Николай Владимирович Андриенко Товарищ Император

Но славен тот, кто идёт против судьбы. Кто видит сеть — и не покоряется ей. Кто сжимает свою нить в кулаке и говорит: «Нет. Я сам». Кто не ждёт, что кривая выведет его куда-то, а сам прокладывает путь. Через серость. Через страх. Через холод. Через всё, что предначертано.

Здесь берёт своё начало сверхчеловек. Не тот, кто выше других. Тот, кто выше себя. Кто перешагивает через собственную слабость. Кто не принимает судьбу как данность, а бросает ей вызов. Кто знает: нить можно порвать. Можно сплести новую. Можно стать не муравьём на струнке, а тем, кто эту струнку натягивает.

Это путь. Это движение. Это воля, которая не гаснет даже тогда, когда всё вокруг говорит: «Остановись».

И тот, кто идёт этим путём, — он, может быть, и не победит. Но он уже победил. Потому что он пошёл.

А пока — никто ничего не знал. Пока — только тишина. Только серый снег. Только радио, которое всё бормотало где-то вдалеке, уже неразборчиво, уже неважно.

И где-то в этом городе, по одной из серых улиц, шла А.

Она шла не одна. Рядом — две подруги из её компании. Обычная группа: не гедонисты в худшем смысле, но и не из тех, кого хочется привести домой. С ними было легко. С ними не нужно было притворяться. Или, наоборот, нужно было притворяться, но иначе — не так, как перед учителями. Перед ними она была «своей». Настоящей. Почти.

Иногда А воспринимала их как в тумане. Вот они идут, говорят что-то, смеются — а она слышит не слова, а звуки. Знакомые, тёплые, но лишённые смысла. Как шум ветра за окном. Она могла бы ответить, поддержать разговор — и отвечала, и поддерживала, — но мысли её были далеко. Или близко. Или нигде.

Вот и сейчас: они шли, перебрасывались фразами, а А смотрела на чёрный снег у обочины и думала о чём-то своём.

— На дискотеку пойдёшь? — спросила одна.

— А куда ещё, — А пожала плечами. — Всё равно делать нечего.

— Н вроде идёт, — добавила другая и покосилась на А с лёгкой ухмылкой.

— И что? — А не повела бровью.

— Ничего. Просто ты с ним в последнее время часто…

— Мы просто общаемся. Он прикольный.

— Ага, «прикольный». А то, что ты на него смотришь, как на…

— Как на что?

А усмехнулась. Ничего не ответила. Достала из кармана вейп — маленький, чёрный, почти невесомый. Поднесла к губам. Выдохнула облако пара. Оно смешалось с серым воздухом и исчезло.

— Кстати, — первая подруга понизила голос, — этот опять объявился.

— Какой «этот»?

— Ну, который на мотоцикле. Сталкер твой.

А закатила глаза.

— Он не мой. Он просто больной.

— Он вчера у школы стоял. Тебя ждал.

— Пусть ждёт. Мне-то что.

— А если опять за тобой поедет?

— Пусть, я ему не подчиняюсь.

Она сказала это спокойно, но пальцы чуть крепче сжали вейп. Вторая подруга заметила, но ничего не сказала. Они свернули к парку — тому самому, через который каждое утро проходил Н. Сейчас здесь было пусто. Голые деревья. Чёрные ветки. Лавочка, припорошенная серым снегом.

— Я в магазин, — сказала первая. — За чипсами и колой. На дискотеку голодными не пойдём.

— Я с тобой, — дёрнулась вторая. — А ты?

— Я здесь посижу, — А кивнула на лавочку. — Устала.

Подруги ушли — две фигуры, растворившиеся в тумане обыденности.

А села. Достала телефон. Посмотрела на экран — пусто. Никаких сообщений. Сунула обратно. Подняла воротник куртки. Ветер был лёгкий, но холодный — подмораживал кожу, заставлял ёжиться. Снега всё ещё не было. Только серость. Только тишина.

Она смотрела на пустой парк и вдруг вспомнила.

***

Она смотрела на пустой парк и вдруг вспомнила.

Несколько дней назад. Вечер. Тот самый день. Когда они сидели в подсобке, ели конфеты, смеялись. Когда она обняла его на лестнице — и внутри что-то щёлкнуло.

