Полная версия:
Виктория Утам Консильерита
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Наследник коротко, подчёркнуто по-корейски поклонился профессору, признавая его авторитет. И всё же внутри Сон-мина ещё теплилось что-то самоотверженное, готовое бороться вопреки наползающему ужасу. Он упрямо вскинул подбородок:
— Могу я оставить ей что-то на память? — спросил он. — Что-то, что подскажет: я рядом. Я её не бросил.
Профессор Сок с сомнением повёл плечами. Но, увидев отчаянную мольбу в глазах Сон-мина и суровую, молчаливую поддержку на лице его спутника, всё же уступил:
— Только это должен быть абсолютно безопасный предмет. Пациентка всё ещё нестабильна. Риск членовредительства по-прежнему велик.
Сон-мин попросил у доктора листок из блокнота и ручку. Опустившись на одно колено прямо у стены коридора, он быстро набросал несколько строк. Тэ-хён, заглянув ему за плечо, узнал нотную запись — короткую музыкальную фразу из недавней рок-баллады, которая так нравилась Ми-не.
— Вот так… достаточно безопасно? — спросил Сон-мин, протягивая врачу тонкую бумажку.
Профессор Сок понимающе поджал губы и аккуратно вложил листок между страниц своего ежедневника.
— Мы оставим это на её тумбочке, когда она уснёт. Она найдёт её сама. И поймёт, что тот, кто нарисовал эти ноты, не осуждает её и ждёт возвращения. Это станет её первым мостиком обратно к реальности. А сейчас вам действительно пора.
Они покинули клинику, оставляя позади обманчивый олеандровый уют. Тэ-хён молча вёл тяжёлый «мерседес» по пустынному шоссе, а Сон-мин отрешённо смотрел в боковое стекло на мелькающие серые пейзажи Сувона.
На выходе из лечебницы наследник казался уже совсем другим человеком. Ярость, которая ещё утром жгла его изнутри, перегорела, оставив после себя лишь холодный, тяжёлый пепел. Подростковый эгоизм — слепое желание немедленно пойти и снова набить морду Гван-наму, чтобы заглушить собственное бессилие — трансформировался во что-то совершенно иное. Страшное.
— Передай Ехидне… я буду послушным, — глухо, но твёрдо произнёс он в пустоту салона. — Я сделаю всё, что она скажет. Вернусь к учёбе, буду держать фасад перед прессой, поклонюсь деду. Я научусь жить по законам их волчьей стаи.
Сон-мин сделал короткую паузу. Тэ-хён скользнул взглядом по зеркалу заднего вида и внутренне содрогнулся: в глазах парня промелькнуло что-то новое, хищное, никогда прежде ему не свойственное.
— Но только если она поможет мне уничтожить Гван-нама. Раздавить так, чтобы этот ублюдок больше никогда не смог подняться.
Тэ-хён ничего не ответил. Он лишь крепче сжал кожаный руль, чувствуя, как внутри закипает тяжёлое, глухое раздражение. Урок Лин-ны не прошёл для мальчишки даром. Проклятая Система победила: Сон-мин согласился стать бездушной функцией, идеальной деталью махины Чжин — просто ради того, чтобы получить право сожрать своего врага.
— И ведь самое обидное, — говорил он Хан-не, возвращаясь из воспоминаний к мерному шкварчанию мяса на гриле, — он уже начинает мыслить как его дед. Да, не спорю, парень показал, что он не трус. Но в его понимании мир чеболей устроен просто: ты отдаёшь приказ, ресурсы приводятся в действие, и враг стёрт. Сон-мин понятия не имеет, сколько чужой крови и рисков стоит за каждым таким решением.
— Я так поняла, он готов платить отказом от своих иллюзий и прежнего комфорта? Это вполне по-взрослому, — заметила Хан-на, ловко переворачивая румяные куски.
— Ага, только платить он собрался деньгами деда. Для него это норма: не умеешь сам — найми профессионала и заплати.
Тэ-хён с ожесточением смял в кулаке пустую жестянку.
— Больше всего меня коробит это его отношение к Лин-не как к инструменту. Сон-мин искренне не понимает, что его «помоги» — это фактически требование к ней взять всю грязную работу на себя. Он же сам ничего не умеет! Пацан так жаждет мести, что даже не задумывается, сколько новых грехов этой женщине придётся взять на душу ради его красивого жеста.
