Viola Jackson Цена Большинства

Глава 4. Матвей

Я пишу код. Вот реально — пишу. Смотрю в макет Вероники, открываю VS Code и накидываю структуру. HTML, CSS, немного флексов — база, но приятная. У неё хороший вкус, даже когда я с ней спорю. Футер она всё-таки сделала светлее. Правильно сделала.

Я стараюсь не обращать на неё внимания. Только по делу. Глянул макет — спросил про отступы — получил ответ — дальше работа. Профессионально. Чисто. Никакой лишней возни. Мой телефон лежит на столе рядом с ноутбуком и вибрирует так, будто решил устроить землетрясение. Вибросигнал — одна из самых раздражающих вещей на свете, если ты пытаешься сосредоточиться. А я пытаюсь. Честно. Первые пять минут я игнорирую. Потом десять. Телефон не унимается.

Сообщения сыпятся одно за другим: от Ника (ссылка на какой-то мем), от Дэна (вопрос про тактику на завтра), от Тигра (голосовое — наверное, опять что-то про машину), ещё от кого-то из группы, от мамы… от мамы тоже.

Я не смотрю. Не сейчас.

— Ты или ответь, или поставь на беззвучный, — вдруг говорит Вероника, не отрываясь от своего ноутбука. — Отвлекает.

Поднимаю голову.

Она сидит, нахмурившись, пальцы замерли над трекпадом. Реально отвлеклась из-за моего телефона.

— Отвечу, как закончу, — отвечаю я и возвращаюсь к коду.

— А вдруг там девушка и у неё что-то серьёзное?

Я смотрю на неё. Девушка. Серьёзное. Она что, правда думает, что я сейчас брошу всё и побегу решать чьи-то проблемы?

— Единственное серьёзное, что может быть у девушек, с которыми я встречаюсь, — это когда они смогут, — говорю я, не особо вдаваясь в подробности.

Сам не знаю, зачем это сказал. Привычка. Отмахиваться. Чтобы не задавали лишних вопросов.

— Смогут что? — она смотрит на меня с лёгким недоумением.

Я поворачиваюсь к ней. На лице — искреннее любопытство. Она реально не поняла. Или поняла, но хочет, чтобы я сказал?

— Тебе завуалировать или прямо сказать? — уточняю я.

На секунду мне кажется, что я перегнул. Но потом её лицо меняется. Щёки розовеют — едва заметно, но я вижу. Она поняла.

— Не надо, я поняла, — говорит она быстро.

— Что поняла? — я решаю добить.

Потому что смотреть, как она смущается — забавно. Она вообще не похожа на тех девчонок, которые привыкли к таким разговорам. Слишком… настоящая, что ли.

— Что ты козёл, — отвечает она твёрдо.

Я усмехаюсь.

— Ты сама начала этот разговор, а я козёл?

— Ты сам начал с этим контекстом, — она поджимает губы.

— Контекстом? — я приподнимаю бровь. — На что?

— На… — она замолкает, явно подбирая слово.

Я смотрю на неё. Выжидающе.

— На вот это вот, — она делает неопределённый жест рукой.

— Ты имеешь в виду секс? — спрашиваю я прямо.

Она моргает.

— Можно было и не так прямо.

— А мы говорили о сексе? — теперь моя очередь удивляться.

Потому что я реально не про секс. Я про время. Про то, что у меня график, и если девушка хочет со мной встречаться, она должна понимать — хоккей всегда на первом месте. Я думал, это очевидно.

— Твоя фраза «завуалировать или прямо», — напоминает она с лёгким вызовом.

— Я про время, проведённое вместе, — объясняю я спокойно. — У меня график плотный. В моих словах не было ни слова про секс.

— А…

Она замолкает. Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. Её щёки теперь розовые — уже не едва заметно, а очень даже заметно.

— Ты сейчас покраснела, — замечаю я.

— Нет, — слишком быстро отвечает она.

— Покраснела.

— Это от жары.

— В ноябре?

— Батареи работают.

Я усмехаюсь.

