Зоя Берг Моя Ведьма

Глава 22

ИГОРЬ

Я иду по коридору, чувствуя себя полным идиотом. Черт, зачем я это сделал? Отправили бы курьера, а я сидел бы дома и лечил башку, в которую опять кто-то начал вбивать гвозди.

С другой стороны, тода бы я не увидел Анну, которая, судя по всему, ведет какую-то свою игру.

Она вышла из дома так, как будто это уже вошло в привычку. Как будто она тут – постоянный посетитель. Как будто все это устоялось, пока я думал, что мы строим что-то вместе. Пока я подписывал их чертов договор с ощущением, что наконец-то делаю что-то настоящее.

«Ты платишь - я работаю».

Ну да. Ну конечно. Это с самого начала был бизнес. А я не уследил за тем, что она подписалась работать не только на меня. А еще я похоже отучился следить за своими мыслями. Сколько можно о ней думать?!

Так. Гостиная. Та самая, с мозаичным полом-мандалой. Владилен сидит в кресле у камина - камин не горит, сезон еще не тот. Он поднимает глаза. Взгляд спокойный, но в нем - вопрос.

- Игорь Сергеевич? - произносит он. - Это… неожиданно.

Я останавливаюсь посреди комнаты.

- Я… привез подписанный договор. Голос звучит глупо. Как у первокурсника на защите реферата.

Владилен медленно встает. Подходит. Берет папку из моих рук. Его пальцы - сухие, теплые - касаются моих. На мгновение задерживаются.

- Вы не должны были утруждаться, - говорит он. - Курьеры существуют не для красоты.

Я краснею. Чувствую, как жар поднимается от шеи к щекам. Проклятие. Мне двадцать пять, я управляю фондом (пусть и только что созданным), а веду себя как подросток, принесший учителю цветы на первое сентября.

- Я… хотел лично… - запинаюсь я. - Для меня это важно.

Он смотрит на меня. Долго. Потом улыбается - не насмешливо, а почти отечески.

- Это хорошо, - говорит он. - Рвение - редкость в наше время. Особенно у тех, кто вырос в комфорте.

Я растягиваю губы в ответной улыбке. Не знаю, что ответить. «Спасибо» звучит глупо. «Вы правы» - еще глупее. Молчу.

Он кладет папку на столик рядом с креслом. Садится обратно. Жестом приглашает меня сделать то же самое. Я опускаюсь в кресло напротив. Кожа холодная под ладонями.

- Кстати, - начинаю я, решив выплюнуть это сразу, - когда я подъезжал… я видел Анну. Она выходила отсюда.

Владилен не моргнув глазом смотрит на меня.

- Да. Я пригласил ее на личную консультацию.

- Я не знал, что у вас была назначена встреча.

- Не было, - спокойно отвечает он. - Я позвонил сегодня утром. Срочно.

- Понятно, но… - я пожимаю плечами, пытаясь выглядеть небрежным. - Мы вроде как команда. А я… не в курсе.

Владилен наклоняется вперед.

- Игорь Сергеевич, - говорит он мягко. - Анна работает с тонкими материями. Иногда клиенты просят личных консультаций. Это не имеет отношения к Фонду. Это… частное.

Он делает паузу. Смотрит на меня так, словно видит все: и похмелье, и глупое рвение привезти документы лично, и ревность - да, черт возьми, именно ревность - к ведьме с острым языком и плоской грудью.

- Вам не о чем беспокоиться. Анна - ваш человек. В рамках Фонда. Остальное… не ваше дело.

Напряжение не уходит.

- Но я вас понимаю, - заканчивает. - Первый большой шаг всегда пугает.

Думаю, что нужно что-то ответить. Только вот что? Что я ревную? Не люблю, когда меня держат в неведении? Особенно когда речь о проекте, от которого зависит мое будущее.

И тут дверь гостиной распахивается.

Девушка. Высокая, стройная, в простом платье. София. Дочь Владилена. Ее лицо - бледное, почти прозрачное, глаза большие, темные. Она замирает на пороге. Смотрит на меня. Потом на отца.

- Ой, простите…, - говорит она. - Я не знала…

Владилен поворачивается к ней.

- Дочка? Ты что-то хотела?

- Нет, нет… - она запинается, краснеет. - Прости. Я не знала, что у тебя встреча.

Я встаю и делаю несколько шагов, протягивая руку.