Тэ-хён и сам не питал к помощнице босса тёплых чувств. Он недолюбливал её, опасался, презирал за методы, но для него она всё ещё оставалась живым человеком. А девятнадцатилетний мальчишка уже учился распоряжаться чужими судьбами ради своих целей. В точности как Председатель Чжин.
На мгновение показалось, что на террасе стало слишком душно — словно тень старого волка незримо стояла рядом и одобряюще улыбалась своему преемнику.
Хан-на тихо хмыкнула и покачала головой, отвечая собственным мыслям:
— Уж не собираешься ли ты стать его нянькой, Кан?
— Какой из меня воспитатель… — Тэ-хён горько усмехнулся. — Я всего лишь попытался построить для него мостик в идеальный мир, которого нет и никогда не будет. Понимаешь, Лин-на видит только цифры и риски, а мне хотелось сохранить живую душу этого парня. Хотел дать двум изломанным детям шанс разделить боль на двоих. Сохранить хоть каплю тепла, пока их окончательно не закатало в бетон Системы. Это максимум, что я мог сделать. У меня ведь нет грёбаного правосудия. Нет ни судей, ни законов. Только крупица сострадания в стенах чёртовой психушки. А в итоге что я вижу? Как романтик, который любит музыку и пишет стихи, на моих глазах становится холодным дельцом, готовым на любые сделки.
Тэ-хён замолчал, бросив смятую жестянку на стол. Свинина на решётке гриля продолжала шкварчать, выпуская тонкие струйки дыма, но аппетит пропал окончательно. Глава клана Чжин мог спать спокойно: его империя была в безопасности, ведь её будущий хозяин уже учился кусать.
Тэ-хён откинулся на спинку кресла и тяжело выдохнул:
— Вот и весь итог. Лин-на права. Чтобы выжить среди чеболей, нужно сожрать собственную человечность и не подавиться. А если решишь остаться человеком… Что ж. Считай, сам подписал себе смертный приговор. Налей ещё.
Хан-на поднялась и принесла из холодильника новую порцию алкоголя. Передала жестянку с пивом Тэ-хёну, а сама принялась разливать соджу по стаканам.
Мягкий свет гирлянды падал на её лицо, бережно очерчивая точёный профиль. Странно и горько было видеть такую женщину одинокой. Высокая, стройная, она обладала той редкой утончённостью, которую не могли стереть ни суровые будни на складе, ни необходимость руководить логистикой и командовать толпой брутальных грузчиков. В её манерах и тихом голосе безошибочно угадывалось благородное образование, а французские корни привносили в корейскую внешность особую изюминку.
Хан-на казалась созданной для душевного тепла, нежных прикосновений и долгих интеллектуальных бесед до поздней ночи.
— Похоже, эта Лин-на — примечательная особа, — заметила она, внимательно присматриваясь к размякшему телом и душой собутыльнику. — Ты говоришь о ней с таким жаром. Лин-на то, Лин-на сё... Уж не запал ли ты на неё часом, Кан?
Тэ-хён, который в этот момент как раз приложился к пиву, подавился первым же глотком. Он шумно закашлялся, прижимая ладонь к груди, пока Хан-на с абсолютно невозмутимым видом подливала в его стакан соджу.
— Что за чушь? — наконец прохрипел он, вытирая губы тыльной стороной ладони. Его уши мгновенно залила краска — то ли от едкого сомёка, то ли от неожиданной догадки подруги. — На неё?! Да ты её видела? Она же ходячий калькулятор в юбке. У неё вместо сердца — балансовый отчёт деда, а вместо эмоций — оценка рисков. Я её... я её вообще терпеть не могу!
— Ага, заметно, — Хан-на насмешливо улыбнулась, придвигая к нему тарелку с новой порцией поджаренного мяса. — Именно поэтому ты уже полчаса злишься не на то, что мальчишка ломает себе жизнь, а на то, что он вешает свои грехи на её «чистую душу». Защищаешь её, армеец?
Тэ-хён замер со стаканом в руке. Ему хотелось выдать очередную колкость, привычно отшутиться, но слова застряли в горле. Он посмотрел на янтарную смесь пива с соджу в своём стакане, затем на Хан-ну. Внутри снова заворочалось то самое душное, тяжёлое чувство, но теперь оно было направлено не на Сон-мина, а на самого себя.
— Её нет необходимости защищать. Она сама кого хочешь уделает. Она опасная женщина, Хан-на, — уже тише, без прежнего запала, произнёс он и сделал солидный глоток. — От неё веет могильным холодом. Но ты права... она чертовски примечательная. И это пугает меня сильнее всего.
