Николай Владимирович Андриенко Товарищ Император

4.1 «Абсурд и вечность»

Все разошлись — каждый своим шагом, со своими мыслями, своей судьбой, чтобы в разное время встретиться вновь в этот же день.

Пока мысли подростков метались между планами и тревогами вечера, город жил своей размеренной жизнью. Редкие машины упрямо бороздили улицы, разбрызгивая по обочинам снежную крошку. Прохожие, пряча лица в воротники, торопились к теплу своих домов, спасаясь от крепчающего мороза, который с каждым часом сковывал всё крепче. Чувствовалось, что совсем скоро наступит тот переломный миг, когда холод окончательно победит, и мир замрёт, являя собой молчаливую картину подлинно зимней красоты.

Л и h шли вдоль дороги, которая уходила вдаль — туда, где многоэтажки громоздились серыми громадами. Панельки тянулись к небу, но не доставали. Окна горели жёлтым — где-то больше, где-то меньше. Складывались в неровный узор, как пиксели на старом мониторе. За одной из этих стен сейчас был Н. Наверное, готовил свои планы.

Солнце, пробившееся сквозь облака, ударило по многоэтажкам золотым лучом — тем самым, что недавно упал на Н. Тот самый луч, что прорвал серую пелену и зажёг лёд под его ногами. Теперь он скользил по стенам домов, зажигал окна, дробился в снегу.

Л заметил это. Остановился на секунду. Прищурился.

Хмыкнул. Они пошли дальше. Дорога под ногами была скользкой — лёд, присыпанный снегом, предательски блестел. Л наступил на застывшую лужу, и она хрустнула под ботинком — тонко, жалобно. Он посмотрел вниз. Трещины разбежались в стороны, как вены. Как будто лёд дышал. Как будто ему было больно.

— Знаешь, — Л отвёл взгляд, — я когда уезжал, думал, что всё здесь останется прежним. Ну, знаешь, как в книге — закрыл, открыл, та же страница.

— А оказалось?

— А оказалось — другая. И я не уверен, что понимаю, о чём она.

h молчал. Он всегда молчал, когда нужно было говорить. И говорил, когда все молчали.

— Ты заметил, как Н изменился? — продолжил Л, и в его голосе прозвучал необычный жар. — Уезжая, я точно не оставил его таким. Даже общаясь на расстоянии… Слишком многое с ним стало происходить резко.

Он говорил не осуждая, а скорее с интересом.

— Тебе везёт, — лицо h озарила редкая улыбка. — А я вот все эти три года был с ним бок о бок.

— Но ты же должен был заметить перемену? Насколько я понял, он все свои речи сначала на тебе репетирует, — в уголках губ Л мелькнула хитринка.

Вечер постепенно вступал в свои права. Темнота ещё не опустилась, но снег уже начинал блестеть всё ярче. Холод, словно острые стрелы, пронизывал обоих.

— Да, — сухо ответил h. — Я не всегда вникаю в смысл его слов. Но уверенности в них — хоть отбавляй. Да, безумной. Но представь, будь мы все нормальными… — Он не стал делать вывод, оставив фразу повисшей в воздухе.

Л какое-то время молча переваривал. А ведь и правда — их дружба, их странная жизнь с Н была куда интереснее любой нормальности. Нормальность была скучной. Нормальность была серой.

— Я тебе сейчас расскажу кое-что, — Л вдруг оживился. — Ты же знаешь, я последнее время космосом увлёкся. Ну, не просто так, а прям глубоко. Чёрные дыры, теория струн, всё такое.

— Знаю. Ты мне в чат скидывал. В три часа ночи.

— Ну да. И вот я сижу, читаю про эти чёрные дыры. И меня осеняет.

— Что?

— Вселенная расширяется, да? Постоянно. Но когда-нибудь она начнёт сжиматься. И тогда время пойдёт вспять. И все, кто умер, — они оживут. Только в обратном порядке. Сначала встанут из могилы, потом помолодеют, потом станут детьми, потом исчезнут. И всё, что было, — всё повторится. Только наоборот.

h посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты это сейчас придумал? Называешь Н резким, а сам начинаешь его речи.