Она пришла сюда вечером. Не договаривалась. Не знала точно, придёт ли он. Просто — пришла. Села на эту же лавочку.

Стала ждать.

Вечер был другим. Не серым — тёмным. Цвета — глубокие, приятные. Чёрное небо над головой, золотые фонари вдоль аллеи. Снега ещё не было — только иней на ветках, только замёрзшие лужи, только дыхание, которое превращалось в пар. Ветер был лёгкий, но холодный — подмораживал кожу, заставлял прятать руки в карманы. Воздух — чистый, резкий. Дышалось легко. И в этой лёгкости было что-то, чего не хватало днём. Как будто ночь смывала серость. Как будто темнота делала мир честнее.

Она сидела на лавочке и ждала. Сердце билось чуть быстрее обычного — не от страха, не от холода. От ожидания. Она не знала, придёт ли он. Не знала даже, хочет ли он её видеть. Но что-то внутри говорило: «Приходи. Просто будь здесь. Просто жди».

Мимо прошла пара — парень с девушкой, смеялись чему-то, держались за руки. А посмотрела им вслед. Что-то кольнуло — не зависть, а смутное чувство. Она отогнала его. Достала телефон. Проверила чат — пусто. Она не писала ему. Он не знал, что она здесь. Сунула телефон обратно. Замёрзли пальцы. Она подышала на них. Спрятала в карманы. И осталась.

Она могла бы уйти. Или сделать вид, что не заметила. Просто встать и пойти домой — он бы никогда не узнал, что она тут была.

Но что-то внутри сказало: «Вставай».

И она встала. Потому что увидела их.

Н и h. Они шли через парк, о чём-то говорили. Н размахивал руками — кажется, рассказывал о чём-то великом. Голос звучал уверенно, громко — даже сквозь расстояние. До неё долетали обрывки фраз.

— …аксиома разрушена… теперь у меня есть определённые основания полагать…

h что-то ответил — коротко, негромко. Она не разобрала.

— …я составлю новый план… вернее, закончу уже давно начатый… через несколько дней… у нас там вроде дискотека должна быть? Вот она и будет финальным аккордом…

h снова что-то сказал. Н рассмеялся — коротко, уверенно. И они пошли дальше.

А не окликнула его. Просто встала с лавочки. Подошла. Как будто случайно.

— О, привет.

— Привет. Ты тут какими судьбами?

— Да так. Гуляю.

Она смотрела на него. Он смотрел на неё. h тактично отошёл на пару шагов — сделал вид, что заинтересовался деревом. Они поговорили минуту. Не больше. О чём — она уже не помнила. Какие-то пустяки. Какие-то слова, которые ничего не значили, но почему-то грели.

А потом она обняла его. Быстро. Легко. Как тогда на лестнице. Но в этот раз что-то было иначе. От него пахло морозом и ещё чем-то — может быть, чаем. Он чуть замер — она почувствовала, как напряглись его плечи. Но не отстранился. И она задержалась на секунду дольше, чем позволяют дружеские объятия.

Совсем чуть-чуть.

— Ладно, удачи, — сказала она.

— Спасибо. Тебе тоже.

Они разошлись. Он — дальше по парку, с h. Она — обратно к лавочке.

И всё.

Она сидела и смотрела ему вслед, пока фигура в тёмной куртке не скрылась за деревьями. Фонари горели. Ветер подмораживал. Иней блестел на ветках. И было в этом что-то правильное. Что-то, что она не могла назвать, но чувствовала.

«Он даже не знает, что я специально пришла, — подумала она. — И не узнает. Потому что я не скажу». Это была её тайна. Маленькая, глупая, никому не нужная — но её. И от этого становилось тепло.

Потом она встала. У выхода из парка обернулась. Фонари всё ещё горели. Лавочка была пуста. Иней блестел на ветках. И больше ничего.

Она пошла домой.

***

А сейчас — она снова сидела на той же лавочке. Серый день. Серый снег. Серый воздух. Никакого волшебства. Только холод. Только ожидание. Только память о том, как несколько дней назад здесь было тепло.

Она вздохнула. Достала телефон. Снова пусто.

«Ну и ладно», — подумала она.

