Николай Владимирович Андриенко Товарищ Император

1.2 «Перепутье»

Ровно год назад. Ночь. Перепутье. Железная дорога.

Город засыпал. Огни в окнах многоэтажек гасли одно за другим — не резко, а как будто нехотя, с ленцой, словно каждый дом боролся с темнотой до последнего.

Террикон темнел на горизонте — чёрный конус, присыпанный снегом. Днём он был просто горой пустой породы. Ночью — стражем. Спал, но смотрел.

Ветер шёл с востока. Низовой, колючий — он поднимал с земли сухой снег и нёс его над тропинками, над рельсами, над гаражами. Где-то вдалеке, за пустырём, мигнул и погас фонарь — то ли перегорел, то ли просто устал.

Н шёл через этот город. Устало и немного разочарованно. Но с большими планами.

— И всё-таки это не то, на что я рассчитывал, — думал Н, шагая по ночным припорошенным тропинкам. — Гуляю, и весело в принципе, но совсем не то.

Ветер дёргал воротник. Снег переметало через дорожки. Н сунул руки в карманы и ускорил шаг.

На пути стояла перевёрнутая шина — летом она служила клумбой, сейчас из неё торчали сухие стебли. Дома многоэтажек горели квадратами окон. Ночь была уже скорее глубокой, но чётко выверенное время доказывало: ещё вечер.

— Вот раньше… было легче. Даже не задумывался ни о чём. Само всё шло. С другой стороны — как шло?

Он остановился. Ветер толкнул в спину.

Планы перевыполняются. Книги, стратегии — всё на высшем уровне. Социального развития не хватает. Хотя какое развитие, когда в парке половина, если не больше, ведут себя как идиоты: пьют и бесятся.

Для Н парк был местом объединения — всё детство он созывал друзей именно туда. Теперь, после нескольких лет отсутствия (еще задолго до создания империи) там находятся чужие люди и чужие крики.

— Не знаю, как долго это будет. Это не лучше серости. Гедонисты недоделанные. Придётся всё же сосредоточиться на своём разви…

— Эй, пацан!

Н оглянулся. Никого.

— Я здесь!

На возвышенности, где лежали железнодорожные пути, стоял человек. Темнота съедала его черты. Силуэт, ветер, снег — больше ничего.

Н помедлил. Не из страха — из расчёта. Потом пошёл вверх, цепляясь подошвами за мёрзлую землю.

— Чего вам?

— Слушай, пацан, тут человеку плохо. Видишь?

Он указал на пути. Там, у рельсов, лежал бездомный — грязный, небритый, явно нетрезвый. Почти без чувств. Ветер заносил его снегом, как заметают то, что уже не нужно.

— Нельзя мимо проходить. Позвони в скорую. У меня телефон сел.

Н колебался. Ему было не до этого. Что касается потенциальной угрозы — он её не чувствовал. Судьба ему благоволит. Но всё происходящее вызывало двойные мысли: зачем ему это? Почему именно сейчас? Он вздохнул.

Достал телефон.

— Сейчас.

Набрал. Назвал адрес. Объяснил, где лежит человек. Диспетчерша переспросила — он повторил. Чётко. Как рапорт.

— Говорят, минут через пятнадцать.

— Ну, подождём.

Они сели у железных балок. Ветер гудел в пролётах старого моста. Снег закручивался в маленькие вихри — танцевал на рельсах, будто пробовал их на прочность.

Н не был настроен говорить. Но человек говорил.

— Понимаешь, пацан, помогать надо. Вот он — жил, пил, шёл, упал. Может, разбил голову. И всё. Никто не поможет. Все мимо проходят. У всех своё.

— Да.

— А ты не прошёл. Значит, ты ещё жив. Понимаешь, о чём я?

— Да, — скучающе ответил Н. Нравоучений ему не хотелось. Тем более таких приземлённых.

