Николай Владимирович Андриенко Товарищ Император

Они стояли у сцены, и Родион, как всегда, что-то рассказывал, травил анекдоты. Н смеялся — открыто, запрокинув голову, без оглядки.

Потом они двинулись дальше. Прошли мимо качелей, фигур зверей, черепахи, мимо лавочек, на которых летом сидели старухи. У выхода из парка их догнала Катя — не та, что в классе, а другая, из параллели. Она иногда гуляла с ними, но держалась чуть особняком, как человек, который уже знает, что скоро уйдёт. Её семья собиралась переезжать — не из-за войны, та ещё не началась, а просто потому что там, в другом городе, отцу предложили работу и жизнь обещала быть лучше.

Катя подошла к Н. Они немного поговорили — о чём-то неважном, о школе, об уроках. А потом она вдруг сказала, глядя не на него, а куда-то в сторону, на голые ветки:

— Знаешь, это скоро кончится. Мы не сможем собираться как теперь. Всё изменится.

Н посмотрел на неё. Потом перевёл взгляд на парк, на деревья, на сцену, на ребят, которые ушли вперёд и уже кричали им, чтобы догоняли. Он ничего не ответил. Просто стоял и смотрел в пустоту — не испуганно, не грустно, а так, будто примерял её слова к реальности и не находил в них места. Он не воспринял их. Не захотел воспринять.

Катя вздохнула и пошла дальше. А через минуту Н встряхнулся, улыбнулся и побежал догонять остальных, будто ничего не было.

Прошло несколько дней. Парк был тем же, и компания почти той же, но что-то неуловимо изменилось — может быть, свет, который стал ниже и желтее, может быть, холод, который уже не просто бодрил, а заставлял прятать руки в карманы и ходить на месте.

Н опаздывал. Л и h пришли вовремя и теперь стояли с остальными у входа в парк, ждали. Родион что-то рассказывал — в этот раз без анекдотов, просто какую-то школьную историю про то, как их классная руководительница перепутала фамилии и вызвала к доске не того. Все смеялись. Л смеялся тоже, но краем глаза смотрел на дорогу — не идёт ли Н.

В этот раз к компании присоединилась Д. Она стояла чуть поодаль, рядом с подругами, и вроде бы была со всеми, но одновременно — сама по себе. Л ещё не знал её как следует — только то, что она из их класса, что она красивая и что Н иногда смотрит на неё дольше, чем на других. Он не говорил об этом, но Л замечал.

Наконец Н появился. Он шёл быстрым шагом, чуть запыхавшийся, и ещё издалека махнул рукой.

— Простите, задержался у бабушки, — крикнул он.

— Опять, — хмыкнул h, но без злобы. — Вечно ты.

— Ничего не вечно, — Н улыбнулся и встал в круг. Он быстро оглядел компанию, заметил Д, и на секунду его взгляд задержался на ней. Она стояла, кутаясь в шарф, и смотрела куда-то в сторону, на голые ветки. Н хотел подойти — Л видел это по тому, как он чуть качнулся в её сторону. Но не успел.

— Ладно, — сказала Д, поворачиваясь к подругам. — Я пойду. Меня там ждут.

— Уже? — спросил Н.

— Ага. Дела.

Она махнула рукой — сразу всем, не выделяя никого, — и пошла по дорожке в сторону выхода. Н смотрел ей вслед. Л смотрел на Н. h смотрел в небо.

— Догоняй, — тихо сказал Л.

— Что? — Н обернулся.

— Ничего. Пошли.

Они двинулись дальше, вглубь парка. Н был тише обычного. Он всё ещё шутил, всё ещё поддерживал разговор, но в его молчании между фразами появилось что-то новое — не грусть, а задумчивость. Как будто он пытался что-то понять и не мог.

Позже, когда компания поредела и остались только свои, к Н подошёл Дима — невысокий, с вечно растрёпанными волосами. Он был из тех, кто был шумным, привлекал к себе внимание. Его семья жила небогато, он никогда не просил денег и редко рассказывал о доме. Он дружил с Н в то время, и они часто помогали друг другу.

— Н, слушай, — Дима немного нервозно бил рука об руку. — Ты говорил, у тебя есть чистые CD-карты?

— Есть. А что?

— Можешь мне одну записать? Ну, музыку какую-нибудь. А то у меня всё старьё, а новое скачать негде.

Н кивнул. Он знал, что у Димы нет компьютера, и что музыку тот слушает через старый мобильный телефон, который ему отдал старший брат. Дима никогда не жаловался, но Н понимал: просить карты — это для него почти просить деньги. Потому что они стоили денег, и Н знал, что Дима не может себе этого позволить.

— Я тебе так отдам, — сказал Н. — Просто так. У меня их много.

— Да ладно, я могу…

— Просто так, — повторил Н.

