, к министру — всё смешалось в одно.

Она выключила воду. Вытерла руки полотенцем. Села напротив.

— Ты мне можешь рассказать, — сказала она. — Я же вижу.

— Что ты видишь?

— Что ты весь в себе. Больше обычного.

Н усмехнулся. «Весь в себе» — это было мягко сказано. Он был в себе, в своих планах, в своей Империи.

— Всё нормально. Наградили. Четверть завтра кончается. Завтра дискотека.

— О, дискотека, — она улыбнулась. — Пойдёшь?

— Пойду.

— Это хорошо. Тебе надо развеяться. А то всё книги, книги… И не смей идти на дискотеку в своём спортивном костюме!

— Кто сказал, что я в нём пойду?

— Ты всегда в нём ходишь. Кроме официальных встреч — туда ты в пиджаке

— Я подумаю.

Мать домывала оставшуюся, самую большую тарелку.

— Наконец-то хоть развеешься, — повторила она опять. — Когда ты последний раз на дискотеке был?

— В лагере, и мне… — он осёкся. Не хотел вспоминать.

— Ну, понравится, значит, в этот раз.

Мать вздохнула.

— Ладно. Ешь давай. И спать пораньше. Завтра твой день.

Н кивнул. Она встала. На секунду задержалась у стола — будто хотела сказать что-то ещё. Но вместо этого просто провела рукой по его плечу и вышла.

Н воспринимал присутствие родителей как бесполезную, но неизбежную стихию. Они были, и не быть не могли — как минимум потому, что были главным центром создания Н, тем фундаментом, который он одновременно отрицал и на котором стоял. Но тем не менее все их действия были будто без жизни, механическими, иллюзорными, что невероятно бесило Товарища Императора. Этот домашний театр абсурда, где все играли роли «нормальной семьи», был для него хуже любого открытого бунта.

Ему приходилось поддерживать этот спектакль по многим причинам: из вежливости, из страха нарушить хрупкое равновесие. Но, возможно, самая главная причина была в том, что в глубине души он воспринимал их как таких же строителей, как и он сам, — отчаянно, хоть и бессознательно, пытающихся вырваться из серой действительности.

Он видел, как мать с упорством, достойным лучшего применения, выстраивала из мытья посуды и идеальной чистоты на кухне подобие крепости от хаоса. Каждый вечер она протирала стол, хотя тот и так был чист. Это был её ритуал. Её способ сказать: «Здесь я управляю. Здесь порядок. Здесь хаос не пройдёт». Н понимал это. Сам делал так же — с книгами и планами.

А отец возводил свою цитадель из мягкого молчания, которое и превозносило его и убивало. Он мог сидеть на кухне час, два, три — и не сказать ни слова. Не потому, что нечего. А потому что слова были не нужны. Или потому что они потерялись где-то по дороге.

Их стройка была тихой, отчаянной и обречённой. Да, у них не получалось. Возможно, они уже и не хотели, смирившись. Но разве вправе он, Товарищ Император, отнимать у них эту призрачную возможность, эту искру, которая в теории, даже самой безумной, всё же могла когда-нибудь вспыхнуть?

Отец снова появился на кухне. Налил чай. Сел. Н наложил картошки. Сел напротив.

Минуту ели молча. Было слышно, как капает кран. Как гудит холодильник. Как мать в соседней комнате перекладывает что-то с места на место.

Отец поднял глаза. Посмотрел на Н — не мельком, как обычно. Задержал взгляд. Будто хотел что-то сказать. Или спросить.

— Наградили? — спросил он наконец.

— Да.

— За что?

— Конкурс. — Небольшая пауза. — Научный.

Отец кивнул. Помолчал. Потом уголок его рта дрогнул — не то чтобы улыбка, скорее тень улыбки. Редкая. Почти незаметная.

— Молодец.

И всё. Слово упало в тишину и утонуло. Но Н почувствовал: это «молодец» весило больше, чем целая речь. Отец не разбрасывался похвалой. Если сказал — значит, заслужил.