Пока человек развивал свою нехитрую философию, Н перевёл взгляд на бездомного. Тот лежал, раскинув руки, и снег уже не таял на его лице.

Тяжёлый. Когда парень попытался его приподнять, тело не поддалось — как мешок, набитый чужим временем. Лицо — грубое, изрезанное морщинами, будто каждый год оставлял на нём зарубку. Борода — серая, свалявшаяся в клочья. Одежда — слои грязи, нанизанные на тело, как доспехи.

Н смотрел и думал: «Персонаж какого-то французского страдальческого романа. Из тех, что проходят каторгу, теряют всё и всё равно не становятся злыми. Только здесь не было епископа. Не было серебра. Только ржавые рельсы, снег и двое, которые не прошли мимо».

— И всё же, — сказал парень, глядя на бездомного, — странно устроен мир.

Н не ответил. Парень поднял воротник куртки и продолжил:

— Вот он. Может, у него семья есть. Может, дети. А может, никого. И никто не узнает, что он здесь лежал. Кроме нас. А мы — случайные люди. Ты вообще мимо шёл. Я — мимо шёл. Мы даже не знакомы. А теперь сидим и ждём скорую. Как будто так и надо.

— Так и надо, — сказал Н.

— Ну да. Но почему? Почему мы не прошли? Я вот думаю: есть люди, которые проходят. Их большинство. Они видят — и отворачиваются. Не потому что злые. Просто… некогда. Или страшно. Или «сами разберутся». А мы не прошли. Значит, мы другие?

Н пожал плечами. Парень не заметил — или сделал вид, что не заметил.

— Я раньше думал: помогать — это трудно. Деньги там, время, силы. А потом понял: помогать — не трудно. Трудно — не проходить мимо. Потому что если ты прошёл, ты уже всё решил. Ты сказал: «Это не моё». А если остановился — всё. Ты в деле. Ты в игре.

И назад не отмотаешь.

Он замолчал. Снег падал на рельсы, на балки, на плечи бездомного. Тот застонал — тихо, невнятно. Кажется, просил пить. Или просто стонал. Н не разобрал.

— Я в техникуме учусь, — сказал парень. — На сварщика. У нас мастер есть, старый уже. Он говорит: «Сварка — это как жизнь. Если шов кривой — рвать будет. Если ровный — держать будет вечно». Я запомнил. Думаю, с людьми так же. Если ты с человеком шов положил — ты за него отвечаешь. Потому что если порвётся — это ты криво сделал.

Н слушал. В обычный день он бы уже вставил что-то про Канта, про категорический императив, про этику долга. Но сегодня — молчал. Что-то мешало. Может быть, ветер. Может быть, ночь. Может быть, человек на снегу, которого жизнь положила на рельсы и не удосужилась проверить пульс.

— А он выживет? — спросил Н.

— Не знаю. Но мы сделали что могли. Остальное — не наше дело.

— Это удобная позиция.

— Удобная? — парень усмехнулся. — Удобно — это пройти мимо и забыть. А сидеть тут и ждать — это неудобно. Холодно. Ветер. Спать хочется. Но ты сидишь. Потому что если уйдёшь — как потом с этим жить?

Н снова посмотрел на бездомного. Снег уже почти укрыл его плечи. Ветер трепал край грязной куртки.

— Знаешь, — сказал парень, — я одну вещь понял. Может, глупую. Но я понял.

— Какую?

— Люди делятся не на добрых и злых. И не на умных и глупых. А на тех, кто проходит мимо, и тех, кто не проходит. И это, наверное, единственное, что важно.

Н помолчал. Потом сказал:

— Красиво. Но слишком просто.

— Почему?

— Потому что можно не пройти мимо, а потом сделать хуже. Можно помочь не тому. Можно помочь так, что человек перестанет помогать себе сам. Диалектика.

Парень посмотрел на него с интересом.

— Ты всегда так?

— Как?

— Раскладываешь. Ну, по полочкам. Я тебе про людей, а ты мне — «диалектика».

