Влад Волков Маскарад

– Ну, и чего мы припёрлись сюда, – без малейшего интереса разглядывал барельефы и местные статуи Аргон. – Единственный из больших городов Империи, где нету борделей, – недовольно ворчал он. – Тут даже женщины, кто и есть, все – монашки. Ничего от них не добьёшься, – сложил гном руки на груди и насупился. – Вручаем по-быстрому жемчужину и сегодня же сваливаем!

Возвращались перелётные птицы, стайками проносясь над головами путников. Вильгельм подумал, что, будь с ними Зик, он бы явно порадовался да всех этих пернатых назвал по их «именам». Сам же он признавал среди них лишь ласточек да синиц с трясогузками, но больше всего в Квинтесберге было сереньких воробьёв, которые на зиму никуда и не улетали. Анимаг вспомнил, как во время прогулок по городам его мать называла этих птиц «летучими крысами» и нахлебниками. Тащат, мол, всё из кормушек себе, отбирая у уток, у белок, у лесных птиц всё, что только могут забрать.

Сейчас воробьям неподалёку от входных, украшенных каменными петухами и барельефами змееподобных драконов, ворот сыпала пшено из глиняной миски девочка-монашка лет двенадцати. Чернявая, с густыми бровками и разным цветом глаз: левый у неё был тёмно-зелёным, а правый – тёмно-коричневым.

Позади неё же на улицах творилась какая-то суматоха. Никто не прогуливался, не шёл вальяжно или по-монашески неторопливо, никуда не спеша. Наоборот, кто впопыхах нёс гуся, кто в широкую шляпу сложил какое-то добро и торопился обогнать прочих прохожих. Бегали и поодиночке, и целыми кучками. Мужчины, женщины, дети, все куда-то спешили, причём в разные стороны.

Это отнюдь не было похоже на какой-то крестьянский ход или сборище для окропления миррой ценного имущества на ритуалах благословения. Бежали все в разных направлениях. Кто к домам, кто из домов, к перекрёсткам и от оных, в разные лавки, к центру и со стороны центра. Ослики и лошади от всего этого казались крайне напуганными. А люди ведь ещё спотыкались, голосили, о чём-то переговаривались. Иногда, завидев знакомого, кто-нибудь начинал тому что-то кричать через всю улицу, останавливаясь да махая рукой к себе. Квинтесберг оказался весьма оживлённым городом.

– Доброго дня, юная леди… – первым подошёл к девочке, кормившей воробьёв, анимаг.

– И вам здравия и хорошего дня, – не поднимая глаз, швырнула она горсть пшена прямо путнику на зелёный камзол.

Аристократ аж брезгливо скривился, причём не столько от жеста незнакомки, сколько от стайки налетевших на него воробьёв. Только и успевал, отойдя на полшага назад, отмахиваться от птиц да скидывать зерно с тесьмы, нашивок и пуговиц.

– А не могли бы вы… сопроводить нас к архиепископу? Нам нужен Фидель Сервилий, – попросил малышку всё же Вильгельм.

– Его Высокопреосвященство вёл до утра службу по погибшим семьям. Я боюсь, он как минимум проспит до обеда, вам придётся его подождать, – подняла виноватый взгляд девочка, прикусывая губу, но не как Ассоль по центру, а где-то сбоку и криво, что лишь добавляло неловкости выражению её овального детского личика с маленькой тёмной родинкой над левой щекой, почти у самого глаза. – Ой, – зарделась она, с восхищением разглядывая златовласого анимага. – А меня Примула зовут, – кокетливо представилась маленькая монашка.

– Погибшим семьям? – озадаченно вышла вперёд Шанти, вместе с ней и Бернхард, а также державшая того под руку Мари.

– А вы не знаете? – удивилась девчушка. – Ой, а вы что, женщина-кошка?

– Думаю, душечка, это и так очевидно, – подметила ей цыганка, пытаясь приветливо улыбнуться, но весь о некой трагедии явно выбивала её из колеи.

– У нас таких и не встретишь… Сюда только люди приезжают обычно… – растерялась Примула.

– Что там с погибшими-то? – прыгнула вперёд Клио. – Айда отпевать и в последний путь провожать!

– Тише, душечка, в нашем мире смерть – это не весело, – положила руку ей на плечо Шанти.

– Чегой-то? – хмыкнула малышка с причёской в два хвостика и металлической маской черепа, задранной на макушку.