Дима помолчал, потом кивнул. Он не стал спорить — не потому что был гордым, а потому что умел принимать. Это тоже было редкостью.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— Не за что. Я тебе ещё музыку запишу. Что хочешь?

— Что-нибудь… по новее, подрайвовее.

Н кивнул. Дима отошёл, и они с Л остались вдвоём у старой сцены. Солнце уже садилось, и тени от деревьев становились длиннее. Где-то вдалеке, за парком, зажглись первые окна.

— Ты чего такой? — спросил Л.

— Какой?

— Тихий.

Н пожал плечами. Он смотрел на сцену, на облупившуюся краску, на тёмное пространство под досками, где всё ещё торчал ржавый гвоздь. Потом перевёл взгляд на дорожку, по которой ушла Д.

— Как думаешь, — сказал он, — она специально ушла?

— Кто? Д?

— Ну да.

Л задумался. Он не хотел врать, но и не хотел ранить.

— Не знаю. Может, и правда дела.

— Может.

Н замолчал. Л видел, что он хочет сказать что-то ещё, но не решается. И тогда Л сказал то, что думал:

— Она на тебя смотрела. Когда ты подошёл. Мельком, но смотрела.

— Правда?

— Правда.

Н ничего не ответил, но уголки его губ дрогнули. Он не улыбнулся — скорее, позволил себе поверить. Хотя бы на минуту.

Уже в начале зимы, когда снег ещё не выпал, а мороз уже схватил землю и сделал её твёрдой, как камень, Н и h гуляли по парку. Они были вдвоём — без большой компании, без шума. Так иногда случалось: после уроков все расходились, а они оставались. Не потому что договаривались — просто так выходило.

Они взобрались на горку. С высоты парк казался меньше, уютнее, как игрушечный городок. Они обсуждали, во что бы поиграли, будь у них мощный компьютер. h перечислял стратегии — одну за другой, — и Н согласно кивал, добавляя детали: «Вот тут можно было бы фланговый обход сделать», «А вот тут — экономику прокачать». Они говорили об этом так серьёзно, будто планировали военную кампанию, и в этом была своя радость — чистая, мальчишеская, ещё не отравленная ничем.

Потом начало темнеть. Парк пустел. Последние прохожие ушли, и только один старый фонарь горел в центре аллеи, отбрасывая жёлтый свет на фигуру черепахи. Она стояла здесь с незапамятных времён — бетонная, с бледными узорами, с трещиной на панцире, — и была одной из достопримечательностей парка, наравне с пушкой в честь победы в Великой Отечественной и памятником, который разрушили, когда Н было три года.

Памятник был Ленину. Н помнил это смутно, обрывками, как помнят сон наутро. Тогда, в глубоком детстве, он услышал разговоры взрослых — они обсуждали снос, кто-то возмущался, кто-то пожимал плечами, кто-то говорил, что давно пора. Из этого хаоса слов Н вывел свою собственную истину: Ленин был первым человеком на земле. Как Адам. Он не знал, откуда это взялось, — может быть, услышал слово «вождь» и связал его с чем-то библейским, может быть, просто перепутал. Но долгое время он так и думал: Ленин — первый. А потом, когда стал старше и понял, что Ленин был не первым, а памятник ему снесли, он испытал странное чувство: не разочарование, а лёгкую грусть. Как будто мир отнял у него не просто иллюзию, а целый кусок детства.

Он смотрел на черепаху. Она стояла под фонарём, и свет падал на её панцирь так, что трещина казалась живой — как будто черепаха медленно, очень медленно расползалась по швам. «Может, и мы так же, — подумал Н. — Стоим, и кажется, что ничего не меняется. А на самом деле — трескаемся понемногу. Только никто не замечает». Он не сказал этого вслух — тогда он ещё не умел произносить такое вслух. Просто стоял и смотрел.

Потом они спустились с горки и сели на качели. Те самые, старые, с облупившейся краской и скрипучими цепями. Качели качнулись — сначала робко, потом увереннее. h молчал. Н тоже молчал. А потом сказал, глядя не на h, а куда-то в темноту, где за деревьями уже не было видно ни черепахи, ни пушки, ни пустого постамента:

— Знаешь, я с самых ранних лет сидел на этих качелях. С одной подругой.

h качнулся рядом. Скрипнули цепи.

— С кем? — спросил он.

— Дарина. Мы были соседями. Ну, почти. Она жила возле моей бабушки. Мы вместе гуляли, вместе в парк ходили. Почти каждый день. Она садилась вот сюда, — Н хлопнул ладонью по сиденью рядом, — и говорила: «Давай выше». И я раскачивал.

— А потом?

— Потом она уехала. Честно, не знаю точно. Её родители в Европе работу нашли. Я тогда ещё не понимал, что значит «навсегда». Думал: ну, уехала и уехала. Вернётся. А она не вернулась. Мы переписывались какое-то время, а потом… — Н замолчал, подбирая слова. — Потом как-то не очень…

— Ты скучаешь? — спросил h.

