Николай Владимирович Андриенко Товарищ Император

Н ценил её. За доброту и эффективность. За то, что она не мешала. Она вела урок, а он думал о своём. Иногда эти мысли были далеки от математики. Иногда — нет.

Урок стартовал с тишины. Той самой, напряжённой, когда никто не хочет привлекать внимание. Ирина Алексеевна раскрыла журнал. Первые пятнадцать минут ушли на перекличку и заполнение граф. Класс замер.

Н смотрел в окно. Дрозд вернулся на ветку. Ягода всё ещё держалась. «Функция времени, — подумал Н. — Птица зависит от ягоды. Ягода — от мороза. Мороз — от зимы. А я? От чего завишу я?» Он сам себе улыбнулся. Даже тут он искал систему.

Он провёл черту в тетради — без цели, просто чтобы занять руку.

«Человек — тоже функция. Множество переменных. Родители, школа, книги, случай. Всё влияет. Но разница в том, что функция не выбирает, кем ей быть. А человек — выбирает. Я выбрал. Я строю себя сам. Я — аргумент и результат одновременно».

Он усмехнулся. Слишком философски для утра. Но по-другому не умел.

Тишину разорвал смех. Группа Кирилла зашевелилась. Ирина Алексеевна подняла голову.

— Так. Открываем тетради. Тема сегодняшнего урока — функции. Повторение.

Класс застонал. Л сзади прошептал: «Ну так хорошо всё начиналось». h молча открыл тетрадь. К улыбнулась, не подала виду (она сидела на первой парте).

Ирина Алексеевна вызвала h. Тот вышел, повозил мелом, стёр, снова написал. Бесполезно.

— Кто поможет?

Тишина.

— Н.

Он встал. Подошёл к доске. Взял мел. Рука пошла быстро, без остановки — цифры, знаки, график. Он не думал о математике. Он думал о том, как странно устроен класс: одни не могут решить простейшее, другие не хотят. А он — может. И в этом разница. Эту странность он называл гедонизмом и всегда шёл против неё.

Мел стучал ровно. Минута — и готово.

Ирина Алексеевна подошла, пробежала глазами.

— Умница. Садись. Пять.

Н положил мел и вернулся за парту. h хмыкнул. К улыбнулась. Урок пошёл дальше.

Урок закончился. Прозвенел звонок, но никто не вскочил с места. Первая перемена всегда была сонной. Класс не столько отдыхал, сколько досыпал. Кто-то положил голову на скрещенные руки. Кто-то уткнулся в телефон, даже не листая ленту — просто смотрел в экран. Кирилл зевнул так громко, что сзади сидящие дали ему оплеуху. Он не отреагировал. Все хотели спать.

Н не хотел. Но и бодрствовать не было причин. Он откинулся на стуле, закинул руки за голову и уставился в потолок. Там, по побелке, шла тонкая трещина. Он смотрел на неё и думал о чём-то — сам не зная о чём. Мысли текли лениво, без направления. Иногда полезно было, как это он говорил, стратегически перегруппироваться.

Он смотрел на трещину и думал. Не о математике. О себе.

«Стратегическая перегруппировка, — повторил он про себя. — Красивое слово. Только от чего я перегруппировываюсь? От усталости? От ожидания? Или от страха?»

Он не любил это слово — «страх». Оно не входило в его лексикон. Страх — это для тех, кто не планирует. Кто не знает, что будет завтра. А он знает. Он всегда знает.

Но сегодня — сегодня что-то было иначе. Как будто внутри, под слоем стратегий и планов, дрожала тонкая струна. Негромко. Почти незаметно. Но он слышал её.

«Это пройдёт, — сказал он себе. — К вечеру пройдёт. Когда всё начнётся».

Струна дрожала. Он закрыл глаза. Трещина на потолке всё ещё была там. Старая, с прошлого года. Она никуда не делась. Как и он.

Класс жил вокруг него своей тихой, сонной жизнью. Соня и Мирослава переписывали домашку. Родион бесился с Катей. Где-то в коридоре послышался смех — не из их класса. Чужой. По ощущениям, кто-то кого-то зарезал.

Н перевёл взгляд на доску. Она была исписана с прошлого урока — кто-то из дежурных поленился стереть. Но дело было не в этом. Дело было в маркере. С начала года класс мучился: мел был плохой. Дело было и в доске, и в меле. Он оставлял на доске бледные, едва заметные линии. Если свет падал из окна — а окна в классе были большие, и солнце било прямо в доску — прочитать написанное становилось невозможно.