– Дорогие странники, в столице беда. Все дома великих семей уничтожены и обрушены. Там большая трагедия, – пояснила маленькая монахиня.

– Что?! – хором изумились цыганка и экс-капитан. – Как?!

– Батюшки-светы… – добавила Шанти.

– Ого! И много там трупов? – счастливо запрыгала Клио. – Целый урожай душ можно было собрать и проводить в последний путь! Тётушка Хель и тётушка Мортис бы мной гордились! А я не в столице…

– Как же это возможно? Прямо все особняки и башни Великих Домов?! – округлила глаза Мари и приподняла правую бровь.

– Говорят, настоящий погром был, всё взрывалось, столица теперь напоминает руины. Столько всего разрушено, столько погибших… – сообщала последние вести Примула. – А вы к нам откуда? – хлопая ресничками своих разноцветных глаз, продолжала кокетничать она с Вильгельмом.

– Ёж-поварёш, – раскрыла свой рот Ассоль в удивлении.

– Неужто Финча работа? – оглянулся, посмотрев на своих спутников, Берн

– Одним паучком разорвал в клочья телегу… Сколько ж у него их было, чтобы все здания великих династий Империи сокрушить? Иными словами: это ж сколько там жертв! – прикрыла рот ладошкой Мари.

– Это уже несколько дней как случилось, – скривилась девочка-монашка с подозрительным видом: мол, в каких же дебрях вас носило.

– Ты ж смотри… – вздохнула, опустив глаза, Шанти.

– А я говорил, давайте про великана треклятого съездим доложим в столицу, – проворчал цверг.

– А если б мы там тоже попали на какой званный вечер? Обратившийся в бойню. Что там творится сейчас? Как император? – ужасалась Мари.

– Мы вот сейчас к вам из Аргуса, – вежливым тоном юной монашке пояснил анимаг.

– Слышала, было покушение на правящую чету, но никто не пострадал из них. Я служу помощницей госпожи Руби. Руби Виндекс. Она в Квинтесберге что-то вроде городничего, всем заправляет, хотя архиепископ, конечно, господин Сервилий… Ну, он не любит, когда его зовут «господин», говорит: у людей нет господ. Просто госпожа Руби… Ах! Просто Руби… Учила, что так правильно… – замялась маленькая монашка, сильно занервничав.

– Виндексы – тоже великий дом! Наверняка её родственники пострадали! – испугалась цыганка.

– Семьи двух из её сыновей, – снова прикусила губу Примула.

– Батюшки-светы… – развела Шанти руками. – Можем ли мы её навестить? Может, она сможет лучше рассказать нам о том, что случилось? – поинтересовалась она. – Нам ведь всё равно ждать, пока первосвященник проснётся, – повертела головой она влево и вправо на спутников.

– Раз уж борделей нет, пойдём в храм, – фыркнул гном, отчего маленькая монахиня рассмеялась.

– Чего вы так распереживались, – пожала плечами, отправляя трёх своих дроздов гонять воробьёв и тоже поклевать зёрнышки, Клио. – Умерли и умерли, здорово же! Какое высвобождение от боли, от бренного тела, от тяжести бытия! Воспаришь – и свободен, как птица! – подняла она вверх глаза. – Паришь себе высоко-высоко! Летишь над всеми!

– Высоко… – мечтательно повторила Примула, тоже задрав личико к небу.

– Так ты отведёшь нас? – уточнил у неё Берн.

– Руби повелела мне кормить воробьёв. А кругом собирают кто что может, чтобы отправить в столицу в помощь пострадавшим. Задело ведь и рядом стоящие здания, и других людей, и прислугу… – пояснила та. – Разрушена академия магии, как говорят.

– Этого ещё не хватало! – опешил Вильгельм. – Дядя Шердиан! Мне нужно срочно послать весточку в Селестию! – занервничал он, обильно жестикулируя.

– Почтовая башня в соборе. Идёмте, – по-быстрому крупными горстями добросала зерно птицам девочка. – Отведу вас к госпоже… к Руби, а она уже всё вам покажет, – схватила она анимага за руку в белой перчатке и потащила в сторону центральной площади, затопав ножками да постукивая каблучками своих башмачков.

Все последовали за ними сперва по переполненным улочкам, а потом и по вытянутой главной площади перед собором. Некогда было рассматривать ни прилавки, ни изделия местных умельцев, ни каменные хороводы декоративных прудов и фонтанов, ни помпезную статую богини победы, воздвигнутую здесь по окончании Рагнарёка, ни даже внешние красоты главного здания Клира Империи.