- Здравствуйте, София. Мы с вами знакомились на вашем дне рождении. Меня зовут Игорь Антипов. Мы с вашим папой будем работать вместе в новом Фонде.

София смотрит на меня. Ее глаза расширяются. На мгновение - совсем короткое - в них мелькает страх. Настоящий, животный страх.

Я замираю. Что за черт?

Но она тут же берет себя в руки. Опускает глаза. Протягивает свою ладошку.

- Очень приятно.

- Мне тоже.

- Ну, не буду вам мешать.

Она разворачивается и выходит.

Я смотрю на Владилена.

- София застенчива. Особенно с незнакомыми людьми. Не принимайте близко к сердцу.

Я киваю. Но чувствую, как в голове, помимо молотка, все еще забивающего гвозди, появляются вопросы. Это не была застенчивость. Это был… страх.

- Ну что же, - Владилен поднимается. – Спасибо, что посетили меня лично. А теперь мне нужно закончить кое-какие дела… Личные…

- Связанные с Анной? – ляпаю я.

- Именно, - он улыбается. – Вы очень прозорливы, Игорь.

- Ну нет, - смеюсь я. – Скорее бестактен.

- Это ничего, - он подхватывает мой смех. – Все в порядке. По Фонду чуть позже мой помощник свяжется с вами. Завтра нужно будет провести общее совещание. Представить вас сотрудникам.

- Отлично, - я протягиваю руку, - Тогда до завтра?

- Я завтра занят, но послезавтра – я уже буду весь ваш.

- Договорились, - я поворачиваюсь и иду к выходу.

- Игорь! – окликает Владилен. – У меня просьба… Не беспокойте Анну сегодня и завтра, пожалуйста. Чтобы мы спокойно с нею сделали... наше частное дело.

- Без проблем! – отвечаю я излишне воодушевленно.

- Вот и прекрасно. Хорошего дня!

Я выхожу. Иду по дому. Во двор. Через ворота.

Сажусь в машину. Завожу мотор. Смотрю на особняк в зеркале заднего вида. Он стоит тихо, величественно. Но меня отчего-то передергивает.

Я смаргиваю, пытаясь прогнать странные ощущения.

Они сейчас вообще не к месту. Начинаются вполне себе большие дела. И мне пора рассказать обо всем отцу. Посмотрим, что он теперь скажет!

Глава 23

АННА

Квартира встречает меня тишиной, такой густой, что в ушах звенит.

В горле першит. В висках - тупая пульсация. Тик-так. Тик-так. Я прижимаю ладони к вискам и прохожу в гостиную.

Диван - мой остров посреди московского океана. Опускаюсь на него. Подтягиваю подушку и ложусь. Смотрю в потолок. Белый, с трещиной в углу, которую я давно собиралась замазать. Да все некогда. И наверное незачем.

Глаза закрываются сами. Тело тяжелеет. Сон накрывает мягко, как волна. Сначала - туман. Потом - свет. Я стою на хуторе. Лето. Жара. Песок под ногами пахнет разогретой землей. Крыльцо бабушкиного дома. И она там. Сидит на ступеньках, в ситцевом платье, седые косы туго скручены в узел на затылке. Лицо - морщинистое, но глаза - молодые. Зеленые, как мои. Только глубже. В них - целая степь.

- Бабуля, - шепчу я.

Она поворачивается. Улыбается.

- Внученька, - говорит она. - Ты пришла.

- Я не приходила. Я сплю.

Она смеется. Тихо, как шелест листьев под легким ветерком.

- Сон - тоже дорога. Только короче. А мне столько нужно тебе сказать. Слушай…, - шепчет она, наклоняясь ко мне.

Но слова расплываются. Между нами встает что-то - прозрачное, но плотное, как стекло. Я вижу ее губы, вижу, как они шевелятся, но звука нет. Только шум - далекий, как из глубокого колодца.

- Бабуля! - кричу я. - Что ты говоришь? Я не слышу!

Она машет рукой. Лицо меняется. В глазах появляется тревога. Она тычет пальцем куда-то за мою спину. Я оборачиваюсь.

Темнота.

Не ночная, где есть свет звезд. А полная, абсолютная темнота. Она сгущается вокруг меня. Я пытаюсь крикнуть, но горло сжимается.

И я падаю.

Быстрее, быстрее, быстрее…

Сердце колотится где-то в горле. Хочу закричать - не могу. Хочу проснуться - не получается. И вдруг…

Дзынь-дзынь. Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь.

Звонок.