Н вспомнил случай на физике. Самостоятельная. Учитель написал условия на доске. Он сидел за третьей партой — не самая дальняя, но в тот день солнце светило особенно ярко. Н всматривался в доску, кое-как понял задание. Последние даже не заметил, не было видно. Получил четыре. Не пять. Из-за мела.

Тогда он решил: хватит это терпеть. После уроков он побежал в канцелярский. Там пахло бумагой и дешёвым пластиком. Продавщица — женщина с уставшим лицом — подняла на него глаза.

— Мне маркер, — сказал Н. — Самый лучший.

— Для доски?

— Да.

Она протянула упаковку. Маркер был дорогой, не то, что школьные. Н заплатил и на следующий день принёс.

— Это что? — спросила Татьяна Владимировна, увидев маркер.

— Я решил взять ситуацию в свои руки, — Н положил его на парту. — Против системы.

Л хмыкнул, сказал:

— Наконец-то. Я уже устал вглядываться.

Н кивнул. Теперь всё будет видно. Позже всё же нашли хороший мел, который пробивал даже эту доску.

Следующим уроком была история. В класс вошёл Михаил Сергеевич — молодой, худощавый (как он говорил, солнышком питаюсь), с короткой стрижкой и клетчатой кофтой. Он только выпустился, пытался завоевать авторитет. Пытался — но пока без особого успеха. Энтузиазм у него был, небольшой. Класс это чувствовал и относился скорее нейтрально. Не то чтобы не уважали — просто не воспринимали всерьёз. Всем было интересно с ним говорить, к нему относились скорее как к необычному другу, чем к учителю. Иногда это работало. Иногда — нет. На его уроках можно было сидеть в телефоне, перешёптываться и даже дремать — он не орал, не выгонял. Просто просил потише. Иногда срывали уроки. Иногда слушали. Зависит от настроения.

У него была одна особенность — он спрашивал всех. Не выборочно, не по журналу, а именно всех. И каждый раз, вызывая кого-то, он возвращался к одной и той же теме: Антанта и Тройственный союз.

— Россия, Франция, Британия, — повторял он почти умоляюще. — Антанта. Запомните. Это важно. Ну пожалуйста.

Особенно доставалось Соне, Мирославе и Кате. Уже стало традицией: на каждом уроке Михаил Сергеевич вызывал одну из них и спрашивал про Антанту. Они путались, забывали, меняли Британию на Германию, и он всякий раз вздыхал:

— Ну как так можно? Я ж вам уже столько раз говорил…

Сегодня тема была другая — Русская революция. Но Н знал: Антанта всё равно всплывёт.

Он открыл тетрадь и записал число. Мысли потекли своим чередом.

«Революция. Переворот. Слом старого и рождение нового. Ленин — человек, который перевернул страну. Пришёл не по наследству — взял сам. Из хаоса создал систему. Из толпы — армию. Из идеи — государство. Это не просто политика. Это воля».

Он провёл ручкой черту.

«Наполеон… Тоже хаос. Тоже человек, который встал над всеми. Тоже революция. Революция — товарищ. Потом — император. Товарищ Император».

Н усмехнулся. Вот оно. Стыковка. Он не случайно так выбрал. Оно было записано в истории. Даже тут — судьба. Осознанная.

Михаил Сергеевич тем временем вызвал Родиона. Тот встал, потянулся, как будто только проснулся, оглядел класс и начал:

— Значит, так. Революция. Это когда всё… ну… Как происходило в те времена: шли немцы, значит. Их били-били. Вооот такая винтовка была тогда — длинная, тяжёлая, приклад деревянный, штык — во! А у других пулемёт. Брали и прямо так: ра-та-та-та-та-та! По всем направлениям! Пули летят — вжих-вжих! А ты в окопе. Грязь. Холод. Крысы. Крысы — они, знаете, тоже воевали. У них своя война была. Но это неважно. Важно, что там ещё Китай был. Помню, как его обороняли. Беспилотники летят — ж-ж-ж-ж — а мы их из пулемёта. Один сбили, второй сбили, третий — тоже сбили. Они падают, взрываются, а немцы идут. И газ! Хлор! Зелёный такой, тяжёлый. Все в противогазах, как слоны. Ничего не видно! Я кричу: «В атаку!» — а сам не знаю, куда бежать. Бегу. Стреляю. Вдруг — ядерка летит. Ба-бах! Гриб. Огромный. Я падаю, встаю, отряхиваюсь — а на мне уже орден. Императорский. От кого? От этого… как его… который всегда был… который трубку курил… Сталин! И Черчилль! Они вместе стояли, курили и говорили: «Ну, Родион, ты даёшь. Спасибо за службу». А я им: «Служу Советскому Союзу!» Хотя Союза ещё не было. Но это неважно. Потому что история — она, знаете, такая штука… непростая… в ней разбираться надо.