— Не осилишь, значит? — хитро сощурилась Хан-на.
Тэ-хён глянул на неё из-под прикрытых век, силясь разобрать, к чему она клонит.
— В смысле?
— В прямом, — она ловко сняла разогретую решётку и отставила её в сторону. — Мужчины всегда спешат принижать достоинства женщин и сравнивать их с ледяными глыбами, когда подсознательно чувствуют, что просто не дотягивают до их уровня.
Тэ-хён лишь пожал плечами, пряча взгляд:
— Какой там уровень… Обычная карьеристка. От её безудержного стремления к власти даже неловко становится.
Хмель уже вовсю бил в голову, и разум окончательно уступал место эмоциям. Тэ-хён уставился в одну точку, не замечая, что Хан-на смотрит на него с глубоким интересом — словно силится прочесть бледный текст, написанный на сердце невидимыми молочными чернилами. Так и не разгадав эту загадку, она легко переключилась на другое.
— Мы, женщины, обычно не так амбициозны, как мужчины, — произнесла она негромко, лениво крутя в пальцах полупустой стакан, но в её голосе вдруг проступила неожиданная, веская глубина. — Власть нам нужна не ради самой власти. А как инструмент. Чтобы защититься в будущем. Или отомстить за прошлое.
— О как! — Тэ-хён криво усмехнулся. — Не думал, что ты умеешь философствовать.
— А то, — фыркнула она, легонько чокаясь с ним. — Не всё же мне банки с консервами на складе пересчитывать.
Они замолчали. В наступившей тишине отчётливо слышалось, как мерно потрескивает остывающий металл решётки, как шелестит ветер в ветках деревьев и как из темноты сада доносится первое, ещё очень робкое кваканье проснувшихся древесных лягушек. От земли тянуло сырой свежестью, обещающей скорый приход настоящего тепла.
Приятно было проводить время в компании старого друга, сидя на уютной, скрытой от чужих глаз террасе. Тэ-хён лениво думал о том, что, наверное, зря он год назад не настоял на развитии их отношений. Будь он тогда чуть решительнее — и, возможно, эти редкие встречи сейчас приносили бы не просто душевный покой, а нечто гораздо большее.
И вдруг — совершенно невпопад — в голове настойчиво промелькнуло: «А как там госпожа Лин-на? С кем она проводит долгие вечера? Опять массирует ноги старому Председателю?».
Но было в его воспоминаниях о прошедшей неделе то, чего он никак не мог рассказать даже Хан-не. Он не сказал ей, что виделся с Лин-ной в особняке, уже после возвращения из Сувона. Этот короткий разговор слишком больно ударил по его офицерской гордости.
Он улучил момент в коридоре. Понимая, что вокруг камеры, Тэ-хён подчёркнуто вежливо поклонился и, едва шевеля губами, тихо шепнул: «Спасибо, госпожа писегванним. За адрес. И за то, что помогли Ми-не. Вы сделали гораздо больше, чем просто откупились деньгами...».
Он искренне хотел поблагодарить её, как человек человека. Но Лин-на даже не остановилась. Она лишь на секунду скользнула по нему своим фирменным ледяным взглядом и процедила сквозь зубы так, чтобы микрофоны не поймали звук: «Вы что-то путаете, господин Кан. Я ничего не делала для этой девчонки. Я только купила абсолютный покой для главы конгломерата».
Она ушла, шурша строгой юбкой, оставив его стоять посреди коридора с пылающими от обиды ушами. Но сейчас, на террасе, под тихое кваканье лягушек, до Тэ-хёна наконец начал доходить истинный смысл её злости.
Что-то неуловимо общее крылось в характерах этих двух женщин — Хан-ны и Лин-ны. Обе — сильные, независимые и до боли одинокие.
Как там только что сказала Хан-на? «Власть нужна женщинам, чтобы защититься… или отомстить?»
Что именно пыталась уберечь или от кого так отчаянно защищалась Лин-на? Или… кому она мечтала отомстить?
Вот почему она так яростно, так грубо открещивалась от собственного милосердия! Вероятно, она видела в изломанной Ми-не саму себя.
Во время её недавнего жёсткого разговора с Сон-мином в её голосе прозвучало нечто слишком личное, чересчур болезненное. Возможно ли, что когда-то она сама прошла через такой же адский кошмар, который едва её не сломал? Но она выжила. Нашла в себе силы встать на ноги и теперь хладнокровно доказывала всему миру — и тому, кто её предал, — что её так просто не уничтожить.