Она отворачивается к ноутбуку, делает вид, что очень занята макетом. Но я вижу, как её пальцы застыли над трекпадом — она не работает, она делает вид.

— Соболева, — говорю я.

— Что? — не поворачиваясь.

— Ты первая заговорила про девушек. Ты первая полезла в эту тему. Не надо потом говорить, что я козёл.

— Ты козёл по определению, — она всё ещё смотрит в экран. — Независимо от темы.

Я хочу сказать что-то едкое в ответ, но в этот момент телефон снова взрывается вибрацией. И я вспоминаю, что так и не посмотрел сообщения. Откидываюсь на спинку стула, беру телефон. Ник — мем про вратаря, который пропустил шайбу между щитков. Подпись: «это ты на следующей тренировке, если не выспишься». Придурок. Дэн — голосовое, но я его пропущу, потом. Тигр — текст: «завтра в 11 у механика, если хочешь смотреть, как мне перебирают подвеску». Тигр и его машина — любовь на всю жизнь. Мама — сообщение: «Матвей, привет. Как дела? Давно не звонил. Папа спрашивал. Приезжай в выходные, я испекла твой любимый пирог».

Я смотрю на экран. Пирог. Как будто пирог всё исправит. Я убираю телефон в карман. Ставлю на беззвучный — наконец-то.

— Решил всё-таки? — спрашивает Вероника.

— Что?

— Поставить на беззвучный.

— Ага.

— А девушка?

— Какая девушка?

— Та, вдруг у которой что-то серьёзное.

— Нет у меня никакой девушки, — отвечаю я, возвращаясь к коду. — И не было уже недели две.

— А та, которую ты целовал на парковке вчера утром?

Я поднимаю голову.

— Ты следишь за мной?

— Я просто шла мимо, — она пожимает плечами, но в голосе — лёгкое смущение. — Трудно не заметить.

— Вот именно. Трудно не заметить. И это не значит, что у меня кто-то есть.

— Так ты поэтому меняешь их как перчатки? — она спрашивает с лёгкой насмешкой, но в глазах — любопытство. Чистое, незамутнённое.

Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. И я понимаю, что мог бы сейчас сказать что-то грубое. Отшить её. Поставить на место. Как делаю всегда. Но почему-то не хочется. Почему-то хочется сказать правду.

— Я никого не меняю как перчатки, — говорю я тихо. — Просто ни одна не задерживается.

— Почему?

— Потому что я не тот, кого можно задержать.

Она замолкает. Я возвращаюсь к коду. Но чувствую её взгляд на себе. И не знаю, что с этим делать. Я печатаю.

Код льётся сам собой — структура, стили, медиазапросы. Всё просто, как дважды два. Её макет удобный, логичный, даже несмотря на то, что мы спорим по мелочам. Она понимает, как должны выглядеть блоки, где кнопка, где текст, где картинка. Это редкость. Обычно дизайнеры рисуют красивую картинку, которую невозможно сверстать без костылей и молитв.

У неё так, что можно. Я почти говорю ей это вслух. Но не говорю. Не хочу, чтобы она подумала, что я её хвалю. Или что мне не всё равно. Мне всё равно. Правда. Я смотрю на строчки кода, но краем глаза вижу её. Она сидит, наклонив голову, и водит пальцем по трекпаду — что-то двигает, подбирает, смотрит. Иногда останавливается, смотрит в одну точку слишком долго — залипает. Я замечал это уже несколько раз. Она как будто выпадает из реальности на несколько секунд, а потом возвращается и продолжает.

СДВГ. Кир рассказывал. Говорил, что её мозг работает иначе — постоянно переключается, не может долго держать фокус на одном. Я думал, это преувеличение. Но теперь вижу: она реально живёт с двадцатью вкладками открытыми одновременно. Странно. И почему-то… знакомо. Я тоже иногда чувствую, что в голове слишком много всего. Только я не залипаю. Я взрываюсь. На льду. На тренировках. В редкие моменты, когда кто-то лезет не в своё дело. Она взрывается иначе — уходит внутрь. Я возвращаюсь к коду. Не моё дело. Не моя проблема.