Лишь мельком, поглядывая по пути, поглядывая по сторонам да задирая иногда головы, путники полюбовались кратко достопримечательностями. Внутри собор встретил их просторным помещением с колоннадами по обе стороны и статуями как бы подпирающих потолок великанов. Когда-то это символизировало обращение неверных в слуг и рабов, так как у разных народов-гигантов фактически не было никакой своей религией. Вот только могли ли они когда-то быть во служении Клира – оставалось большим вопросом.

Одни источники утверждали, что все самые древние и величественные здания Империи с огромными ступенями, невероятным колоннами и высочайшими входными порталами строили именно расы гигантов. Другие же заверяли, что то был наёмный труд и обилие талантливых мастеров. В одиночку всё это в одной стилистике со схожим изображением фигур, животных и персонажей для разных исторических сцен было явно не вытесать. Третьи летописи и вовсе твердили о магических артефактах как раз наподобие Кольца Зодчего императора Эндимиона, способного из скалы сделать дворец почти что в мгновение ока.

Сюда путники прибыли как раз не просто принести такие реликвии, как уже хранившаяся здесь годы Жемчужина Световита, а заодно передать по просьбе самой Хель первосвященнику Фонарь Люцифера, но и поинтересоваться об информации из местных библиотек, списков и старинных свитков по поводу Трёх Сокровищ Эндимиона. Точнее – двух из них: одно-то уже нашли и отнесли в имперский дворец. Правда, с учётом информации о взрывах и покушениях, сохранность столь ценной вещицы уже была под вопросом.

Потому-то и головы у всей заявившейся в город команды были забиты совсем не созерцанием местных красот и даже не пополнением оскудевших припасов, а теперь уже в первую очередь попытками разобраться в случившемся. И внутри суета монахов тоже говорила о том, что здесь собирают вещи, дабы отправить в Селестию на помощь всем пострадавшим.

– Госпожа Руби! Госпожа Руби! – встав на цыпочки, помахала Примула одной слегка полноватой женщине, дававшей вдали распоряжение двум худощавым и высоким монахиням-подросткам.

Свет радугой падал в цветные витражи Капитолия, мозаики которых изображали сбор росы и цветов, праздничные пляски и хороводы. Людские фигуры в словно лоскутных, собранных из частичек цветного стекла, нарядах представали на каждом изображении. То кто-нибудь в рубахе на опушке слушал пение птиц, то трудился в поле или же разводил большущий костёр. И сквозь все эти сюжеты с восточной стороны пронизывало свои лучи яркое весеннее солнышко.

– Сейчас, девочки, – погрозив пальцем, проговорила загорелая дама с каштановыми, отдававшими прямо эдаким бордовым оттенком, волосами, немного вьющимися и спадавшими на плечи её простенького бурого облачения, однако же сделанного из дорогой парчи. – Я же просила не звать меня «госпожой», Примула. Здравствуйте, дорогие паломники, – оглядела она весьма разномастную компанию путешественников. – Здравы будьте!

– Ну, настоятельница… – закатив глаза, шаркнула ножкой малышка.

– И вам… – начал было что-то высокопарное говорить Вильгельм, но его перебили.

– Сударыня! – оживился при виде этой дамы Аргон, потянувшись к гитаре. – Ваши волосы прекрасны, словно водопад жидких рубинов благодатью снизошёл на наши сердца!

– Душечка, а где же «глаза», «две луны»? – не понимала цыганка.

– Да какие глаза, кисонька, ты только глянь, какие у неё волосы! – восторженно воскликнул гном. – Чудо из чудес! Рубиновые локоны! Так вы тут клиром заняты? – криво усмехнулся он. – Не желаете ли научной ереси почитать? – выхватил он книжечку, что умыкнула Шанти у императрицы. – Разведём большой красивый костёр, сожжём пару-тройку учёных, прижмёмся друг к другу…

– Да прекрати ты уже, – хлопнула цыганка его по затылку, приводя в чувство. – Эта «сударыня» только что двоих детей потеряла.

– Ах, примите мои соболезнования насчёт сыновей! – рванув вперёд, обняла городскую начальницу монахиня Мари. – Мы только узнали о случившемся в столице, – посмотрела она в карие глаза Руби.