— Та ну нет. Это где-то было. Какая-то теория. Но я её додумал. Представляешь? Мы все живём второй раз. Или третий. Или сотый. Просто не помним. А Н — он, может, помнит. Поэтому он так спешит. Поэтому строит Империю. Он знает, что времени мало. Что вселенная сжимается.

— И что будет, когда она сожмётся до конца?

— А вот тут самое интересное, — Л поднял палец. — Она сожмётся в точку. В сингулярность. А потом — новый Большой взрыв. И всё начнётся заново. Только немного иначе. Потому что каждая сингулярность уникальна. Понимаешь?

— Понимаю, — h кивнул. — Ты хочешь сказать, что у нас есть шанс.

— Да! Именно! Шанс! В следующей вселенной Н не будет таким. Или будет — но мы успеем его остановить. Или не остановим — но тогда в следующей. И так до тех пор, пока всё не получится правильно.

h молчал, в душе смеясь над словами Л. Они прошли ещё несколько метров. Лёд хрустел под ногами.

— Знаешь, что я думаю? — сказал h наконец.

— Что?

— Может, не надо ждать следующей вселенной. В этой ещё можно что-то сделать.

— Что?

— Не знаю. Но луч ещё светит. Значит, не всё потеряно.

Л посмотрел на солнце. Луч действительно ещё держался — тонкий, золотой, пробивающийся сквозь облака. Он падал на снег, на лёд, на дорогу. И в этом свете было что-то, что не давало отчаяться.

— Слушай, — h вдруг остановился. — А что, если Н прав?

— В чём?

— Во всём. В плане. Империи. В том, что судьба благоволит. Что, если он действительно идёт правильно?

Л помолчал. В балансе между странностью и правильностью, он скорее выбирал второе, хоть и не на все сто.

H продолжил:

— Но правильно — не значит легко. И не значит безопасно. Ты же видел его сегодня. Он как поезд, который разогнался. Главное, чтобы рельсы не кончились.

— А если не кончатся?

— Тогда он доедет.

— И куда?

— К себе. К тому, кем он должен стать.

Л задумался. Они прошли мимо компании ребят из параллельного класса — те стояли у ларька, обсуждали что-то, смеялись. Девчонки поправляли причёски, парни хлопали друг друга по плечам. Все готовились к вечеру, дискотеке. К тому, что случится.

— Помнишь, как мы в первый раз с ним пошли на олимпиаду? — вдруг сказал Л. — Он тогда ещё не был Императором. Просто Н. Умный, скорее спокойный, но не… не такой.

— Помню. Он тогда всех порвал. Как говорится: Пришёл. Увидел. Победил.

— Да. А потом мы сидели в столовой, и он говорил меньше, но смеялся чаще. Проще как-то, хоть лидерство у него всегда было.

— Так и было, — h кивнул. — Н был проще. Может раньше эти имперские замашки и были, но внутри. А теперь — снаружи.

— И что, по-твоему, лучше?

— Не знаю. Но главное — честнее.

Они шли дальше. Улица оживала. Прохожие брели в своих направлениях. Из соседнего двора вышли несколько девчонок — в куртках, но уже с укладкой, уже готовые к вечеру. Они о чём-то щебетали, смеялись, и их смех разлетался по морозному воздуху, как осколки стекла. Где-то вдалеке проехала машина — загудела, просигналила, скрылась за поворотом. Город жил. Ждал.

— Знаешь, что я думаю? — сказал Л. — Я думаю, что Н — это как та чёрная дыра. Он всё затягивает в себя. Нас. А. Д. Всех. И мы крутимся вокруг нашей компании, не всегда все вместе. Но тем не менее, если он вдруг исчезнет — мы просто разлетимся в разные стороны.

— Так и будет, — h пожал плечами. — не забывай, нам не так долго до выпуска осталось. Мы не должны жаловаться, некоторым в этом году выпускаются.

— А мы — не жалуемся. Мы ждём.

Л рассмеялся. Хлопнул h по плечу. И они пошли дальше.

Солнце уже почти село. Луч на снегу погас. Но в окнах многоэтажек зажглись новые огни — один за другим, как будто город зажигал свечи перед долгой ночью.