А сидела на лавочке и ждала. Подруги вернулись быстро — принесли чипсы, колу и ещё что-то в шуршащем пакете. Кажется, булки. Или мини-пиццу. А не стала уточнять — просто взяла одну, откусила. Не совсем теплая, даже не разогретая. Но пойдёт.

Расселись рядом. Захрустели. Парк вокруг был пустым и тихим. Голые ветки чернели на фоне серого неба. Снег под ногами — грязный, истоптанный. Лавочка холодная, но терпимо. Где-то вдалеке, за деревьями, проехала машина — звук утонул в серости. И снова тишина.

Разговор потёк сам собой — лёгкий, ни к чему не обязывающий.

Со стороны спортивной площадки подошли двое. Из тех, что вечно ошиваются у школы после уроков. Один — высокий, в расстёгнутой куртке, с самоуверенной улыбкой, которая, кажется, никогда не сходила с лица. Второй — пониже, молчаливый, с руками в карманах и взглядом, который ничего не выражал. Они подошли к лавочке, заговорили. Подруги оживились — заулыбались, захихикали. А даже не повернула головы. Сидела, смотрела в сторону, и весь её вид говорил: «Не сейчас. Не с вами. Не сегодня». Парни постояли ещё минуту, переглянулись и ушли — туда, откуда пришли.

— Ну и зачем ты так? — спросила первая.

— Как?

— Как будто их нет.

— А они есть?

— Ну… вроде.

— Вот когда будут — тогда и поговорим.

Подруги переглянулись. Ничего не сказали.

И тут — звук. Далеко, но различимый. Рёв мотора. Мотоцикл. Он проехал где-то за деревьями, за спортивной площадкой — невидимый, но слышимый. И А вздрогнула. Резко. Как будто этот звук ударил её под лопатку. Она обернулась — быстро, слишком быстро. Глаза пробежали по парку, по дорожке, по деревьям.

Никого. Только звук. Он удалялся. Затихал. Исчез.

Она выдохнула. Но плечи остались напряжёнными. Пальцы сжали край скамейки — она сама не заметила.

— Это не он, — тихо сказала одна из подруг. — Просто кто-то проехал.

— Ага, — А кивнула. — Просто кто-то.

— Слушай, может, уже пора что-то с этим делать? — вторая посмотрела на неё серьёзно.

— С чем?

— С ним. С этим… сталкером твоим. Он же реально за тобой ходит. То у дома, то в парке. Вчера опять видели. Прям патрулирует.

— Пусть ходит. Мне-то что.

— Тебе — ничего. А если он что-то сделает?

— Что он сделает? — А усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — На мотоцикле прокатит?

— Я серьёзно.

— Я тоже. Он просто больной. Таких игнорировать надо.

— Ты его игнорируешь, а он за тобой ездит. Может, родителям сказать? Или в полицию?

— И что я скажу? «За мной ездит мальчик на мотоцикле»? Они посмеются и забудут.

— А если он опять…

— Не опять. Я не дам.

Она сказала это спокойно. Твёрдо. Но пальцы всё ещё сжимали скамейку. Подруги переглянулись. Ничего не сказали.

А достала вейп. Первая затяжка. Дым растворился в сером воздухе.

— Ты чего такая? — спросила одна.

— Какая?

— Ну… не здесь. Как будто ты не с нами.

— Я с вами. Просто задумалась.

— О чём?

А не ответила. Вторая затяжка. Дым. Тишина.

Она думала о Н. Не о чём-то конкретном — просто о нём. О том, как он сидел напротив неё и говорил: «Я не проигрываю». О том, как он смотрел на неё — не оценивающе, а изучающе. Как будто она была не просто девушкой из класса ниже, а задачей. Но при этом — не задачей. Чем-то другим. Чем-то, что она сама не могла объяснить.

И ещё — он бы не одобрил. Вейп. Компанию. Пустые разговоры. «Гедонисты недоделанные», — сказал бы он. Или не сказал бы — он редко говорил такое прямо, во всяком случае, ей. Но подумал бы точно.

«Может, бросить? — мелькнуло у неё. — И вейп, и… компанию… нет, но, думаю, даже начальный шаг он бы одобрил».

Она усмехнулась сама себе. С каких пор её волнует, что он одобряет? С каких пор она вообще думает о том, что кому-то нравится или не нравится в её жизни? Она жила как жила. Делала что хотела. Не отчитывалась. И тут — он.