– Благодарю, святая сестра, – вздохнула та. – Какой у вас голос приятный, мягкий такой, обволакивающий, «утешающий» прямо, я бы сказала. Так мило картавите. Но горю моему, боюсь, простыми словами, увы, не помочь, за моих мальчиков мы можем только молиться. А ведь они друзей в дом к себе звали, угощали соседей, только подумать, сколько совершенно невинных жертв из-за тех, кому была нужна их смерть! Только подумать! – запричитала она, подняв увлажнившиеся глаза к потолку, будто это могло как-то помочь слезам вкатиться обратно.

– Мы принесли вам жемчужину… – робко шагнула вперёд Ассоль, пока гном с недовольным видом потирал свой кудрявый затылок.

– Девушки… – слегка отодвинула дама монахиню от себя. – И мужчины, – бросила она взгляд на Берна и Вильгельма, отчего-то не удостоив сей чести гнома: скорее всего, просто не заметила низкорослика. – Давайте обо всём по порядку. У меня с утра всегда полно дел, – оглянулась она на девчонок-монахинь и махнула им рукой, чтобы удалились выполнять последние распоряжения, занявшись своими делами: мол, к ним она подойдёт ещё как-нибудь потом, после чего Руби вернула свой взор на гостей. – Ваши соболезнования я принимаю, моя дорогая сестра милосердия, но впредь старайтесь такого не делать. Нехорошо напоминать кому-то об их утрате даже с целью поддержки и разделения горя. Пока я занята насущными делами, я могу хотя бы забыться. Сосредоточиться на чём-то другом, а не оплакивать двух своих мальчиков.

Говорила она невероятно быстро, зато очень чётко. Голос был бойким, чеканным, чуточку монотонным, просто всё её эмоциональное состояние сейчас явно держалось на одной встревоженной ноте. И это беспокойство вкупе с волнением и внутренними переживаниями сильно отражались на речи. Пусть без заиканий и дрожи, но заставляя даму тараторить и как бы постоянно спешить. Воздуха не хватало, чтобы произнести все желанные фразы.

– Но нам правда очень и очень жаль, – с виноватым видом, с этой кривой улыбкой, очень напоминавшей отличительную особенность своего брата, проговорила Мари.

– Дело не только в их гибели. Их семьи были в Селестии, они сдерживали инициативы чёрного духовенства. Его Высокопреосвященство находится здесь, он не может постоянно наносить визиты в столицу. При этом тамошних храмов взрывы совсем не коснулись. А вот Академию, которую прелат наш мечтал так закрыть, разрушили просто в гору обломков!

– А вы не знаете, кто-нибудь уцелел? – со вздохом ужаса произнёс анимаг.

– Насколько мне известно, никто, – с сожалением произнесла Руби Виндекс, переведя взгляд на Вильгельма.

– О, я так сожалею, – отпустив руки градоначальницы, обняла Мари уже аристократа.

– Вот так потерять и второго дядю… – опустил взгляд Вильгельм. – Так и не поговорить с ним о нас, о том, кто настоящий отец… – тихо вздохнул он, а Шанти взяла его за руку.

– Отойдёмте немного, – попросила их Руби, двинувшись вправо от колонн в закуток с каменной лестницей, уходящей во полумрак галереи куда-то наверх. – Примула, позови к нам Его Высокопреосвященство.

– Но ведь он спит, – возмутилась, хлопнув себя в районе колен, девчушка с досады, что ей не удастся послушать что-нибудь интересное.

– Так разбуди, – повернула к ней голову градоначальница.

– Но это же в мужской половине! – всё противилась та.

– Раз я сказала позвать, значит, нужно позвать, – цокнула языком недовольная Руби.

– У-и-и! Нарушать правила! – тут же оживилась, заулыбалась и хлопнула маленькая монашка в ладошки.

– Это не «нарушение» правил, если тебе так велят старшие, – шумно выдохнула и закатила глаза градоначальница.

– Всё равно, всё равно! – помчалась та по ступенькам наверх, уже и слушать ничего не желая.

– Ох, простите за неё, у нас мужчины и женщины в разных половинах собора живут, мальчишки с девчонками тоже, соответственно. Вечно гонять приходится. То кто-то в кого-то влюбится и бегает на ночь, то поссорится и уже устраивает какие-то проказы: типа лягушек подсыплет в кровать… Ох, – покачала головой Руби. – Своих сорванцов помню крохами, – достала она платок, поднеся к заслезившимся глазам. – Когда в семье пятеро детей, думаешь, что тебя наградили боги. А когда они их забирают… Простите… – расплакалась она, но старалась всё-таки взять себя в руки.