— Ладно, — Л вздохнул. — Может, ты и прав. Главное, что весело. И даже с его манией захватить мир, выглядит он вполне… добрым. — Он чуть помолчал и добавил: — К тому же, с кем мне ещё в «Хойку» играть?

h ничего не ответил. Он смотрел на окна домов, которые были ему по пути, и думал о чём-то своём.

— Мне уже сворачивать, — сказал h.

— Давай, — на лице Л вспыхнула лёгкая улыбка.

Два луча, просветлённые этим мимолётным солнцем, наконец направились по домам.

Л остался один. Он шёл мимо снежного поля — ровного, нетронутого, как чистый лист, который пересекала лишь одна тропинка, вытоптанная школьниками. Ветер подхватывал с края поля сухой снег и кружил его в призрачные, танцующие вихри, точно пустота сама себя наполняла. Л смотрел на это и думал: «Вот так и мы. Идём по одной тропинке, и каждый думает, что он один. А на самом деле нас много. Просто мы не видим друг друга за снегом».

«Надо будет взять что-нибудь пожевать, — подумал он, — и попить».

Улица была пустой, но не мёртвой. Где-то хлопнула дверь, зашумели разговоры. Проехала машина — звук родился из тишины и в ней же растворился.

Л сунул руки в карманы и пошёл дальше. Впереди был магазин.

У магазина, того самого, с вывеской «24», горел тусклый свет. Л толкнул дверь. Внутри было тепло и пусто, только продавщица — та же, что всегда, уставшая женщина в синем фартуке — подняла глаза и тут же опустила. Л прошёл к полкам, взял чипсы, взял колу.

И тут его кто-то тронул за плечо.

Он обернулся. Перед ним стоял человек — не старый, но изношенный, с лицом, на которое жизнь наложила слишком много слоёв. Одежда на нём была намотана слоями, как будто он надел всё, что у него было, и не снимал годами. Глаза — живые, быстрые, даже слишком быстрые, они бегали по сторонам, как будто искали что-то, чего здесь не было и быть не могло. От него пахло перегаром, но не свежим — застарелым, въевшимся в ткань.

— С-слушай, — сказал человек, и голос его был хриплым, но не злым. — Ты это… п-понимаешь…

Л сделал шаг назад. — Чего?

— Оно ведь не так всё. Всё-всё по-другому.

— Что по-другому? — Л уже пожалел, что остановился.

— Всё, — человек обвёл рукой магазин, улицу, мир, и в этом жесте было что-то такое, что Л замер. — Они думают, что знают. А они не знают. Я знаю. Я там был, где они не были, и я там… — он осёкся, заморгал, как будто потерял мысль, как будто она ускользнула от него самого.

Л хотел отвязаться. Хотел сказать «извините, мне пора» и уйти. Но что-то его остановило. Может быть, глаза — в них, сквозь безумие, просвечивало что-то почти детское, что-то, что не заслуживало грубости. То, как человек дрожал — не от холода, а от чего-то другого, что шло изнутри и не могло выйти. Это заставляло сознание подростка хотя бы, не уходить.

— Вы в порядке? — спросил Л.

— В порядке? — человек усмехнулся, и усмешка вышла кривой, как трещина на льду. — Никто не в порядке. Все думают, что в порядке, а порядка нет, и не было, и не будет. Есть только… — он замолчал, подбирая слово, и Л увидел, как его пальцы сжались в кулак и разжались, сжались и разжались, будто он пытался ухватить воздух. — …движение. Ты идёшь. Я иду. Все идут. Только не знают куда. Идут, как снег — падают и падают, и никто не спрашивает зачем, и никто не знает, где упадут. И это… это… ну, ты понимаешь. Это и есть жизнь. Не та, которую показывают по телевизору, а та, которая вот здесь. — Он постучал себя по груди. — Там, где тихо. Где никто не слышит.

Л расплатился и вышел из магазина. Человек вышел за ним — без спроса, без приглашения, просто как будто так и надо, как будто они были знакомы сто лет и просто встретились после долгой разлуки.

— Тебе куда? — спросил Л.

— Туда, — человек махнул рукой в сторону частного сектора. — Или сюда. Никуда. Я везде был, и везде одно и то же. Дома стоят, люди ходят, снег падает. Только внутри — пусто. Внутри у всех пусто, а они делают вид, что нет. Притворяются. Улыбаются. А ты не притворяешься. Ты настоящий. Я вижу.