Н посмотрел на качели, на фонарь, на черепаху. Вздохнул. Потом сказал:

— Да…

h ничего не ответил. Он просто качнулся рядом — один раз, другой. Скрип цепей был единственным звуком в пустом парке. И в этом скрипе было что-то такое, что не требовало ответа. Н и не ждал его. Он просто сказал то, что было, — и слово повисло в холодном воздухе, как пар от дыхания. А потом растворилось.

Спустя полтора года всё изменилось.

Весной, Н заметил то, на что раньше не обращал внимания. Взрослые стали говорить тише. На кухне, за чаем, они обсуждали что-то, но замолкали, когда он входил. А потом по телевизору выступил глава региона, и голос у него был такой, будто он сам не верил в то, что говорил. Н смотрел на экран и впервые почувствовал: что-то надвигается. Что-то большое. Что-то, на что он может повлиять.

По региону объявили предупреждение, а через несколько дней — эвакуацию. Школу закрыли. Уроки оборвались на полуслове — никто не знал, вернутся ли они вообще. Взрослые говорили разное: одни утверждали, что это ненадолго и скоро всё уляжется, другие молча собирали вещи. Н принадлежал к тем, кто слушал молча.

Его отвезли на дачу — подальше от города, подальше от возможного конфликта. Дачей это место стало недавно: после смерти бабушки и дедушки по папиной линии там сделали ремонт, обновили стены, заменили мебель. Н было больно думать об этом. Он помнил, как пахло в старом доме — деревом, травами, чем-то родным, — и теперь этот запах исчез, выветрился вместе с теми, кто его создавал. Каждый раз, проходя мимо их комнаты, он отводил взгляд. Он не плакал — просто внутри что-то сжималось и долго не отпускало.

Дача стала островком. Маленьким, тихим, отрезанным от мира. Сюда не долетали новости, здесь не было школьного шума, парка, качелей. Только забор, старые яблони, огород, который никто не возделывал, и тишина — такая глубокая, что иногда казалось, будто она звенит. Н сидел в своей комнате, смотрел в окно на голые ветки и думал: «Вот она, безопасность. Тихая. Пустая. Как склеп».

Он почти два года провёл здесь — без прогулок с друзьями, без живого общения, без остатка детства. Всё, что было раньше — парк, компания, смех, — осталось по ту сторону забора. По ту сторону времени.

Единственным, что связывало его с миром, был телефон. Он переписывался с h и Л. С К они тогда ещё не сильно общались — просто знали друг о друге как одноклассники, не больше. Но с h и Л переписка шла каждый день. Она была скупая, короткая, но в ней держалась жизнь.

Л: что думаете делать?

Н: нас завтра последний раз повезут в город. забрать вещи. потом — на дачу. будем ждать.

h: моим некуда ехать. так что мы тоже ждём. в городе. будьте на связи.

Л ответил не сразу. Он писал дольше, подбирая слова — Н видел, как индикатор «печатает» то загорался, то гас. Наконец сообщение пришло:

Л: мы эвакуируемся. по программе. куда — не знаю пока. родители решили. я с ними. это правильно. Прагматичнее, наверное, уехать. и вам советую. поговори с родителями. может, они передумают.

Н прочитал. Перечитал. Палец завис над экраном. Он набрал: «Я не могу. Здесь бабушка и дедушка. Я не могу их бросить». Потом стёр. Набрал снова: «Ты прав, но я не поеду». И тоже стёр. Он смотрел на мигающий курсор и не знал, как объяснить то, что сам не до конца понимал. В конце концов он написал коротко — так, как пишут, когда на длинное уже нет сил.

Н: я тебя понимаю. но мы остаёмся. будь на связи. где бы ты ни был.

Л ответил быстро:

Л: конечно. мы ещё соберёмся. все вместе. вот увидишь.

Н прочитал и ничего не ответил. Он смотрел на экран, пока тот не погас, а потом перевёл взгляд на окно. Там, за стеклом, темнело. Где-то далеко, в городе, стояла пустая школа. Где-то ещё дальше — парк с черепахой и качелями. А здесь, на даче, была только тишина и старые яблони, которые помнили бабушку и дедушку. И он сам. Пока ещё — сам.

За несколько лет Н успел возненавидеть дачу — и принять её. Это была ненависть не яростная, а тихая, как хроническая боль, к которой привыкаешь. Дача отрезала его от мира полностью. Не просто от школы или парка — от всего, что составляло его жизнь.

Именно здесь, в этой тишине, впервые начали зарождаться его мысли о серости. Но тогда они были другими — не такими, как позже, когда он стал Императором. Он не пытался пылающе разжечь серость, не искал врагов, не выстраивал стратегий. Он просто смотрел в окно на голые ветки и грустил. Пассивно. Тихо. Как человек, который видит болезнь, но ещё не знает, как её лечить — и можно ли вообще.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.