«Я не проигрываю».

Третья затяжка. Последняя. Она выдохнула дым и посмотрела на вейп так, будто видела его впервые.

«Глупость. Но он бы одобрил».

— Ты чего улыбаешься? — спросила подруга.

— Да так. Вспомнила кое-что.

— Что?

— Неважно. Своё.

— Ну, как хочешь.

Она убрала вейп в карман. Не выбросила. Просто убрала. И потянулась за чипсами.

Подруги засмеялись. А — тоже. И впервые за день смех был почти настоящим.

Они посидели ещё немного. Доели чипсы. Допили колу. Разговор потёк дальше — о пустяках, о дискотеке, о том, кто с кем и почему. А слушала вполуха. Иногда вставляла фразу, иногда кивала. Но внутри уже было тихо. Спокойно. Почти.

Потом подруги засобирались.

— Ладно, нам ещё домой. Переодеться надо перед дискотекой.

— Ага. Встретимся у школы?

— Давай.

Они ушли. А осталась на лавочке одна. Посидела ещё минуту. Посмотрела на пустой парк — те же голые ветки, тот же грязный снег. Ничего не изменилось. Вздохнула. Встала. И пошла к выходу.

Она шла через парк — мимо фонарей, которые вечером горели золотым, а сейчас стояли тёмные, ненужные. Мимо ряда лавочек. Мимо кофейни на открытом воздухе, где она иногда отмечала день рождения. Мимо места, где она встретила тогда Н.

Тогда был вечер. Тогда было тепло — не снаружи, внутри. Сейчас — серый день. Серый снег. Серый воздух.

У выхода из парка она свернула налево — туда, где начинался рынок. Железные прилавки закрывались, рынок пустел.

А прошла мимо рынка. Справа осталась автостанция — пустая, сонная. Она пошла налево, в частный сектор. Здесь было тише. Дома стояли невысокие, заборы — покосившиеся. Старая яблоня в одном из дворов тянула голые ветки к небу. Снег лежал нетронутый — белый, не то что у школы. Красиво… почти.

Она оглянулась — просто так, без причины. И увидела их.

Л и h. Они шли вдалеке, там, где кончался рынок и начиналась дорога к многоэтажкам. Л что-то рассказывал, для него довольно спокойно. h шёл рядом, засунув руки в карманы, и иногда кивал. Они не заметили А. Просто шли и говорили о своём.

А посмотрела им вслед. «Друзья Н, — подумала она. — …что он задумал?» Она вспомнила обрывок фразы, которую слышала тогда в парке: «дискотека будет финальным аккордом». Что это значило? Она не знала.

Но отчего-то стало теплее. Или тревожнее. Она не разобрала.

Л и h скрылись за поворотом. А пошла дальше — вглубь частного сектора, к своему дому.

Тишина.

Ожидание.

3.3 «Ангел без крыльев»

А шла вдоль рынка.

За ним начинался частный сектор. Здесь было тише. Дома стояли невысокие, заборы — покосившиеся. Старая яблоня в одном из дворов тянула голые ветки к небу. Снег лежал нетронутый — белый, не то что у школы.

У детского сада она замедлила шаг. Маленькое здание с выцветшей вывеской и пустым двором. Качели стояли неподвижно. Горка была присыпана снегом. Летом здесь кричали дети. Сейчас — тишина. А посмотрела на качели и вдруг подумала: «Когда-то я тоже здесь бегала». Вспомнила. В её голове всплыли слова: «Раньше было легче».

А остановилась. Постояла секунду. Потом толкнула калитку — та поддалась со скрипом. Она вошла во двор. Прошла к качелям. Села. Цепи звякнули — знакомый звук из детства.

Оттолкнулась ногой. Качели качнулись — сначала робко, потом увереннее. Скрип. Ещё скрип. Она смотрела на пустой двор, на горку, на песочницу — и думала.

«Когда-то я здесь качалась. Каждый день. После садика. Мама стояла вон там, у ворот, и ждала. А я кричала: „Ещё выше!“ И она улыбалась. Тогда всё было просто. Тогда не было никаких сталкеров. Никаких сигарет. Никаких… Только качели. Только мама. Только небо».