— Читаю. Иногда.

— Заметно. Но знаешь, — парень потёр замёрзшие руки, — я не про всех. Я про сейчас. Вот он лежит. Мы помогли. Диалектика — это потом. А сейчас — просто помогли. Разве этого недостаточно?

Н не ответил. Достаточно или нет — он ещё не решил.

Ветер стих. Снег перестал кружиться — просто падал ровно, отвесно, как занавес. Тишина стала глубже.

— Вот ты молчишь, — сказал парень. — А я говорю. Тебе кажется, что я слишком много говорю?

— Есть немного.

— А мне кажется, что ты слишком много молчишь. Как будто боишься, что если скажешь — всё станет настоящим. Или как будто ждёшь, что я тебя обману.

Н поднял бровь.

— С чего бы?

— Ну, ночь, пустырь, незнакомый человек. Ты позвонил в скорую — но ты не расслабился. Я вижу. Ты как будто всё время считаешь: опасность — не опасность, правда — не правда. Это у тебя автомат или привычка?

Н помедлил.

— Привычка.

— И как, помогает?

— Обычно да.

— А сейчас?

Н посмотрел на парня. Тот сидел, засунув руки в карманы, ёжился от ветра и совсем не выглядел опасным. Но Н знал: внешность обманчива.

И всё же…

— Сейчас, — сказал он, — пока не решил.

— Ну, решай. Я никуда не тороплюсь.

Парень откинулся на балку и замолчал — впервые за весь разговор. Тишина повисла густая, как снег.

Н смотрел на рельсы. На ржавчину, проступающую из-под снега. На бездомного, который дышал всё тише. Он думал о том, что социальное развитие, кажется, сдвинулось с мёртвой точки — но как-то не туда. Он представлял себе другое: разговоры, смех, компанию. А получил — ржавые рельсы, чужого парня и умирающего бездомного.

— Слушай, — парень вдруг нарушил молчание, — а ты веришь?

Н не понял.

— Во что?

— Ну… во всё это. Что не просто так. Что есть что-то… выше, что ли.

Н смотрел на снег. На рельсы. На бездомного. Думал: «Почему я должен ему отвечать? Мы не знакомы. Он мог всё это придумать. Бездомный мог быть его знакомым. Или он сам мог быть опасен. Или…»

Но вместо этого сказал:

— Я верю в себя. Это единственное, что я могу проверить. Единственное, что не подводило меня. Пока.

Парень кивнул.

— А в тебя, я думаю, тоже верят. Ты ж помог. Значит, не зря в тебя верить.

Н помолчал. Потом сказал:

— Я думаю, даже знаю, что в меня верит кое-кто ещё. Не знаю, кто. Судьба благоволит и говорит: ты справишься. И я справляюсь.

— Это, наверное, и есть… ну, эт самое, — парень махнул рукой в небо.

— Может быть. Я не называю это. Просто знаю — и всё.

— И достаточно?

— Достаточно.

Парень усмехнулся.

— Ну, ты даёшь. Я бы так не смог — без имени. Мне надо знать, кого благодарить.

— Я не знаю. Но я верю. Не в чудо. А в то, что дорога есть. И то, что мы здесь — возможно, не случайность.

— Возможно? — парень усмехнулся. — Ты даже в Боге сомневаешься с оговорками.

— Я во всём сомневаюсь. Это называется «мышление».

— А я не сомневаюсь. Я просто… чувствую. Что надо помочь. И помогаю. Без оговорок.

— И всё же.

Н хотел ответить, начать разговор, что он уже построил Империю — но промолчал. Парень не поймёт.

Да и не нужно.

Вдали показались фары. Скорая ехала медленно, нащупывая колёсами дорогу. Парень встал. Н встал.

— Ну, бывай, — сказал парень. — Помог, значит, не зря живёшь.

— Бывай.

Н пошёл вниз, к тропинке. Ветер дул в лицо. Снег скрипел под ногами. Где-то сзади хлопнули дверцы скорой.