Л вздохнул. Ему не хотелось брать на себя ответственность за этого странного попутчика, но и бросить его посреди улицы, в темноте, в мороз — тоже не хотелось. — Ладно. Пойдём. Мне туда же.

Они пошли. Снег скрипел под ногами, и этот скрип был единственным звуком, который связывал их с реальностью. Человек шагал неровно — то ускорялся, то замирал, то бормотал что-то под нос, и в этом бормотании проскальзывали обрывки фраз, смысл которых ускользал, но ритм которых был почти музыкальным. Л шёл рядом и думал: «Вот он. Ещё один. Таких много. Они живут среди нас, и мы их не замечаем, или замечаем, но отворачиваемся. Как от всего, что не вписывается в нашу картину мира. От всего, что напоминает нам, что мы сами — на волосок от…».

— Ты хороший, — вдруг сказал человек. — Я вижу. Ты не прогоняешь. Многие прогоняют, даже не смотрят, а ты смотришь. Смотришь — это важно. Это уже половина. Вторая половина — держать.

Ты держишь? Тех, кто рядом?

— Стараюсь, — ответил Л.

— Стараться — мало. Держать надо крепко. Обеими руками. Потому что жизнь — она скользкая, как этот лёд. Ты думаешь: «Вот, стою». А потом — раз. И ты уже летишь. И не за что ухватиться. И тогда — всё. Тогда — один. А один — это… ну, ты понимаешь. Это как снег. Падаешь и падаешь. И никто не заметит.

Они прошли мимо тёмных окон, мимо заборов небольших, в 3 этажа зданий, мимо старой берёзы, которая уже не тянула голые ветки к небу, а пыталась их не уронить. Вечер сгущался, и в его тенях фигура человека казалась ещё более сломленной, ещё более призрачной.

— У тебя есть друзья? — спросил больной-пьяный-мудрец, и Л вдруг подумал, что это слово — «мудрец» — подходит ему больше, чем «алкаш». Не потому что он был мудрым. А потому что он говорил так, будто знал что-то, чего не знали другие. Пусть даже это «что-то» было бредом или просто болью, облечённой в слова.

— Есть, — ответил Л.

— Хорошие?

— Хорошие. Странные, но хорошие.

— Странные — это хорошо. Нормальные — они… — он не закончил, махнул рукой, и в этом жесте было больше смысла, чем в иной речи. — Ты их береги. Тех, кто странные. Тех, кто надолго. Потому что жизнь — она сначала говорит: «Вот, держи, это твоё». А потом — раз. И забирает. Или ты уходишь. Или они уходят. Или время уходит. И остаёшься один посреди снега, и уже ничего не исправить. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал Л. И сам удивился, что сказал это искренне.

— Нет. Не понимаешь. Но поймёшь. Когда-нибудь. Когда станет поздно. Или когда станет рано. Это уж как повезёт. Это уж как карта ляжет.

Они дошли до перекрёстка. Здесь Л нужно было сворачивать. Он остановился, достал из пакета пачку чипсов и протянул человеку. — Держите. Поешьте.

Человек взял. Посмотрел на пачку. Потом на Л. В его глазах что-то дрогнуло — не благодарность, а что-то другое, что было там всегда, но редко показывалось. Может быть, память о том, что он когда-то тоже был нормальным. Что у него тоже были друзья. Что он тоже смеялся.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Ты хороший. Ты держи их. Всех. И себя не забудь. Себя тоже надо держать. Это самое трудное. Себя — труднее всего.

Он развернулся и пошёл — медленно, спотыкаясь, но упрямо. Л смотрел ему вслед. Больной-пьяный-мудрец сделал несколько шагов, потом ещё несколько, а потом нога его подвернулась на скользком, и он начал падать — но не так, как падают пьяные, не мешком, не кулем. Он падал медленно, раскинув руки в стороны, и в этом падении было что-то странное, что-то почти величественное. Снег взметнулся вокруг него белым облаком, осел на плечи, на спину, на раскинутые руки. Он лежал на снегу, и поза его напоминала расправленные крылья — не ангела, нет, а большой подбитой птицы, которая слишком долго летела и наконец рухнула, не долетев до цели. Пачка чипсов выкатилась из рук и замерла в сугробе, как маленький памятник.