Глава 8. Сумконоша
Утро после визита к Хан-не выглядело как насмешка. Солнце нагло лезло в глаза — резкое, белое, как вспышка на фотохронике преступления. Весна врывалась в Сеул с парадной двери: прохожие улыбались, девушки сбрасывали зимние куртки, точно старую кожу. Мир вокруг торопился забыть зимнюю серость, и только Тэ-хён не спешил.
Торопиться было некуда. Новая хозяйка, госпожа Хван Нам-су, не чета Лин-не — ругать за пятиминутное опоздание не станет.
Тэ-хён неспешно вёл машину сквозь плотный утренний поток. За стёклами плавился залитый светом город, а в голове упрямо ворочалась тень. Ночные слова Хан-ны никак не давали покоя: «Власть нужна женщинам, чтобы защититься… или отомстить».
Он думал о помощнице босса. О её отчуждении, которое казалось глубже и страшнее обычного одиночества. Иностранка. Чужая в этой стране, запертая в навязанной ей жизни. Зачем она вообще приехала в Сеул? У неё ведь здесь никого не было — ни родных, ни друзей. Только власть и ледяная решимость.
Тэ-хён мысленно перебирал варианты её прошлого, но все они казались ещё менее реалистичными, чем слухи, что ходили среди прислуги Санбалама — будто её подарил Председателю босс итальянской мафии за какие-то тайные услуги.
Официальный выходной закончился, а вместе с ним и обязанности Тэ-хёна по охране старшего внука. Сон-мина заперли в особняке на дистанционку, и в буфетной вовсю поговаривали о его скорой отправке в Таиланд — якобы по студенческому обмену, изучать менеджмент на примере гостиничного бизнеса. У Председателя там имелся давний партнёр, владевший сетью отелей. Он мог принять молодого человека и присмотреть за ним, пока шум не уляжется.
Так что Тэ-хёну в Санбаламе делать больше было нечего. Госпоже Лин-не каким-то чудом снова удалось отбиться от президента Чжин Пон-джуна и оставить мальчиков под опекой деда. Но благодарнее Тэ-хёну она от этого не стала: для неё его выходка в университете всё равно оставалась опасным прецедентом, нарушением незыблемых правил. Самым разумным сейчас было просто не попадаться Ехидне на глаза.
Квон Пан-сок, как и обещал, перевёл его на службу в дом младшей семьи — личным водителем невестки Председателя. И прямо сейчас он ехал к вилле Президента Чжина, чтобы приступить к новым обязанностям.
Но стоило Тэ-хёну затормозить у ворот виллы Чжин Пон-джуна, как всё тепло, оставленное в уютном доме Хан-ны, мгновенно испарилось.
Перед ним выросла сплошная чёрная геометрия — двухэтажное здание сложной, изломанной формы. Это строение принадлежало к тому типу новомодной архитектуры, который никогда не нравился Тэ-хёну. Углы, резкие линии, тонированное стекло. Минимализм и холодная лаконичность во всём. А преобладающий угольно-чёрный цвет превращал виллу в настоящее логово паука.
Никакого сада. Никакой террасы. Только монолит из стекла и стали, словно это здание дышало не чистым воздухом, а внутренним давлением. Оно стояло на ровной площадке, как чужеродный, враждебный объект. Ни кустов, ни соседей. Только одинокая кривая сосна да серый бетонный забор, сливающийся с небом в непогожий день. Казалось, сама сеульская земля отвернулась от этого места.
Начинать работу здесь было равносильно возвращению в тюремную камеру. Только камера была новой, современной и с кондиционером.
Тэ-хён подогнал представительский седан прямо ко входу и вышел на залитую солнцем площадку, чувствуя, как угрюмая громада тяготеет над ним своими резкими гранями.
Госпожа Хван Нам-су появилась на пороге только через полчаса, когда Тэ-хён совсем разуверился, что она вообще выйдет. Она была одета так, будто собиралась на бал в честь собственной гибели. На ней было строгое лиловое платье, а поверх — пальто-накидка с футуристическими плечами и настолько высоким, жестким воротником, что становилось страшно: как она вообще поворачивает голову и умудряется не порезаться?
Она была похожа на роскошный бархатный футляр, за которым совершенно невозможно было разглядеть, что внутри. А очки с тёмными стёклами могли как защищать глаза от яркого солнца, так и скрывать мешки под глазами от пролитых слёз.
Госпожа Нам-су сегодня совершенно не походила на ту тихую, забитую женщину, какой он видел её во время семейного ужина в Санбаламе. Она шла на высоких шпильках, несмотря на возраст; в её жестах появилась надменная, сухая обрывистость, а взгляд стал уверенным и властным.