— Градов, — вдруг говорит она.

— Что?

— Ты сейчас вздохнул.

— Нет.

— Вздохнул. Я слышала.

— Дышать вообще-то полезно.

— Не так. Ты вздохнул как… — она задумывается, подбирая слово. — Как будто тебя кто-то достал.

— Меня никто не достал.

— А что тогда?

Я поворачиваюсь к ней. Она смотрит в упор. В её взгляде нет вызова — есть вопрос. Честный, без подтекста. И это бесит. Потому что я не привык отвечать на честные вопросы.

— Ничего, — говорю я. — Просто мама написала.

— И что?

— Ничего. Спрашивает, когда приеду.

— А ты когда?

— Никогда.

Она молчит.

Не лезет. Не спрашивает «почему». Просто молчит. Это странно. Обычно все лезут. «Почему ты не общаешься с родителями?», «Они же твои мама и папа», «Они тебя любят». Бла-бла-бла. А она просто смотрит и молчит.

— Не хочешь — не отвечай, — наконец говорит она. — Я не настаиваю.

— А должна.

— С чего вдруг?

— Все настаивают.

— Я не все.

Она возвращается к макету. Я смотрю на неё несколько секунд, потом тоже возвращаюсь к коду. Странная.

Очень странная. Через полчаса у меня начинает ныть спина — сижу в одном положении слишком долго. Разминаю шею, откидываюсь на спинку стула.

Она всё ещё в макете. Не смотрит на меня. Не отвлекается.

— Ты всегда так работаешь? — спрашиваю я.

— Как?

— Как одержимая.

Она поднимает голову.

— Это плохо?

— Нет. Просто непривычно.

— А как привычно?

Я задумываюсь. Как привычно? Привычно, что девушки отвлекают. Просят помочь. Строят глазки. Спрашивают, не хочет ли кто-нибудь кофе. А она ни разу за всё время не спросила.

— Ты первая девушка, которая не предлагает мне сходить за кофе, — говорю я вслух.

— А должна?

— Нет. Просто обычно предлагают.

— Я не пью кофе.

— А что пьёшь?

— Энергетики.

Я усмехаюсь.

— Это хуже.

— Зато быстрее.

— Сердце посадишь.

— А ты за моё сердце переживаешь? — она поднимает бровь.

Я смотрю на неё. В её глазах — лёгкая насмешка, но не злая. Провокационная.

— Нет, — отвечаю я. — Просто не хочу, чтобы мой напарник сдох посреди практики. Потом отчитывайся перед куратором.

— Сволочь, — говорит она без злости.

— Не отрицаю.

Мы снова замолкаем. Но тишина уже не рабочая — какая-то другая. Неловкая, что ли? Или наоборот — слишком комфортная. Я не могу определить. Телефон в кармане молчит — я его всё-таки поставил на беззвучный. Но экран загорается. Кто-то звонит. Достаю. Мама. Смотрю на экран три секунды. Потом переворачиваю телефон экраном вниз. Вероника, кажется, замечает, но ничего не говорит. Умная.

— Ладно, — я встаю. — Мне пора.

— Уже? — она смотрит на часы.

— Через час тренировка. Нужно успеть переодеться и размяться.

— Ты сегодня на лёд?

— А ты думала, я тут с тобой целый день сидеть буду?

— Не думала, — она пожимает плечами. — Просто спросила.

Я собираю рюкзак: ноутбук, зарядка, энергетик (недопитый, выкину в коридоре). Вероника остаётся на месте — смотрит на меня.

— Завтра во сколько? — спрашивает она.

— В десять.

— Ты опоздаешь?

— Может быть.

— Тогда я приду к десяти пятнадцати.

Я смотрю на неё.

— Это бунт?

— Это экономия времени, — она почти улыбается. — Если ты опаздываешь, я жду. Зачем мне приходить вовремя?

— Логика железная, — признаю я. — Но ты всё равно приходи к десяти.

— Почему?

— Потому что я сказал.

— Плохая причина.

— А ты всё равно приходи.

Она смотрит на меня. Я — на неё.