Л замер. А потом побежал — сам не зная зачем, просто ноги понесли. Он добежал до того места, где упал человек, и остановился. Там не было никого. Снег был ровный, нетронутый, без следов падения, без ямы, без отпечатка тела. Только пачка чипсов лежала на снегу — та самая, которую он отдал минуту назад. Л поднял её. Повертел в руках. Огляделся.

Никого.

Только снег. Ветер. Тишина.

Он стоял и не мог понять: было ли это всё на самом деле? Был ли этот человек? этот разговор? Или это просто мороз, усталость, ожидание вечера сыграли с ним шутку? Л не знал. Но пачка чипсов была настоящей. И слова — «береги тех, кто надолго» — всё ещё звучали в голове.

Снег начал стихать. Вихри улеглись. Поле снова стало ровным и белым, как будто ничего не случилось. Л сунул пачку в карман, развернулся и пошёл домой. Дорога была знакомой, но в этот вечер она казалась другой — длиннее, тише, таинственнее. Он думал о том, что сказал мудрец. О друзьях. О Н. О том, что всё может измениться в один миг, что он не хочет, чтобы это случилось.

Хочется сохранить всё как есть. Но что-то подсказывало ему, что не получится.

Л вдруг подумал: «Н бы его понял. Они говорили бы на одном языке — загадками, планами, предчувствиями. Два мудреца. Только один строит

Империю, а другой пропал в снегу».

Он не знал, кто из них счастливее. Может быть, никто.

4.2 «Здравствуй, чёрный понедельник»

Л сидел в комнате и смотрел в потолок. Там, по побелке, шла тонкая линия. Он смотрел на неё и думал о словах мудреца: «Береги тех, кто надолго». Слова не выходили из головы, крутились, как старая пластинка, и в конце концов утянули его в сон.

***

Конец осени. Пятый класс. Парк.

Они собирались большой компанией — почти половина класса. Идея идти домой всем вместе принадлежала Н, и он же, сам того не замечая, стал катализатором. Это не было спланировано — просто однажды он сказал: «А пойдёмте все вместе», и это сработало. Так он задал моду в их классе: после уроков не разбегаться поодиночке, а собираться у ворот и двигаться через парк единой гурьбой. Кто-то откалывался по пути, кто-то присоединялся, но ядро оставалось неизменным: Н, h, Л, Родион и ещё несколько человек, чьи лица Л помнил смутно, а имена почти стёрлись, потому что они давно уже ушли — кто в другую школу, кто в другой город, кто просто в другую жизнь.

Деревья стояли голые, чёрные, и ветки переплетались над головой, как трещины на стекле. Воздух был чистым и резким, дышалось легко. Они шли через парк — шумные, громкие, перебивающие друг друга, — и в этом шуме было что-то правильное. Что-то, что потом исчезло.

Н был другим. Ещё не Императором — просто Н. Весёлый, жизнерадостный, немного тихий и стеснительный, когда дело касалось чего-то личного, но в компании он оживал. Он шутил, рассказывал что-то, размахивал руками, и его слушали. Не потому что он был умнее — он и тогда был умнее, но это не бросалось в глаза. А потому что он был своим. Смеялся вместе со всеми, а не над всеми. И если кто-то отставал — он замедлял шаг. Если кто-то молчал — он не лез с вопросами, но оставался рядом.

В тот день они задержались у старой сцены. Она стояла на краю парка, возле ДК, — деревянная, покосившаяся, местами ржавая. Когда-то на ней выступали местные танцоры, а теперь она просто гнила под открытым небом. Под сценой было пустое пространство — туда можно было залезть, и многие лазили. Один из давних друзей Н, парень по имени Ваня, однажды резко встал под ней и пробил себе голову гвоздём. Гвоздь торчал из доски — ржавый, старый, — и вошёл в кожу. Крови было немного, но шрам остался. Ваня потом всем показывал его, как трофей. Сейчас он уже не жил в городе — уехал ещё до войны, просто потому что так сложилось.