Тэ-хён даже на секунду подумал, а не ошибся ли он адресом. Неужели это та самая Хван Нам-су, которая безропотно терпит побои от мужа, выслушивает вечные претензии свекрови и боится лишний раз подойти к собственным сыновьям, потому что они стыдятся её слабости?
Стоя у распахнутой двери «дженезиса», Тэ-хён прищурился и уловил едва заметный сбой в её идеальном фасаде.
Едва она сделала первый шаг по гранитному крыльцу, Тэ-хён обратил внимание на то, как неестественно дёрнулось её левое плечо — словно под тяжёлой тканью накидки резко потянуло мышцу, — а безупречно накрашенные губы на долю секунды сжались в бледную ниточку.
Она не шла — она несла себя как хрустальную вазу, затаив дыхание, будто любой вдох или движение спины причиняли ей глухую, резкую боль.
Мимо охранников, замерших у входа как каменные столбики, она прошла, не повернув головы, словно не замечая их приветствий. Для неё они были частью ландшафта. А вот перед Тэ-хёном на мгновение остановилась. Приспустила очки.
— Новенький?
«Где-то я это уже слышал»,— подумал Тэ-хён, и сердце болезненно сжалось.
Только тогда под тёмными очками это он прятал воспалённый после похмелья взгляд. Да и женщина была другая.
— Так точно. Кан Тэ-хён, к вашим услугам, — отрапортовал он.
Она окинула его надменным взглядом с головы до ног, оставшись совершенно равнодушной к его имени. Зато заинтересованно посмотрела на лицо и плечи.
— В Чондам-дон, в «Оазис Меди-Спа», — бросила она, протягивая сумочку. — Поторопись, я опаздываю.
Тэ-хён перехватил дорогой кожаный аксессуар и поспешно склонился в поклоне, уловив сквозь шлейф её изысканных духов резкий, стерильный запах мази от ушибов.
— Госпожа, могу я уточнить, к какому часу нам нужно приехать? — спросил он, садясь за руль и отыскивая в навигаторе адрес спа-салона.
Хван Нам-су презрительно фыркнула, полагая, что любой приличный водитель обязан знать карту её маршрутов наизусть. Но, по-видимому, такая история повторялась из раза в раз, при каждой смене шофёра, и она вымученно вздохнула:
— К одиннадцати.
Тэ-хён бросил взгляд на часы, а затем — на невестку Председателя в зеркало заднего вида.
10:45.
Спорить было бесполезно.
Он пристегнулся и приготовился к отчаянной гонке по улицам Сеула.
Тэ-хён рванул с места так, что шины «дженезиса» глухо взвизгнули по гладкому бетону площадки. Сеул встретил их своим привычным полуденным кошмаром — плотным, вязким потоком машин, где каждый сантиметр асфальта приходилось отвоёвывать с боем. Он закладывал крутые виражи, лавировал между неповоротливыми городскими автобусами и проскакивал перекрёстки на мигающий жёлтый.
С заднего сиденья то и дело доносился сухой, раздражённый стук ногтей госпожи Хван по корпусу смартфона.
— Долго ещё? — резко бросила она, когда машина намертво встала перед мостом через реку Хан. — Мы уже давно должны быть там! Почему мы стоим?
Её голос звенел от возмущения. Кажется, госпожа Нам-су искренне верила, что представительский седан стоимостью в сто тысяч долларов умеет летать. Она абсолютно не замечала километровую пробку впереди. Для неё не существовало ни законов физики, ни ПДД, ни того очевидного факта, что она сама продержала водителя на ветру лишних полчаса. В её картине мира виноват был только тот, кто сидел за рулем.
Тэ-хён молча крутил баранку, глядя на навигатор. Спорить или оправдываться перед чеболями — самое глупое, что можно сделать.
В итоге на подземную парковку «Оазис Меди-Спа» они влетели в 11:08. Опоздав на восемь минут. Нам-су выплыла из салона, даже не взглянув на него, и стремительно направилась к дверям, бросив на ходу:
— Следуй за мной.
Несмотря на сбитый график, на VIP-этаже клиники её встретили как божество. Администраторы в идеальных костюмах согнулись в полупоклонах, готовые ради невестки «Синджин Групп» подвинуть любого другого клиента.
Нам-су скрылась за массивной дубовой дверью процедурного кабинета, приказав Тэ-хёну караулить снаружи.