Он не обернулся.

Шёл вниз по тропинке, засунув руки в карманы. Снег заметал следы. Где-то вдали выла собака. «Трудно не проходить мимо», — повторил он про себя. И не знал ещё, что через год ему предстоит пройти мимо человека, который будет ждать.

1.3 «Всё как у людей»

Н смотрел в окно. Огоньки панелек загорались и потухали в рваном ритме — где-то на подстанции опять скакало напряжение. Свет дрожал, как дыхание уставшего человека. Окно в окно: тысячи квартир, тысячи жизней, и в каждой — свои скучные будни.

Из соседней комнаты доносилось ровное гудение — брат играл в телефон. Ему недавно исполнилось девять. Он не читал Ницше, не строил империй и не планировал захват мира на следующую неделю. Но и никаких преимуществ от свободного времени у него не было. Друзей — почти нет, на улицу выходил раз в год. Если бы не школа — зациклился бы лишь на играх. Брат не шёл по стопам старшего. И это хорошо. Одного Императора на семью — достаточно.

Н взял телефон. Открыл чат. Аккаунт Д.

Лицо не дрогнуло. Палец завис над кнопкой. Ещё секунду назад он думал написать. Теперь — нет. Выключил экран. Отложил телефон. Лёг.

А где-то в частном секторе, в доме с довольно новым, уже не деревенским забором и старой яблоней во дворе, Д сидела на подоконнике и смотрела на тот же снег.

Ветер с востока добрался и сюда — дёргал антенну на крыше, выл в проводах. Она куталась в плед и держала телефон в руке. Экран горел. Чат был открыт. Тот самый.

Её дом был поделен на несколько отдельных строений. В одном жила родня — тётя с мужем и бабушка. В другом, поменьше, обитала она сама. Нельзя сказать, что её как-то обделяли — просто так сложилось. Небольшая странность. Она привыкла.

Комната была маленькой, но уютной — если можно назвать уютом отсутствие лишних вещей. Кровать, застеленная серым пледом. Стол с ноутбуком, который она не открывала неделями. Зеркало в полный рост — единственное, к чему она подходила регулярно. На полке — пара книг, которые она прочла, но только для того, чтобы сказать, что она читает и этим увлекается, и косметика. Никаких плакатов, никаких фотографий, никаких следов увлечений. Как будто комната ждала кого-то, кто так и не въехал.

На улице был бассейн. Довольно редкая вещь у подростка. Летом она иногда плавала — просто чтобы чем-то заняться. Зимой бассейн стоял пустой, затянутый плёнкой, и снег собирался на ней белым куполом.

Закатив глаза от собственного ничегонеделания, она снова написала Н.

Д: Привет

Д: Как ты?

Н: Привет

Н: Нормально

Н: А ты как?

Д: пойдёт

Она смотрела на экран. «Пойдёт» — это было сильно сказано. Ничего не шло, не стояло, не падало. Просто — было. Как погода. Как эта яблоня во дворе, которая не плодоносила уже года три, но её не спиливали — лень.

Д отложила телефон. Потянулась. Встала. Подошла к зеркалу. Посмотрела на себя — не оценивающе, а скорее по привычке. Поправила волосы. Вернулась на подоконник.

Она не была красавицей в том смысле, в каком это слово обычно употребляют. Не было в ней ни кукольной симметрии, ни яркости, которая бьёт в глаза с первого взгляда. Но что-то в ней цепляло. Что-то, что сложно было назвать.

Как у старого дома, который стоит не по чертежу, а по чутью — и почему-то держится. Как у мелодии, которую напеваешь, не зная слов. Как у зимнего неба перед снегопадом: серого, но глубокого. Ростом она была довольно маленькой, но это ей ни капли не шло в минус.