Резкий, настойчивый, реальный.

Я вздрагиваю. Открываю глаза. Потолок - мой. Трещина в углу - на месте. За окном - ночь. Сколько же часов я спала?

Дзынь-дзынь. Дзынь-дзынь.

Встаю. Ноги подкашиваются - слабость разлилась по телу, как вода по полу. Иду к двери. Шаг. Еще шаг. В ушах - вата. Голова кружится. Но я кое-как добираюсь до двери.

На лестничной площадке стоит мужчина. Высокий, худой, в темном пальто. Лицо - невыразительное, как у статиста в массовке. Глаза - серые, без эмоций. В руках - сверток, завернутый в белую бумагу, перевязанную шпагатом.

- Анна Александровна? - спрашивает он. Голос - ровный, без интонаций.

- Да.

Он протягивает сверток.

- От Ираиды Петровны.

- Спасибо, - выдавливаю я.

Он разворачивается и уходит. Без прощания. Без оглядки. Его шаги не слышны - будто он не идет по ступенькам, а скользит над ними. Я закрываю дверь. Перед глазами встает картинка из сна – я падаю в бездну, черную, страшную.

А может быть стоит отказаться пока не поздно? Зачем мне все это? Какой-то ритуал, какой-то источник. Какая-то Ираида… Да, моя жизнь простая. Но мне по большому счету всего хватает. А тут я ввязалась в какую-то странную историю, несмотря на то, что где-то внутри я чувствую «что-то не так».

Или это страх перед иррациональным?

Я иду на кухню. Разрезаю кухонным ножом веревки. Разворачиваю сверток. Сначала - платье. Белое. Прямой крой, длинные рукава, подол до щиколоток. Лен. Настоящий, грубоватый, с едва заметным блеском. Я прикладываю его к себе. Идеально.

Под платьем - мешочек. Завязан тонкой нитью. Открываю. Внутри - травы. Сухие, ароматные. Что-то - незнакомое, пряное, сладкое.

И записка: впополам свернутый белый лист. Разворачиваю. Почерк - тонкий, изящный.

«Дорогая Анна. Заварите сбор. Одна ложка на стакан кипятка. Настаивать десять минут. Выпейте сегодня одну чашку. А завтра – по чашке раз в два часа. И ничего не бойтесь. Все будет хорошо».

Я смотрю на записку, на травы, на платье.

Не бойтесь.

Передо мною пролетают последние дни – встреча Игорем, банкет, расклад, Ираида. Невообразимый вихрь событий, который несет меня уже против моей воли.

Как она там говорила – «мир полон боли, но мы можем ее облегчить».

Но мне то это все зачем?

И бабуля – бабуля как будто бы о чем-то предупреждала.

А с другой стороны, это и правда шанс, который возможно бывает раз в жизни.

Ладно. Есть еще завтра. А пока – заварю-ка я и правда этот сбор.

Ставлю чайник. Вода закипает, и я заливаю травки. Пар поднимается вверх - густой, ароматный.

Настаиваю ровно десять минут. И делаю первый глоток.

Горячо. Горько. Но не противно. Наоборот - по телу расходится тепло. Мышцы расслабляются. Дыхание выравнивается.

Я беру кружку и иду к окну.

Забираюсь на свой любимый подоконник. Москва расстилается внизу - огни, улицы, жизни.

Поднимаю глаза.

Луна.

Не полная еще - нет. Но почти. Серебряный диск с едва заметным темным пятном на краю. Она висит над крышами, холодная, прекрасная, безразличная к моим страхам.

Я смотрю на нее. Она смотрит на меня.

«Ну что же – завтра мы с тобой породнимся», - пролетает мысль. То ли моя, то ли ее.

Я прижимаю ладонь к стеклу. Холод проникает в кожу - приятный, освежающий.

- Бабуля, - шепчу я в темноту. - Надо ли мне бояться?

Луна не отвечает. Но ее свет становится ярче - на миг, всего на миг. Это похоже на знак, но только вот какой?...

Глава 24

ИГОРЬ

Дорога к отцу всегда кажется длиннее, чем есть на самом деле. Да и вялотекущая пробка понуждает к размышлениям.

Приходится крутить в голове фразы, которые он скажет. И придумывать ответы.

Хотя сегодня я еду не на «разбор полетов». И по-хорошему можно было бы расслабиться. Но увы – от привычки, въевшейся с детства так просто не избавиться.