Она подняла голову. Небо было серым — сплошным, без просвета. Но пока она смотрела, на нём что-то дрогнуло. И вдруг — первая снежинка упала на щёку. Холодная. Лёгкая. За ней — вторая. Третья.

Но на этом всё кончилось.

А сидела на качелях и смотрела. На двор, на горку, на песочницу.

Она сидела, пока руки не замёрзли. Потом встала. Пошла дальше.

Мысли текли лениво — не как у Н. Он бы на её месте уже строил систему: «Детский сад — начальная школа — средняя школа — дискотека. Этапы. План». Она так не умела. Она просто шла. Просто смотрела. Думала, что Н будет там. И всё будет отлично.

Дом был необычный. Не как у всех. Полукруглые формы, несколько этажей, большие окна, которые смотрели на частный сектор и на старую яблоню во дворе. Кто-то когда-то строил его с фантазией — или просто хотел выделиться. Сейчас дом уже не казался новым, но всё ещё держал марку. Внутри было уютно. Не идеально — но уютно.

А поднялась на второй этаж, в свою комнату. Здесь был лёгкий бардак — не разруха, а жизнь. На стуле висела куртка, которую она не повесила уже неделю. На столе — пара кружек, одна с засохшим чайным следом, другая — с остатками кофе. Тетради, зарядка, заколка, которую она искала три дня назад. У окна — зеркало в полный рост. У кровати — старый плед, сбитый в углу. Она не заправляла постель. Зачем? Всё равно вечером снова ложиться.

В столе был отдельный ящик. Тот самый, куда она складывала гигантское количество упаковок от жевачек. Они лежали там слоями — яркие, цветные, шуршащие. Фантики, обёртки, пачки. Она не выбрасывала их. Почему — сама не знала. Может быть, коллекция. Может быть, привычка. Может быть, просто лень. А может — память. Каждая упаковка была как маленький день. День, когда она купила жвачку. День, когда она шла по улице. День, когда что-то случилось — или не случилось. Ящик открывался с трудом — столько всего там скопилось.

Она села на кровать. Достала телефон. Экран загорелся. Пусто. Никаких сообщений. Она открыла чат с Н. Палец завис над кнопкой. Потом всё же написала.

А: привет

А: ты как?

Ответ пришёл быстро. Как всегда.

Н: Привет. Нормально. Готовлюсь к вечеру.

А: к дискотеке?

Н: К ней. И не только. У меня сегодня большой план.

А: у тебя всегда план

Н: План — это основа. Без плана нельзя.

А: я без плана живу. и ничего

Пауза. Индикатор мигал. Потом:

Н: Ты живёшь, но могла бы жить лучше.

А: это как?

Н: Эффективнее.

А: Может, не знаю.

Н: Не может, а точно. Я знаю

А: знаешь что?

Н: Что ты можешь больше, чем делаешь. Я вижу.

Она улыбнулась. Он всегда так. Даже комплименты у него были такие. Но почему-то это не злило.

Она помолчала. Потом набралась смелости.

А: а зачем ты вообще на дискотеку идёшь?

Н: Есть причины.

А: какие?

Н: Стратегические.

А: ты когда нибудь говоришь просто?

Н: Иногда. С тобой — да.

А: а сейчас?

Н: Сейчас — нет. Сейчас я думаю о вечере.

А: и что ты думаешь?

Н: Что всё получится.

А: а если нет?

Н: Получится. Я знаю.

Она не стала спорить. Он всегда так говорил. И почему-то ей хотелось верить.

За окном начинали мерцать снежинки. Первые, робкие, почти невидимые коснулись стекла. А посмотрела на них.

А: у нас снег пошёл

Н: У нас тоже. Я смотрю в окно.

А: красиво

Н: Красиво — это когда всё белое. А пока — серое. Но скоро всё будет.

Она смотрела на снег. Ветки старой яблони во дворе покрывались белым. Забор. Дорога. Всё исчезало под снегом.

И тут — мысль. Неприятная. Как заноза.

А: слушай

Н: Да?

А: этот опять объявился

А: сталкер

Она помедлила. Пальцы дрогнули. Но она всё же написала.

А: он меня пол-лета терроризировал

А: на мотоцикле ездил за мной

А: у дома стоял

А: я уже не знала куда деваться

А: а потом пропал

А: и вот вчера опять

Н ответил не сразу. Она видела, как мигает индикатор. Он думает. Потом:

Н: Ты в безопасности сейчас?