Черты лица — спокойные. Ничего лишнего. Глаза — чуть прищуренные, будто она всегда смотрела на мир из-за невидимого стекла. Губы — тонкие, с привычной полуулыбкой, которая ничего не обещала. Волосы — скорее светлые, собранные в небрежный пучок, из которого всегда выбивалась пара прядей. Она их не поправляла. Не замечала. Или делала вид.

Она двигалась медленно — не лениво, а как будто экономя энергию. Как будто каждый жест был заранее взвешен. В ней была грация не танцовщицы, а хищника, который знает, что всё равно победит, даже если не двинется с места. Но при этом уходила она быстрее всех.

Красивая? Это точно. Красивая так, как бывает красив поздний вечер, в который ничего не происходит — но ты всё равно стоишь у окна и смотришь.

Н был прикольный. Она так и сказала однажды подруге: «Прикольный». Не «умный», не «странный», не «красивый». Просто — прикольный. Она не вкладывала в это слово ничего особенного. Прикольный — значит, можно иногда переписываться. Иногда даже интересно.

Их общение шло циклами. Она писала ему — когда становилось скучно. Он отвечал — всегда, почти сразу. Они говорили о чём-то — она уже не помнила о чём. Потом он становился слишком серьёзным. Или слишком навязчивым. Или просто надоедал. И она замолкала. На неделю. На месяц. На полгода. А потом — снова писала. Как ни в чём не бывало. И он снова отвечал.

Она не думала, что это ранит. Ей вообще не приходило в голову, что переписка может ранить. Это же просто слова. Просто буквы на экране. Захотела — написала. Не захотела — не написала. Что тут сложного?

Она не была злой. Она просто была.

Родители жили отдельно. Вернее, мать жила отдельно — в той же части города, но через несколько улиц. Отец — где-то ещё, при этом брат Д, такого же возраста, что и брат Н, жил вместе с родителями. Или с одним, или с другим. Д не помнила, когда они разошлись. Кажется, она тогда только пошла в школу. Мать приезжала раз в неделю — проверить, жива ли. Привозила продукты, деньги, задавала одни и те же вопросы. Д отвечала одно и то же. Ритуал.

Мать выглядела загнанной. Вечно уставшее лицо, мешки под глазами, торопливые движения. Она работала на двух работах. На каких, Д не вникала. Иногда пыталась заговорить о будущем: «Тебе надо учиться», «Тебе надо куда-то поступать». Д кивала. Мать вздыхала. Разговор заканчивался, не начавшись.

Отца Д не описывала. Никому. Даже себе.

Ей было всё равно. Это не было позой. Не было защитой. Просто — всё равно.

В школе она училась средне. Сильно развитой она не была. Книги? Скучно. Кино? Ну, можно, если нечего делать. Музыка? Да, что-то играло фоном, но она не могла бы назвать любимую группу. Хобби? Нет. Спорт? Нет. Мечты? Нет. Если только не брать мечту стать в будущем секретаршей у неожиданно разбогатевшего какого-нибудь друга.

Иногда она притворялась увлечённой. С подругами — смеялась, обсуждала какие-то глупости, делала вид, что ей интересно. Но внутри было тихо. Как в бассейне зимой.

Она не страдала от этого. Ей не хотелось большего. Ей вообще ничего не хотелось. Кроме, может быть, одного — чтобы было не скучно. И когда становилось скучно, она писала Н.

Сегодня было скучно.

Она смотрела на чат. Он не ответил на «пойдёт». Обычно отвечал. «Почему?» или «Что случилось?» или ещё что-нибудь в своём духе — длинное, с намёком на глубокий разговор. Сегодня — тишина.

Она пожала плечами. Подумаешь. Не ответил — значит, занят. Или устал. Или надоело. Она не обижалась. Она вообще не умела обижаться — это чувство требовало слишком много энергии.

Она отложила телефон. Слезла с подоконника. Прошлась по комнате. Остановилась у зеркала. Посмотрела на себя.

«Прикольный» — сказала она вслух. Непонятно кому.