Припарковав машину, я поднимаюсь в офис. В приемной – секретарь Наталья и бессменный помощник отца Василий Георгиевич. Они поднимают на меня глаза. И я вижу, как по лицу Василия скользит едва уловимая тень. Да, он меня всегда недолюбливал, считая избалованным мудаком, недостойным такого прекрасного папаши.

- Отец у себя? – бросаю резко.

- Да. Ждет вас.

Я захожу в кабинет.

Отец сидит за столом и что-то набирает в ноутбуке.

- Садись, - говорит он, не отрывая взгляда от экрана.

Я сажусь в кресло напротив.

Он дописывает, а потом наконец поднимает на меня глаза.

- Ну? - спрашивает он. - Что привело?

Я делаю паузу. Не для драмы. Для себя. Чтобы собрать слова в правильном порядке. Чтобы не выдать волнение.

- Я заключил сделку, - говорю я. - С Рустамовым.

Его брови чуть приподнимаются. На миллиметр. Но я замечаю. Это победа. Маленькая, но победа.

- И что за сделка?

Я запинаюсь. Так, это место, где можно споткнуться. «Эзотерический фонд»? «Исследование тонких материй»? Вряд ли отцу это понравится.

- Фонд развития новых технологий, - выдаю я. - Анализ рынков. Прогнозирование трендов.

Он молчит. Только глаза горят. И мне кажется, что его взгляд - рентген. От которого невозможно ничего скрыть.

- Как так быстро? - наконец спрашивает он. - Ты у меня был…, - он задумывается, - Три дня назад. И тогда, насколько я понял, это была всего лишь идея. А сегодня у тебя уже контракт? Объясни мне, как это работает.

В горле сжимается ком - дает о себе знать старая боль, которая живет под ребрами с тех пор, как я понял: отец смотрит на меня не как на сына, а как на проект. Неудачный проект.

- К чему этот допрос? – спрашиваю я, слыша в собственном голосе обиженные нотки.

Вот блин, веду себя как дитя малое!

- Я не понимаю, - его тон становится мягче. – А когда я чего-то не понимаю, меня это беспокоит.

- Я получил приглашение на банкет, - зачем-то начинаю объяснять я, - И там у нас состоялась с ним встреча. Он знал кто я, чем раньше занимался. И про мои… неудачи. Тоже. Но его это не смутило. Он увидел во мне потенциал, в отличие от…, - я замолкаю.

Он откидывается на спинку кресла. Складывает руки на животе. Потом вздыхает - коротко, устало.

- Прости меня, сын.

Я замираю. «Прости». «Сын».

Он почти никогда так не называет. Только в моменты слабости. Или перед ножом.

- Я тоже вижу в тебе потенциал, - продолжает он. - И это меня раздражает больше всего…

- Что во мне есть потенциал? – не выдерживаю и перебиваю я.

- Что ты не пользуешься тем, что в тебе есть! – рявкает он. – Я же видел, что для тебя бизнес - не серьезно. Игрушки. Вечеринки. Девчонки. Спорткары. Я видел, как ты тратишь время. И деньги. Мои деньги. И думал: когда же он повзрослеет?

Я молчу. Потому что он прав. Почти прав. Да, были вечеринки. Да, были девчонки. Но не потому что мне нравилось «играть». А потому что… потому что… да вот хрен знает почему…

- Я не думал, что у тебя получится добиться встречи с Рустамовым, а тем более о чем-то с ним договориться, - продолжает он. - Но я, похоже, был неправ.

- Неправ в чем? - спрашиваю я.

- Я бы не советовал с ним иметь дело.

- Почему?

- Что ты знаешь о Рустамове?

- Ну как… он очень богат и влиятелен. У него диверсифицированный бизнес. И он охотно вкладывается в стартапы, почему я…

- Почему ты и решил к нему зайти, - заканчивает за меня отец. – Все так. Но есть кое-что о чем знают очень и очень немногие. Последние несколько месяцев он отошел от дел. Передал операционное управление своим замам. А сам… - отец пожимает плечами. - По слухам, занимается чем-то странным.

- Уж не об эзотерике ли речь? – говорю я, чтобы дать понять, что и про это я в курсе.

- Да, но…, - он щелкает пальцами, подбирая слова, - Рустамов всегда был склонен к эзотерике. Астрология. Нумерология. Это ни для кого не секрет. Только вот отказ от ведения всех дел плюс общение исключительно с его так называемом «магическим кругом» уже попахивает некоторым психическим нездоровьем.