Он замолчал. А потом грянул хохот. Смеялись все — даже те, кто обычно не смеялся. Л рыдал, сползая под парту. К утирала слёзы обеими руками. h уронил голову на руки, и плечи его тряслись. Андрей, всегда спокойный, вытирал глаза. Компания Родиона, Кирилла тоже не были в спокойствии. Больше всех понравилось Н. Он сидел полуживой.

Михаил Сергеевич стоял. Он явно не знал, плакать ему или смеяться. Наконец он надел очки, выдохнул и сказал:

— Родион. Ты сейчас объединил в одном рассказе просто всё. Я даже не буду спрашивать, откуда ты это взял. Я просто поставлю тебе четыре.

— Почему четыре? — удивился Родион.

— Потому что пять — это за правильный ответ. А это… это было смешно, но абсолютно мимо. Садись. Четыре. За искусство.

Родион сел, явно довольный собой. Класс всё ещё всхлипывал. Михаил Сергеевич покачал головой и повернулся к доске.

Н отсмеялся и снова ушёл в себя. Родион, конечно, нёс чушь. Но в его чушь была своя правда — история ведь и правда состоит из кусков, которые каждый собирает как хочет. Одни видят в революции хаос, другие — порядок. Но никто не видит всей картины.

«Экономика, — подумал он. — Вот где настоящая революция. Не винтовки, не баррикады. Производство. Ресурсы. Торговля. СССР рухнул не потому, что кто-то проиграл войну. Он рухнул, потому что проиграл экономику. Америка задавила не оружием — долларом. А доллар — это просто бумага, в которую все верят. Вера — вот основа экономики. Парадокс».

Он посмотрел на доску. Михаил Сергеевич объяснял причины революции — старательно, но без огонька. Половина класса не слушала. Кирилл рисовал что-то на полях. Адам сидел в наушниках. Соня списывала у Мирославы.

«Но экономика — это тоже не всё. Человек — не только производство. Ему нужен сон. Режим. Физические нагрузки. Если ты не спишь — ты не думаешь. Если не думаешь — проигрываешь. В любой революции побеждает тот, кто лучше выспался. Наполеон спал по четыре часа. Ленин — по пять. Я сплю по шесть. Это мой стандарт. Мой режим. Моя…»

— Н!

Он поднял голову. Михаил Сергеевич смотрел на него — уже не умоляюще, а с любопытством.

— Ты с нами? А то у тебя такой вид, как будто ты сейчас не о революции думаешь.

— Я о революции, — Н оживился.

— Ну давай. Расскажи.

Н начал свою речь, не вставая с парты, стукая по ней, в моментах с акцентом, и эти жестикуляции окончательно выбивали всех, кто был рядом.

— Революция семнадцатого года — это не просто бунт. Это тектонический сдвиг. Причин было множество: экономический кризис, инфляция, голод, усталость от войны, слабость власти, неспособность к реформам. Но если посмотреть глубже — всё это следствия одной фундаментальной проблемы: неравномерности развития.

За окном темнело. Не резко — медленно, как будто небо само хотело послушать. Облака сгущались. Свет в классе стал резче — лампы боролись с наступающей серостью. Тени на лицах стали длиннее.

Н говорил. И мир за окном затихал. Ни ветра. Ни птиц. Только его голос и скрип мела.

h, соседу по парте, уже стало плохо от его речей.

— Представьте: страна — это организм. У неё есть ресурсы, есть население, есть элиты. Если ресурсы распределены неравномерно, если элиты не справляются с управлением, если население не видит перспектив — организм заболевает. Революция — это лихорадка. Организм пытается выжечь болезнь. Иногда это получается. Иногда — нет.