И пошла на кухню — пить чай.

Она прошла на кухню. Маленькую, но чистую — тётя следила за порядком, даже когда Д забывала. Включила чайник. Прислонилась к столешнице и стала смотреть в окно.

Скучно. Это слово висело в воздухе, как пар от чайника. Не тоска. Не грусть. Просто — скучно. Как будто мир поставили на паузу, а кнопку продолжить кто-то потерял.

Чайник закипел. Она налила чай. Села за стол. Обхватила кружку ладонями. Горячо. Хорошо. Хоть что-то чувствуется.

Чем бы заняться? Уроки? Хах. Книга? Она бросила взгляд на полку — там лежал какой-то роман, кажется, любовный, кажется, подаренный кем-то на прошлый Новый год. Она открыла его один раз, прочитала две страницы и забыла. Можно было включить ноутбук, посмотреть что-нибудь. Но выбирать фильм — это тоже усилие. А усилий не хотелось.

Она сделала глоток. Чай был слишком горячим, но она не стала ждать. Просто пила и чувствовала, как тепло растекается внутри. И больше ничего.

Подростковая меланхолия — так, наверное, это называлось. Или лень. Или пустота. Она не различала. Ей было всё равно, как это называется. Важно было только одно: сегодня было скучнее, чем обычно. Даже Н не ответил.

Она допила чай. Поставила кружку в раковину. Вернулась в комнату. Взяла телефон. Чат с Н всё ещё был открыт. «пойдёт» — висело последним сообщением. Она посмотрела на него. Потом — на потолок. Потом — снова на экран. И вдруг, сама не зная зачем, написала:

Д: слушай

Д: а вот ты говорил что министр был на награждении

Д: он что, прям министр? или кто?

Она писала это, лёжа на кровати, задрав ноги на спинку. Голова свешивалась вниз, светлые волосы почти касались пола. В такой позе думалось легче. Или не думалось вовсе — что ещё лучше.

Н: Министр. Но это неважно. Бюрократия — она везде бюрократия.

Д: и как он выглядел?

Н на секунду задумался. Вспомнил усталое лицо, мятый пиджак, заученную улыбку. Вспомнил, как министр пожал ему руку — сухо, формально, уже глядя на следующего.

Н: Уставший человек в пиджаке. Говорил заученные фразы. Я сфоткался с ним, но фото мне не нужно.

Д: почему?

Н: Потому что это не достижение. Достижение — это то, что ты сделал. А фото с министром — это просто фото с министром.

Она хмыкнула. Он всегда так. Серьёзный. Но в этом была своя прелесть — как в старом фильме, который смотришь не ради сюжета, а ради атмосферы.

Д: а ты всегда такой…

Н: Какой?

Д: ну, правильный.

Д: не знаю

Д: Будто всё стремишься сделать идеально

Н: У меня всё по плану.

Она фыркнула. План. Ну, конечно. У него на всё план.

Д: и что, даже на шутки есть план?

Н: На шутки — нет. Шутки — это хаос. Я его не планирую. Я его допускаю.

Д: ого, хаос допускаешь. Это прогресс

Н: Я вообще-то много чего допускаю. Просто не всё принимаю.

Она перевернулась на живот, подпёрла голову рукой. Разговор становился забавным. Он защищался, но не как обычно — глухо, стеной. А как будто играл. Чуть-чуть. Самую малость.

Д: а что ты не принимаешь?

Н: Глупость. Бесцельность. Людей, которые живут как трава.

Д: трава тоже красивая

Н: Трава — да. Но я не трава.

Д: а кто ты?

Н: Я — садовник. Я выращиваю. Себя. Империю. Будущее.

Д: а я?

Н: Ты — цветок, который сам не знает, что он цветок.

Она улыбнулась. Вот это уже интереснее. Почти комплимент. Она отложила телефон. На секунду. Всего на секунду. Но эта секунда была длиннее обычного.

Д: а мне вот не смешно