— Ладно, — говорит она наконец. — Приду.

Я киваю и выхожу. В коридоре достаю телефон. Мама звонила ещё раз. И сообщение: «Матвей, ну пожалуйста. Мы соскучились». Я удаляю сообщение, не читая до конца. Врать не люблю. Они соскучились? Или отец опять что-то натворил и маме нужна поддержка? Или у них очередная годовщина, которую нужно отметить идеальной семейной фотографией?

Не моё дело. Я сажусь в машину, завожу двигатель и еду на лёд. Там всё просто. Шайба. Ворота. Команда. Там нет Соболевой с её открытыми вкладками. Там нет мамы с её пирогами. Там нет отца с его взглядом. Лёд — единственное место, где мой мозг замолкает. И сейчас мне нужно туда. Срочно. Раздевалка пахнет хоккеем.

Это специфический запах — смесь пота, снаряжения, атаюды и дешёвого геля для душа, которым пользуется половина команды. Я люблю этот запах. Он означает, что я дома. Что здесь не надо притворяться, не надо думать о бывшем, не надо отвечать на звонки мамы. Здесь можно просто быть.

Я сижу на своей лавке — второй от входа, у окна. Люблю смотреть на улицу перед тренировкой. Небо уже тёмное, ноябрьское, фонари горят жёлтым, и кажется, что весь город замер в ожидании снега. Шнурую коньки. Движения автоматические — тысячу раз делал, не глядя. Команда потихоньку собирается. Кто-то уже в форме, кто-то только переодевается, кто-то сидит в телефоне, пока остальные разминаются.

— Град, привет, — Ник плюхается рядом, от его геля для душа разит на всю скамейку. — Как практика?

— Нормально.

— С Соболевой?

— А ты с кем? — я бросаю на него быстрый взгляд.

— Просто спросил. Она ж младшая сестра Кира. Не странно?

— Нет. Мы работаем. Всё.

— И как она?

— Нормально, — повторяю я, потому что не знаю, что ещё сказать. Не объяснять же Нику, что она сегодня покраснела, когда подумала, что я говорю про секс. Или что она сказала «Яндекс», потому что «Гугл запрещён».

Ник хмыкает, но не лезет. Вовремя. В раздевалку заходит Дэн — как всегда, спокойный, с лёгкой улыбкой. Кивает мне, садится напротив.

— Кир не пришёл ещё? — спрашивает он.

— Нет, — отвечаю я. — Но будет. Сказал, что выживет.

— Он сегодня звонил мне, матерился полчаса, — Дэн усмехается. — Говорит, ты его позорил перед сестрой.

— Я? — я поднимаю бровь. — Это он себя позорил. Я просто довёз до дома.

— И поправил одеяло, — добавляет Дэн. — Она тоже это видела.

Я молчу. Ну, видела. И что? Дэн не настаивает. Он вообще никогда не настаивает — просто знает всё. И молчит. За это я его и уважаю. Тигр заходит последним из нашей пятёрки. Огромный, молчаливый, в растянутой толстовке с капюшоном. Садится в углу, начинает переодеваться, ни на кого не глядя. В раздевалке уже человек пятнадцать. Гул голосов, кто-то смеётся, кто-то спорит о вчерашнем матче. Я закрываю глаза на секунду — просто слушаю. Это успокаивает. Потом дверь открывается, и гул стихает. Входит тренер.

Олег Петрович Хорнев — мужик лет пятидесяти с лишним, коренастый, с сединой на висках и взглядом, который прожигает насквозь. Он не кричит. Никогда. Но когда он говорит тихо — это страшнее любого крика.

— Так, молодое поколение, — его голос раскатывается по раздевалке, негромкий, но его слышат все. — Сначала разбор прошлой игры, потом — земля.

Ник, который как раз завязывал шнурки, поднимает голову.

— А почему не лёд?

— Лёд занят, — ровно отвечает Хорнев.

Кто-то с дальней лавки — кажется, Соколовский, молодой защитник, который вечно лезет не в своё дело — подаёт голос:

— Наше же время.