— Н, — Михаил Сергеевич поднял руку, — ты начинаешь лекцию по макроэкономике. У нас вообще-то история.

— История без экономики — это просто набор дат, — Н даже не запнулся. — СССР рухнул не потому, что кто-то проиграл войну. Он рухнул, потому что проиграл экономику. Плановая система не смогла прокормить себя сама. Америка — смогла. И навязала всем свой доллар. А доллар — это не просто бумажка. Это вера. Миллионы людей верят, что зелёная купюра чего-то стоит. Убери веру — и экономика рухнет. Это не магия. Это психология масс.

— Мы сейчас говорим о революции или о долларе? — Михаил Сергеевич уже не пытался остановить, просто наблюдал.

— О революции. Потому что революция — это всегда про доверие. Когда люди перестают верить власти — она падает. Когда перестают верить в будущее — выходят на улицы. Когда перестают верить в себя — начинается распад. СССР распался, потому что в него перестали верить. Ленин победил, потому что в него поверили. Наполеон — потому что в него поверили. Вера — это топливо истории.

Он попросил воды у одноклассников. Выпил. Продолжил.

— Но вера — это не всё. Человек — это не только идеология и экономика. Это биология. Генетика. Вы слышали про генетические ножницы? Технология, которая позволяет редактировать ДНК. Через двадцать лет мы сможем менять человека на уровне кода. Кто контролирует гены — контролирует эволюцию.

— Н, — Михаил Сергеевич ударил рукой по лбу, — ты сейчас от революции семнадцатого года перешёл к генной инженерии. Ты вообще помнишь, с чего начал?

— Помню. С причин. Но причины нельзя понять без следствий. А следствия нельзя понять без контекста. А контекст — это вся история человечества. От палки-копалки до биоинженерии. Всё связано.

— И что, по-твоему, связывает палку-копалку и генетические ножницы?

— Ницше, — Н повернулся к нему. — «Человек — это канат, натянутый над пропастью между животным и сверхчеловеком». Палка-копалка — отголосок животного. Технологии — путь к сверхчеловеку. А мы — канат между ними. Мы всё ещё висим. И каждый день делаем выбор: назад, в животное, или вперёд, в сверхчеловека. Революция — это когда канат дёргается. И все, кто на нём висел, падают. Остаются только те, кто удержался. Или те, кто прыгнул вперёд.

Ветер ударил в окно — низкий, протяжный. Как будто сам воздух натянулся канатом между животным и сверхчеловеком.

Класс молчал. Кто-то немного посмеивался, все были довольны, что их не спрашивают.

— Ещё Дарвин говорил: выживает не самый сильный и не самый умный, а самый приспособленный. Приспособленный — это тот, кто умеет меняться. Революция — это и есть момент изменения. Кто не успел — тот проиграл. Кто успел — тот живёт. Ленин успел. Наполеон успел. Я — успеваю. Потому что я готов. Потому что у меня есть план. Потому что я знаю: режим дня, зарядка, книги, анализ — это не просто привычки. Это оружие. И тот, кто владеет этим оружием, — владеет будущим.

Он замолчал. Перестал бить по парте. Михаил Сергеевич несколько секунд смотрел на него молча.

— Н, — сказал он наконец. — Ты начал с революции семнадцатого года, прошёл через макроэкономику, генную инженерию, Ницше и закончил зарядкой. Я не знаю, что тебе поставить.

— Поставьте пять, — спокойно сказал Н. — Я считаю, заслуженно.

Михаил Сергеевич вздохнул, он знал, что Н единственный, кто хоть что-то знает по истории в этом классе.

— Ладно. Пять. Но в следующий раз — прошу тебя — начни с темы и закончи темой. Хотя бы притворись.

— Я подумаю, — Н кивнул и вернулся за парту.

Ветер стих. Так же внезапно, как начался. Облака чуть разошлись — совсем немного, но достаточно, чтобы солнце ударило в окно. Луч упал на доску. На ручку, которую держал Н для уверенности. На его лицо.

И в этой тишине — после бури, после речи, после всего — Н чувствовал, что стало наконец интереснее.

Л сзади прошептал:

— Моё почтение, уже урок кончается.

— Чтобы вы делали без меня, — Н пожал плечами.