А: я дома

Н: Хорошо.

И через секунду:

Н: Ты говорила, он у дома стоял. Это уже серьёзно. Если ещё раз — вызывай полицию. Без раздумий.

А: я тоже так думаю

А: просто боязно как то

Н: Понимаю. Но ты не одна. Если что — я помогу. Всегда. Чем смогу.

Она смотрела на эти слова. «Я помогу. Всегда». Простые. Ничего особенного. Но они грели. Как будто кто-то встал рядом. Не перед ней — рядом.

А: спасибо

Н: Не за что.

Она хотела написать что-то ещё, но передумала. И вдруг — вспомнила.

А: кстати

А: я тебя видела давно

А: ещё до моего, того выступления

А: ты шёл по коридору с рюкзаком

А: и говорил с кем-то

А: я хотела подойти но не решилась

Пауза. Индикатор мигал. Она ждала.

Н: Я тебя не видел.

А: я знаю

А: я специально за угол отошла

Н: Почему?

А: не знаю

А: глупо

А: но я тогда подумала: «Он занят. У него свои дела. Не буду мешать»

Н ответил не сразу. Индикатор мигал дольше обычного. Потом:

Н: Ты мне не мешаешь)

А: я уже поняла

Она улыбнулась.

Отложила телефон. Но тут же взяла снова. Палец сам скользнул по экрану — вниз, вниз, до самого конца списка чатов. Туда, где прятался незаметный, без аватарки, без имени. Номер, который она не сохраняла.

Она открыла. Сообщений было немного. Он писал редко, но каждое — как гвоздь. «Ты где?» «Я жду». «Почему молчишь?» «Я знаю, ты меня видела». Последнее было вчера вечером. «Я знаю, ты будешь на дискотеке».

А смотрела на эти слова. Они не пугали. Не злили. Они просто были — как шрам. Как старая царапина, которая зажила, но след остался. Она не отвечала. Никогда. Но и не блокировала. Почему? Может быть, боялась. Может быть, хотела знать, что он пишет, — чтобы быть готовой. Может быть, просто не решалась поставить точку.

Палец завис над кнопкой «Заблокировать». На секунду. Две. Она выдохнула. Убрала телефон. Не сегодня. Сегодня — другое. Сегодня — дискотека. Сегодня — Н. И никакой сталкер этого не испортит.

Отложила телефон. Встала. Подошла к окну.

Снег всё падал — лёгкий, редкий, почти невесомый. Он не спешил укрывать город. Просто был. Как фон. Как тишина. Как обещание, которое ещё не выполнили.

За окном, во дворе, ничего не происходило. Старая яблоня стояла неподвижно — голые ветки уже припорошило белым. Забор темнел под снегом. У соседнего дома женщина выгуливала собаку — та тянула поводок, женщина что-то говорила ей, но слов было не слышно. Чуть дальше, у дороги, буксовала машина — колёса прокручивались в снегу, и водитель, кажется, ругался.

А смотрела на это — и не чувствовала ничего. Просто картинка. Просто жизнь. Чья-то, не её.

Город за окном жил своей жизнью — тихой, незаметной, как сердцебиение. Он не знал о Н. Не знал о сталкере. Не знал о девочке, которая стояла у окна и смотрела на снег. Ему было всё равно. Он просто был — старый, уставший, серый. Со своими рынками и автостанциями, с ржавыми рельсами и разрушенными постами, с церквями, которые не светились, и терриконами, которые спали под снегом. Со своими людьми, которые шли по улицам, сами не зная куда. Со своими детьми, которые качались на качелях, пока не вырастали. Со своими ангелами, которые снимали крылья и прятали их в шкаф.

Город был свидетелем. Молчаливым. Равнодушным. Вечным. Он видел всё — и ничего не говорил. Он принимал всех — и никого не судил. Он был как старый плед, в который можно завернуться, но который не греет.

А стояла у окна и думала: «Вот он, город. Я здесь родилась. Здесь выросла. Здесь качалась на качелях у детского сада. И здесь же — вот сейчас — стою и смотрю на снег. И ничего не изменилось. Или изменилось всё. Странно».