Только теперь, оставшись один в стерильном, пахнущем дорогой химией коридоре, Тэ-хён смог перевести дух. Он опустился на глубокий кожаный диван и позволил напряжённым мышцам наконец расслабиться.
Пан-сок сказал ему, что новая служба не представляет собой ничего сложного. Приехать утром, забрать, отвезти в город и при этом подчёркнуто молчать, не делая ничего лишнего.
Госпожа Нам-су вставала поздно и спускалась в холл только после десяти. Её муж, президент Чжин, к тому времени уже уезжал в офис. Госпожа Хван Нам-су оставалась в доме совершенно одна.
Со слугами в этом особняке всё было строго. Не допускалось никаких признаков их присутствия. Молча сделали свою работу и быстро ушли, словно в воздухе растворились. И чтобы ни вздоха, ни чиха.
Это же правило касалось и охраны. Она должна была сливаться с окружающим интерьером и не привлекать внимания. Пан-сок строго-настрого наказал Тэ-хёну в дом без надобности не соваться.
— Приедешь — жди её снаружи. Жара, дождь, ветер — стой строго у машины. Сам видел, какой нрав у господина президента. За малейший проступок выговором не отделаешься. И я тебе не помогу.
Тэ-хён уже кое-что слышал от коллег о том, что Чжин Пон-джун не гнушался лично избивать подчиненных. И радовался, что ему-то сталкиваться с хозяином дома не придётся. Его дело — госпожа Нам-су.
Никаких серьёзных обязанностей у неё не водилось. Она не руководила бизнесом, не вела дела благотворительных фондов, не участвовала в публичных акциях. Максимум — помогала свекрови организовывать выставки в галерее да пару раз в год устраивала аукционы картин.
Её основные занятия сводились к бесконечным походам по бутикам и процедурам в спа-салонах. При этом она редко задерживалась в Сеуле до сумерек. Существовало строгое, незыблемое правило — доставить её на виллу до семнадцати ноль-ноль. Чтобы она успела переодеться и приготовиться к возвращению мужа.
В сравнении с сумасшедшим, изматывающим графиком госпожи Лин-ны это были сущие пустяки. Работа — не бей лежачего. Можно было и утром выспаться, и весь вечер оставался свободным.
Странно только, что никто из ребят в дежурке не спешил занять это курортное место, а личные водители у Нам-су менялись чуть ли не каждую неделю.
Тэ-хён сидел, как оглушённый этой внезапной сменой рабочей динамики.
Да, Лин-на бывала требовательной, порой излишне строгой, но у её спешки всегда было логичное и важное оправдание. Здесь же он впервые в жизни столкнулся с чистым, рафинированным чебольским капризом.
Всю дорогу до Чондам-дона Тэ-хён выжимал из машины максимум, рискуя правами и жизнью, чтобы успеть к назначенному времени. А в итоге оказалось, что самой Нам-су это было совершенно не важно. Она не сделала ничего, чтобы выйти из дома вовремя. Вся её нервозность в салоне автомобиля, этот раздражающий стук ногтей по телефону и возмущённые крики — всё это было сделано исключительно для поддержания статуса. Ради того, чтобы показать свою мнимую значимость.
И персонал клиники только подтвердил эту фальшивую реальность. Стоило Нам-су переступить порог, как её тут же принялись обхаживать с ног до головы. Никто не посмел заикнуться о сбитом графике. Напротив, эти люди в дорогих костюмах выглядели так, словно приняли за величайшее счастье сам факт того, что госпожа Хван вообще соизволила к ним приехать.
Тэ-хён горько усмехнулся про себя и поглубже вжался в кожаный диван. Богатые бездельники жили по своим законам физики, где время текло так, как им удобно.
Впрочем, Тэ-хён быстро одёрнул себя. Какое ему дело до их капризов и фальшивого мира? Его дело маленькое — доставить тело из точки А в точку Б, не разбив машину, и покорно ждать нового распоряжения. За это Чжин До-джун и платит ему приличные деньги.
Тэ-хён закрыл глаза, собираясь немного подремать в тишине, но в этот момент магнитный замок массивной дубовой двери мягко щёлкнул.
Из кабинета госпожа Хван Нам-су не просто появилась — она выпорхнула. Тэ-хён мгновенно поднялся с дивана, внутренне приготовившись к продолжению утренней бури, но замер от неожиданности.
От удручённой, зажатой женщины, которая полтора часа назад едва переставляла ноги на гранитном крыльце виллы, не осталось и следа.