Н смотрел на него и думал. Доктор наук. Математик в музыкальной академии. Человек, который мог бы стать кем угодно. Сидит. Ест картошку. Говорит «молодец» раз в год. Это не было презрением. Это было что-то другое. Н сам не знал, как это назвать. Может быть — страх. Может быть — предупреждение. «Вот что с тобой может стать».

Отец доел. Отодвинул тарелку. Вытер руки салфеткой — аккуратно, как всё, что он делал.

— Мы сегодня в Москву, — сказал он. — Командировка.

Н поднял бровь. Отец редко говорил о работе. Ещё реже — о поездках. Обычно Н узнавал о них постфактум, когда родители уже возвращались.

— Надолго?

— На пару дней. Вернёмся — расскажешь, как дискотека прошла.

Н чуть не поперхнулся. Отец помнил. Слушал. Знал.

— Расскажу, — сказал Н. — Если будет что рассказывать.

— Будет, — отец отпил чай, слегка стукнул чашкой об стол. — Ты умеешь.

И всё. Никаких «будь осторожен», никаких «веди себя хорошо». Два слова — и он снова ушёл в свою цитадель. Н остался сидеть, глядя в пустую тарелку.

«Ты умеешь».

Это звучало не как похвала. Скорее как диагноз. «Ты умеешь» — значит, справишься. «Ты умеешь» — значит, не жди помощи. «Ты умеешь» — значит, ты сам по себе, и это никого не удивляет.

Он встал. Помыл тарелку. Вытер стол. Выключил свет на кухне. Проходя мимо комнаты родителей, на секунду задержался. За дверью было тихо. Они, наверное, уже собирали вещи. Или просто молчали. Он пошёл к себе.

В комнате было темно. Он не стал включать лампу — зажёг только ночник, тот самый, что отбрасывал на потолок жёлтое дрожащее пятно. Лёг. Уставился в это пятно. Мысли потекли сами — тягучие, беспокойные. Обычное дело для конца дня, когда нормальные люди давно спали.

Наш же герой грезил о своих планах, принимающих тотальные, несовместимые с реальностью формы. Однажды он с маниакальным упорством запланировал прочесть пятьдесят тысяч страниц за рекордные сроки, воображая, как его разум, поглотив океан знаний, вспыхнет сверхновой, озаряющей мир. Но получил он лишь раскалённый шар боли в висках, белую пелену перед глазами и горькую уверенность, что лучше качество, чем количество.

Была и другая, тёмная сторона его ночных размышлений. Иногда, точно на невидимые, вбитые в плоть реальности колья, он натыкался на мысли, от которых вся его уверенная, выстроенная за день философия рушилась прахом, обнажая беззащитное нутро. «Какой смысл в признании чего-либо? Даже смерти, если… всё тленно, всё бессмысленно и… скучно», — думалось ему, и в горле вставал холодный ком, а веки наливались свинцовой тяжестью.

Последняя тема — тема невозможного — волновала его особенно остро. В принципе, невозможные вещи манили его, как магнит. И если он сталкивался с чем-то, что не мог покорить, обуздать, понять, — это вызывало в нём яростную, всепоглощающую ненависть ко всему сущему. Он сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, и это было единственное, что он мог контролировать в минуты абсолютного бессилия.

Но сегодня мысли пошли дальше.

Он перевернулся на бок. На потолке дрожало жёлтое пятно — свет фонаря, того самого, что горел у подъезда. Пятно было здесь год назад. И два года назад. И будет здесь через десять лет.

«А меня?» — подумал он. Мысль была не грустной. Скорее странной. Как будто он на секунду увидел себя со стороны. Один человек в одной комнате. И миллионы людей в миллионах комнат. И все думают о чём-то.

И никто никого не слышит.

Тотальный муравейник из панелек и ниток человеческих бессмыслиц.

Взгляд скользнул по полке. Корешки книг — Платон, Ницше, Гегель, Драйзер, Толстой. Они знали ответы. Или думали, что знали. Или знали, но не для него. «Я читаю их, — подумал он. — Но прочтут ли они меня?»

Книги молчали.

Книги всегда молчат.

Говорит только тот, кто их открывает.