Хорнев переводит на него взгляд.

— Скажи это фигуристам, Соколовский.

По раздевалке пробегает смешок. Соколовский краснеет и замолкает.

— Твою дивизию, — тихо, но с чувством говорит Дэн. Я слышу — и усмехаюсь.

Хорнев делает вид, что не заметил.

— Пятнадцать минут, и жду на площадке. — Он обводит взглядом раздевалку и задерживается на пустой лавке. — А где Соболев?

— Идёт, — отвечаю я.

Как по заказу, дверь открывается. Кир входит в раздевалку, и вид у него — ещё тот. Глаза красные, волосы мокрые (видимо, пытался привести себя в чувство под краном), форма накинута кое-как. Он выглядит как человек, который только что восстал из мёртвых и не очень этому рад. Хорнев смотрит на него. Долго. Медленно.

— О, Соболев, — говорит он с лёгкой иронией. — Что помятый весь?

Кир замирает на секунду, потом находит в себе силы улыбнуться.

— Не выспался, Олег Петрович.

— Ну-ну, — тренер кивает и выходит из раздевалки, закрывая за собой дверь.

Как только он уходит, напряжение спадает. Кто-то выдыхает, кто-то усмехается. Кир проходит к своему месту — рядом со мной. Падает на лавку, как подкошенный.

— Ты жив? — спрашиваю я тихо, чтобы никто не слышал.

— Нет, — стонет он. — Я умер. Это ад. И ты в нём главный черт.

— Я тебя предупреждал.

— Ты не предупреждал. Ты сказал «у тебя будет и лёд, и земля». Это угроза, а не предупреждение.

— И то, и другое сработало? — я усмехаюсь.

Кир бросает на меня убийственный взгляд, но ничего не говорит. Ник, который всё это время копался в телефоне, вдруг оживляется.

— Кстати.

— М? — Дэн поворачивается к нему.

— Слышали, юниорскую сборную отправили на чемпионат?

Я поднимаю голову.

— Мы-то тут причём?

— Ну как, — Ник пожимает плечами. — Многие там из «Молодёжки». Они же рядом с нами стоят.

— Студенческая лига и Молодёжка, — Дэн вздыхает. — Они рядом стоят, как КАМАЗ и «Феррари» рядом стоят в пробке.

— Твой сарказм меня бесит, — морщится Ник.

— Твоя логика меня бесит, — парирует Дэн.

Я смотрю на них, и внутри что-то теплеет. Спорят, как всегда. Ник — о том, что круто, Дэн — о том, что логично. И оба не правы, и оба правы.

— Ты это к чему? — спрашиваю я, возвращая разговор в русло.

Ник улыбается — своей хитрой улыбкой, которая означает, что сейчас он вытащит козырь из рукава.

— Мне подогнали четыре билета на первую игру, — он достаёт из кармана четыре прямоугольных билета и веером раскладывает их на лавке. — Кто со мной?

Дэн смотрит на билеты, потом на Ника.

— Ты их купил?

— Мне подогнали, — подчёркивает Ник. — Знакомый из федерации.

— Ага, — Тигр подаёт голос из своего угла. — «Подогнали». Ты их, наверное, в обмен на рекламу в своих соцсетях получил.

— И что? — Ник ни капли не смущается. — Билеты хорошие. Ложа.

Я смотрю на билеты.

Юниорская сборная. Чемпионат. Зрелище, конечно, интересное. Но…

— Я пас, — говорю я.

Ник поворачивается ко мне.

— Град, ты серьёзно? Там уровень. Там ребята, которые через пару лет в КХЛ заиграют.

— Мне плевать.

— Ты вообще куда-нибудь ходишь, кроме льда и дома?

— Нет, — честно отвечаю я. — Мне и так нормально.

Ник вздыхает, как будто я только что разрушил его планы на мировое господство.

— Кир? — переводит он взгляд на брата.

Кир, который всё это время сидел с закрытыми глазами, медленно их открывает.

— Я сейчас не могу говорить про хоккей, — говорит он траурным голосом. — У меня голова раскалывается.