— Та ладно, — h хмыкнул. — Ты им рассказал про генетические ножницы. На истории. Про революцию.

— Ты вообще нормальный? — Н не увидел, не заметил, кто это сказал.

— Нет, и это хорошо, — Н улыбнулся. — Это не мешает.

К смотрела с интересом. Михаил Сергеевич всё ещё стоял у доски, качая головой. Урок завершился.

2.2 «Марш»

— Ну что, господа имперцы, — Н хлопнул в ладоши и вскочил с парты, — кажется, мы отсидели ещё один урок.

— Было бы интереснее, не будь так скучно, — проговорил h, но в голосе его не было обычной усталости. Скорее просто сонливость.

— К сожалению, — Н прислонился к стене, но глаза его горели. — Если бы не конец четверти, я бы лучше застрелился. Фигурально, разумеется. Пушки пока только в моём арсенале планов. Но сегодня — сегодня я бы даже из пушки стрелять не стал. Слишком хороший день.

— О, ожил, — Л ткнул его в плечо, но не для того, чтобы остепенить, а чтобы раззадорить. — Пошли развеемся! h, ты тоже с нами. Хватит сидеть.

— Наконец-то! — Л уже был у двери. — А то я чуть не уснул.

Распахнув двери класса, они вышли в коридор.

Второй этаж встретил их теплотой — но не той, что греет. Скорее — желтоватой, как старые обои в квартире бабушки, которую давно не навещали. Стены здесь были выкрашены в бледно-персиковый, местами облупившийся до серой штукатурки. Солнце, пробивавшееся сквозь пыльные окна, ложилось на линолеум длинными золотыми полосами. Красиво — если не вглядываться. А если вглядеться — видны были трещины. Видны были царапины. Видны были следы от ботинок, которые никто не стирал годами.

— Мы как три мушкетера! — Н, как обычно, не удержался от сравнения.

— А кто д'Артаньян? — спросил Л.

— Меня и за двоих можно считать, — отвечал Н. — Оно в принципе так и есть. Даже за троих.

— Это у тебя мания величия или точный расчёт? — h зевнул.

— Провидение.

Они шли по коридору, наматывая круги. Впереди показался актовый зал — большое помещение с двойными дверьми, ещё деревянные, советские. В принципе, ремонт остался в том же времени. В конце коридора, за углом вышло скопление людей. Другой класс. Не тот, где учился Н.

Этот был хуже.

Н знал их. Знал, но не пересекался без нужды. Эти были ещё большими гедонистами, чем Кирилл с компанией. Продукты общества в чистом виде. Сидели, ржали, тыкали в телефоны. Кто-то курил прямо у окна, выпуская дым в приоткрытую форточку. Творили всякие безумства, что в школе, что на улице.

Ни мыслей, ни планов — только шум. Они напоминали Н аквариумных рыб: рты открываются и закрываются, но слов не слышно. Один бессмысленный пузырьковый танец.

Н прошёл мимо, не глядя. h и Л — тоже.

— Знаешь, в чём сила нашей империи? — философски заметил Н, обходя группу пятиклашек. — В разведке. На каждом этаже со мной так или иначе здороваются. Моя агентурная сеть раскинулась на все классы.

— Сетью-то раскинуло, а толку? — усмехнулся Л. — В прошлый раз твой «агент» из параллели дал задания, и они не сошлись.

— Не надо! — парировал Н. — Вспомни. Были и удачи.

Шумные коридоры поглощали все звуки, и это было удобно. Втроём они отлично слышали друг друга, в то время как их собственные голоса терялись в общем гуле. Гул этот был особый — многослойный. Крики, смех, хлопанье дверей, чьи-то шаги, чей-то телефон, играющий музыку без наушников. Всё это сливалось в единый школьный гул — такой же привычный, как тиканье часов в пустой комнате.

— Смотрите, — кивнул h, указывая на школьника, ко всем подходившего с навязчивым предложением.

— Переходите в этот банк, — подошёл он к их тройке. — Введите мою ссылку, и получите деньги!

Парень был невысокий, в мятой рубашке и взъерошенными волосами. Глаза у него горели. Он не особо воспринимал, что делает.

— Что этот сумасшедший хочет? — спросил Н.

— Ты что, не в курсе? — удивился Л. — Им за приглашение друга деньги дают.

— Меня уже три человека так спрашивало, — с раздражением сказал h. — «Не хотите в наш банк?»