Я вспоминаю Владилена - спокойного, уверенного. И наши с ним встречи. Вот уж кто не похож на сумасшедшего, так это Владилен Айнурович.

- То есть ты хочешь сказать, - начинаю я медленно, - что я заключил сделку, а ты теперь советуешь от всего отказаться? После того как у меня наконец-то что-то получилось?

- Я не говорю «отказывайся», - отвечает он тихо. - Я говорю «подумай». Подумай хорошенько, прежде чем подписывать что-то. А еще лучше - покажи мне документы. Я посмотрю. Посоветую.

- Ты думаешь, что я сам не справлюсь, - говорю я. - Ты хочешь меня контролировать.

- Нет! Совсем нет. Я… я беспокоюсь.

Я удивленно таращу глаза. Он? Беспокоится?

- Владилен Рустамов - влиятельный человек, Игорь, - говорит он наконец. - У него есть власть. И… странные наклонности. Все вместе это дурно пахнет.

- Странные наклонности?

- А разве верить в то, во что верит он не странно?

- Понятно. Я подумаю, - говорю я, поднимаясь.

Он сидит молча. Не пытается остановить. Не просит остаться.

Я иду к двери. У порога останавливаюсь.

- Пап, - говорю я, не оборачиваясь.

- Да?

- Мама… она верила в приметы. Помнишь? Ворона на подоконнике - к гостям. Разбитое зеркало - к несчастью. Ты всегда смеялся.

Он молчит.

- Но когда она умерла… ты неделю не выходил из кабинета. А потом приказал убрать все зеркала в доме. На месяц.

Я оборачиваюсь. В его глазах - боль. Старая, залеченная, но не исчезнувшая.

- Ты тоже веришь в свое, пап, - говорю я. - Просто называешь это иначе.

Глава 25

АННА

Сумерки ложатся на подоконник серой ватой. Я сижу на нем уже час - или два? Время расплылось, как чернила в воде.

Весь день я проваливалась в сон. Не засыпала - проваливалась. Как в яму без дна. Стоило закрыть глаза - и я уже падаю. Без снов. Без образов. Только темнота. Густая, вязкая, как смола. Я просыпалась от собственного дыхания - рваного, поверхностного - и снова пила отвар. И снова проваливалась. Три часа дня. Пять вечера. Семь. Время расплывалось, как чернила на мокрой бумаге. Я не ела. Не пила воды. Только этот отвар. Он и есть вода теперь. И еда. И воздух.

Я не понимаю, что со мною. Если это действие отвара – то почему вчера он меня взбодрил, а сегодня я от него засыпаю? Или это нервы? Я ведь так и не понимаю до конца, почему я на это все согласилась. Из любопытства? Из тщеславия? Или мне адреналина захотелось? Сунуть голову в пасть льва и подождать что будет?...

Внезапно я слышу звонок. Не в дверь. А где-то внутри меня. Как колокольчик на шее бродячей коровы. Я смотрю вниз. У подъезда паркуется машина – большой черный внедорожник.

Я не двигаюсь. Жду. Если это за мной – ну пусть поднимаются. У меня есть еще несколько минут перед… чем? Перед прыжком в бездну?

Дзынь-дзынь.

А вот теперь реально звонят.

Я поднимаю и иду открывать.

Петр.

Высокий, в темном пальто, застегнутом до подбородка. Лицо - маска. Ни улыбки, ни хмурости. Поверхность. Гладкая. Непроницаемая.

- Пора, - говорит он. Голос - ровный, без тени эмоции. Как метроном.

Яне спрашиваю «куда», «зачем», «почему сейчас». Я знаю. Луна. Полная. Или почти полная. Та самая, что вчера таращилась на меня с неба холодным серебряным глазом.

- Минута, - выдавливаю я.

Он молча стоит. Не входит. Ждет на лестничной площадке. Я закрываю дверь. Прислоняюсь лбом к холодному дереву. Дышу. Глубоко. Еще глубже. Но в груди - пустота. Словно легкие забиты ватой.

Снимаю джинсы. Свитер. Остаюсь в одном белье - обычном, белом, без кружев.

Беру платье. Лен шершавый под пальцами. Натягиваю через голову. Ткань обволакивает тело - не тепло, не холодно. Просто… присутствует. Как вторая кожа. Длинные рукава закрывают запястья. Подол - до щиколоток. Никаких разрезов. Никаких украшений. Только я и белая ткань между мной и миром.