– Пятеро, ого… – раздался голос Бернхарда, скорее пробубнившего под нос, а не воскликнувшего, но с его тембром голоса слышно было всем, кто стоял рядом.

– Один сын здесь помогает, другой заведует книгопечатным делом, семья третьего ведёт дела имперских епархий, детишек грамоте учит, так сказать, растит будущих переписчиков, а те сыновья, что в столице… – всхлипывала Руби.

– Не надо грустить, – подскочила к ней Клио, обняв, – они же первые сорок дней смотрят на вас и не хотят, чтобы вы горевали! Им приятно, когда поминают их добрым словом, всякие яркие события, подвиги, сцены из жизни! Лучшие воспоминания! Раньше никогда покойников не оплакивали, что с этим миром стало не так в моё отсутствие? А где тризны, памятные проводы и почёт?

– Смотрят? – слегка опешила градоначальница. – Они?

– Ну, конечно. Только знаков подать с астрального плана не могут, так как бесплотны, – заверила девочка. – Дарят вам энергию своей любви. Делятся ей. Только она во вселенной может быть неиссякаемой и бесконечной.

– Она знает, о чём говорит… – не знала даже, как представить эту свою спутницу, Мари. – Иным словами: можно сказать, своего рода она одна из богинь смерти…

– Богиня? – сквозь слёзы внимательнее посмотрела Руби на девочку. – Везёт же мне на них…

– Угу, – кивнула Клио. – А они стоят позади вас, положив руки на плечи, и совсем не хотят, чтобы вы грустили! – серьёзно заявила она, имея в виду, видимо, духов погибших сыновей. – Обнимают свет вашей ауры.

– Позади? – оглянулась женщина, но увидела лишь, как по лестнице спускается к ним архиепископ.

– Что у вас здесь случилось, почтенная Руби и дорогие гости святого нашего городка? – подошёл к ним человек высокий и стройный в белом одеянии с расписной витиеватыми и цветочными символами золотой вышивкой на орнате и шёлковой ленте, именуемой стола.

Квинтесбергский Архиепископ Фидель Сервилий был немолод, вероятно, лет где-то аж за шестьдесят. С длинной седой бородой и теряющимися средь её прядей усами, обилием морщин, добрыми малинового оттенка глазами и густыми выразительными бровями. Волосы его, расчёсанные на прямой пробор, ровно огибали лицо, оканчиваясь золотыми кудрями на плечах. Если и должен был какой-либо человек представлять сразу духовенство, то непременно такой.

Он выглядел словно посланник небес. Только крыльев за спиной не хватало. Отчего-то не вызывало сомнений, что вся коллегия кардиналов единогласно выбрала его первосвященником. Даже голос его звучал как-то божественно. Медовый, плавный, при этом громкий, подхваченный к тому же эхом самого помещения, но при этом настолько спокойный и сам по себе умиротворяющий, словно и вправду сам некий добрый Творец говорил его устами.

– Ах, Примула вас таки добудилась! – воскликнула с лёгкой улыбкой, протирая глаза от слёз, Руби.

– Да, отпустил её девочкам помогать на кухне, – улыбнулся в ответ мужчина.

– Уж они там помогут… – с недовольным лицом оглянулась градоначальница через плечо на тех. – От них там вреда больше, чем пользы. Не справляются с ними ни Аглая, ни Вергилий, никто вообще…

– Девочки учатся, не будьте с ними слишком строги, – положил свою морщинистую руку архиепископ ей на плечо. – Не стоит говорить: «Я не справляюсь», куда правильнее будет сказать: «Я делаю всё, что в моих силах».

– Ваше Высокопреосвященство, – низко поклонилась Мари.

– О, право, не стоит, – плавно всплеснул тот руками, слегка подтягивая их к себе, будто дабы сестра милосердия не вздумала ещё и сверкнувший золотой перстень ему целовать. – Я такой же человек, как и вы. А у вас голосок такой нежный. Тут монахини звонкие все, визгливые, громогласные! Вон как Руби всеми лихо командует! Не женщина, а полковник! – приободрил он женщину, коснувшись её руки чуть ниже плеча.

– Не скромничайте, Фидель, – чуть улыбнулась вновь та. – Вы здесь делаете для всех куда больше. Для всей Империи!