Безумный школьник, не получив ответа, побежал дальше агитировать весь этаж, включая завуча.

Н с холодным отвращением наблюдал за агитатором.

— Смотрите, — его голос прозвучал звеняще-чётко, — апофеоз системы. Думает, что он зарабатывает, и в целом, оно так есть. Он продаёт… только не товар, а себя и своих друзей.

Он сделал театральную паузу, обводя друзей взглядом пророка.

— Вот, — указал он на разбегающихся от агитатора людей, — типичный пример капитализма. Да, банк может, и хороший, и удобный… Но такими темпами сначала они будут рекламировать оружие, а потом так же легко продадут и кого-нибудь из своей семьи. — Он говорил с видом пророка, обличающего пороки мира.

Н воздел палец вверх, его глаза горели.

— Но самое страшное — они заставляют нас торговать друг другом! Они превращают саму человеческую близость в разменную монету! Это цифровой каннибализм, где мы поедаем друг друга за электронные конфетки!

Его голос гремел, хотя он говорил негромко:

— Запомните: сегодня вам, даже не замечая этого, дадут право продать место другу, а завтра — ваше будущее. А когда-нибудь так же легко продадут и вашу совесть. Потому что для них всё имеет цену — и ничто не имеет ценности.

Он замолчал, дав словам осесть в сознании друзей. Даже Л, обычно скептичный, смотрел на него с невольным уважением.

— Или ты немного преувеличиваешь? — усмехнулся Л.

— Нисколько! Я может и император, но в первую очередь — товарищ.

— Так выходит, ты коммунист? — уточнил h.

— Нет. Я есть всё, и я есть ничто… Я есть парадокс хаоса… — начал было Н новую речь, но осёкся. — Ладно. Пошли на третий.

Они развернулись и пошли обратно к лестнице. У перил стоял Артём — семиклассник, невысокий, с вечно растрёпанными волосами и улыбкой, которая появлялась на его лице раньше, чем он начинал говорить. Н уже не помнил, когда и при каких обстоятельствах они познакомились. Кажется, это случилось само собой — просто столкнулись в коридоре, разговорились, и с тех пор Артём всегда здоровался. Компанейский, лёгкий, без подвоха. У Н не было причин его сторониться.

— О, Н! — Артём просиял. — Как жизнь?

— Всё по плану, — Н кивнул.

— Ну, как всегда. А вы как?

Артём кивнул h и Л — уважительно, но без подобострастия. Просто обозначил: я вас знаю, вы меня знаете, всё нормально.

— Как там твои стратегии? — спросил Артём. — В «Хойку» ещё играешь?

— Когда время есть.

— Ну, заходи как-нибудь. Я тут новую штуку придумал. Скажешь, что думаешь.

— Договорились, — Н хлопнул его по плечу, и они пошли дальше.

Н на секунду задержался у окна. Имперцы ушли чуть вперёд, их голоса смешались с общим гулом коридора. Он опёрся рукой о подоконник и посмотрел вниз.

Внутренний двор школы был разрушен по большей части. Когда-то здесь, наверное, были клумбы. Или лавочки. Или что-то ещё, что полагается иметь приличному учебному заведению. Теперь — вытоптанный снег, осколки плитки, ржавые конструкции, назначение которых уже никто не помнил. В углу двора, на облупившейся стене, чернело граффити. Самое большое — анархическая символика: буква «А» в круге, перечёркнутая жирной линией. Рядом — ещё что-то, помельче, неразборчивое. Кто-то рисовал это ночью, торопясь и оглядываясь. Кто-то хотел что-то сказать. Но что именно — уже не имело значения.

Символ остался, смысл выветрился.

Н обернулся.

На скамейке у стены сидели трое каких-то загнанных людей. Не гедонисты, не отличники. Просто трое. Они не говорили. Не смотрели в телефоны. Просто сидели и ждали звонка.

Н смотрел на них. На граффити. На разрушенный двор.

«Вот она, школа, — подумал он. — Ты приходишь, сидишь, ждёшь. И так год за годом. А потом выходишь — и оказывается, что ты так и не понял, чего ждал. Кто-то рисует анархию на стенах, думая, что это протест. Но протест тоже становится частью пейзажа. Ещё одна буква на облупившейся штукатурке. Ещё один символ, который ничего не меняет».