– Нет-нет, я ведь избран кардиналами, а не самими богами, – заявил архиепископ.

– Один из которых мой сын, – напомнила градоначальница.

– Какие интересные у нас гости. Не припомню, чтобы хоть раз видел здесь фелинов, – разглядывал Фидель цыганку. – Местный люд очень настороженно относится к иноземцам, но я надеюсь, что никаких конфликтов не будет. Мы призываем к терпимости и принятию, даже если, помимо паломников, к нам прибывают те, кто не обращён в веру.

– Я… Я вполне интересуюсь религией, в отличие от других фелинов! – тут же нашлась Шанти. – Какая там покровительствовала кошкам? – повернулась она к Ассоль.

– Баст! – из кармашка достала та свою статуэтку, носимую с собой в качестве подарка-талисмана от брата.

– Вот, думаю, она благоволит разным фелинам, – заявила цыганка.

– Всё так, дитя моё, – улыбнулась Руби уже шире и дружелюбнее. – Прибывают иногда к нам и потерявшие веру после каких-то трагедий, и сменившие её, и ищущие своё божество, служению которому желают себя посвятить.

– А гном ваш, смотрю, музыкант. Менестрелей здесь чтят, они редкие гости, – подметил Фидель.

– И бывший протопоп, между прочим, – поприветствовал Аргон первосвященника, приподняв шляпу с лысины. – Да благословит вас всех милосердная Фрейя! Да нальёт всем нам Браги по кружечке браги! Ха-ха-ха! Цверги, между прочим, самый набожный народ Иггдрасиля, да! Винца не хотите вот? А ещё меня Коркоснек и священным песням обучил! Надеюсь, он хоть сейчас не в столице? А то не дай боги… Да! Вот эта, как её… – достал он гитару. – Под небом голубым… есть городок святой… с прозрачными воротами… Про Вальгхаллу, небось! – прекратил гном перебирать струны. – Там ещё про зверей потом было. Гуляет там один такой вепрь… Ваша религия ведь позволяет кушать свининку?

– Тише, прошу вас, сейчас же все служки сбегутся послушать, а у них дел невпроворот, – остановила его Руби. – Ещё и таких чудных гостей сбегутся разглядывать как диковинку.

– Помните, мы должны бороться за каждую душу! – заявил ей архиепископ. – За каждую! Никогда не поздно исправиться и изменить себя. Хотя бы попробовать измениться. Попытаться. Пожелать измениться. Иногда даже уже этого светлого порыва бывает достаточно, чтобы открыться свету. Ибо не говорят: «я опозорился и потерпел неудачу», куда правильнее после любой попытки хвалить себя: «Я молодец и горжусь тем, что осмелился хотя бы попробовать». Старания всегда вознаграждаются. Ибо не бог есть судья вам, и даже не боги. А ваша совесть. Это она придёт в виде Кармы, Анубиса, примет форму Калинова Моста или Чистилища-Озера. Это суд совести, который и определит, куда же ваша душа двинется дальше, если ей ещё будут открыты дороги. Каналы, как мы в наших духовных традициях их называем. От совести не уйти, все старания будут учтены и вознаграждены. Но не думаю, что вы здесь для того, чтобы говорить о чакрах, мантрах, мудрах… Это такие знаки из соединённых вместе пальцев, а то вечно меня про них паломники переспрашивают. И ведь явно вы в собор пришли не за амулетами и даже не за благословлением моим. Однако же, я, конечно, всех вас благословляю на добрые дела и на подвиги во имя светлого имени Клира и Пресвятой Церкви.

– Да, мы за этим и прибыли! – полезла Ассоль за Жемчужиной Световита. – От лица принца Локдерона, а также самого императора и его приближённых, мы возвращаем вам на хранение эту святыню!

– Усатый-хвостатый, а почему она вечно реликвии все таскает? – тем временем тихонько локотком в бедро потыкал Вильгельма Аргон. – После её-то странных всех выкрутасов.

– Вот это да! Вы смогли-таки найти похитителя! – восторженно глядел на сверкающий камень Фидель.

– Пожалуй, как диковинку разглядывать теперь все сбегутся жемчужину… – произнесла заворожённая Руби.

– И это даже не всё. Мы были свидетелями ритуала возвращения Хель, – дополнил Бернхард и потянулся к поясу, отцепляя чародейский фонарь. – Она попросила нас отдать вам вот это.