Виктория Утам Консильерита

Утром Хан-на так ему и сказала, отрезав все пути к развитию отношений. Должно быть, она до смерти испугалась, что их хрупкая дружба внезапно может перерасти во что-то более серьёзное и сложное. Слишком была ещё жива память о недавних разрушительных отношениях.

Тэ-хён тогда был не против. Именно в то утро он подумал, что единственной женщиной, с которой он вообще мог бы попытаться заново построить совместную жизнь, была бы Хан-на. Да, он испытывал к ней совсем не те безумные чувства, как к Ын-ми, но зато с ней ему было пронзительно тепло и спокойно. Пожалуй, впервые за долгие годы.

Что ж, ни один из них оказался не готов сделать этот шаг. А потом момент был упущен. Хан-на какое-то время подчёркнуто сторонилась его, а он и сам чувствовал вину за то, что зашёл слишком далеко. Им пришлось пережить тяжёлый, сухой разговор, где оба пришли к выводу: не стоит рисковать единственной чистой дружбой ради минутной слабости. С тех пор эта тема стала для них абсолютным табу.

— Эй, ну ты чего застыл, как магнолия в заморозки? — голос Хан-ны выдернул Тэ-хёна из мыслей.

Она уже вовсю орудовала металлическими щипцами, выкладывая на раскалённую решётку портативной плитки первые розовые полоски свинины. Воздух тут же наполнился оглушительным шкворчанием и густым, умопомрачительным ароматом жареного мяса.

— Давай сюда соджу, первая партия скоро будет готова.

Тэ-хён моргнул, окончательно стряхивая нахлынувшие воспоминания, и достал две бутылки соджу, с характерным щелчком скрутил металлические крышки и протянул одну ей.

— Держи, — он присел на низкий стул у стола.

Сидеть мартовским вечером на открытой террасе было холодно, но в этом и заключалась вся прелесть. Тэ-хён мечтательно поглядывал в сторону плетёных кресел, на которых лежали заботливо приготовленные старые пледы, и уже представлял, как будет кутаться, есть обжигаясь горячее мясо, запивать его пивом, и вываливать на Хан-ну ворох своих тараканов из головы.

Нет, он не жаловался и не ждал, что она решит всё за него. Но было чертовски приятно высказать всё то, что копилось неделями.

— Рассказывай уже, что у тебя происходит? — сказала она, чувствуя его нетерпение.

Хан-на ловко подхватила щипцами сочащийся жиром кусочек свинины прямо с решётки. Взяв с тарелки свежий, хрустящий лист салата, она уложила мясо в самый центр, макнула палочками немного густой острой пасты ссамджан, добавила тонкий лепесток чеснока и сноровисто свернула всё это в плотный аккуратный конверт.

— Открывай рот, — скомандовала она, протягивая ему готовый свёрток прямо из своих рук.

Тэ-хён послушно потянулся навстречу и за раз ухватил всё угощение. Салат сочно хрустнул, и во рту взорвался целый букет вкусов — обжигающий сок свинины, пикантная сладость чеснока и пряная острота соуса. Пока он жевал, Хан-на подняла свою бутылку соджу.

— А теперь запивай и изливай душу. Я готова слушать.

Тэ-хён сделал долгий глоток. Горьковатый алкоголь мгновенно смыл остроту, разливаясь приятным теплом по телу и окончательно стирая недельное напряжение. Он подтянул к себе тяжёлый шерстяной плед с соседнего кресла, накинул его на колени и криво усмехнулся:

— Даже не знаю, с чего начать.

И тут Тэ-хён рассказал всё. Стоило ему только начать, и он уже не мог остановиться. Рассказал и о том, какой сложной оказалась новая работа. Что он и не предполагал, что попадет в мир, где каждый человек, будь то прислуга или член семьи, всего лишь шестерёнка в большом механизме.

Перед глазами, вытесняя тени ночного сада, снова вставали события прошедшей недели.

Тот сумасшедший, пропитанный сыростью и кровью понедельник отнюдь не закончился поркой забывшего своё место молодого наследника чеболя. Как оказалось, госпожа писегванним ничего не забыла и ещё далеко не все свои уроки успела преподать.

Вернувшись домой после работы в офисе и уладив все вопросы с ситуацией вокруг скандала в университете, госпожа Лин-на вспомнила о своем обещании и вызвала Тэ-хёна в библиотеку.

Пан-сок отправился вместе с ним. Как-никак, Тэ-хён оставался его прямым подчинённым, и он привык до последнего патрона нести личную ответственность за каждого бойца своего ведомства.

— Это всё, на что ты способен? — её ровный, ледяной голос хлестнул по нервам почище кнута. — Ты оказался абсолютно бесполезен на объекте. Ты допустил эту грязную кулачную драку. Где ты находился в ту самую критическую секунду, когда наследника месили ногами на асфальте? Снова заглядывался на молодых студенток?!

Эта скользкая тема явно задевала её за живое куда сильнее, чем весь утренний кошмар в деканате. Она уже не первый раз с издевательской педантичностью напоминала ему про тот прокуренный бар.

Тэ-хён угрюмо проглотил подступившую к горлу обиду, до хруста сжав челюсти. Любые оправдания про невинный трёп со случайными девушками и про то, что он всего лишь пытался дать Сон-мину прочувствовать себя мужчиной, сейчас прозвучали бы по-детски глупо, жалко и наивно.

«Да пусть уже увольняет к чёртовой матери, — зло подумал он, глядя на её идеальную прямую осанку.— Надоело изо дня в день терпеть эти её высокомерные, изощрённые придирки. Пойду обратно на склад мешки ворочать».

Но внезапно Лин-на неуловимо сменила тональность. Её напор непривычно смягчился:

— Вы неплохо справлялись в последнее время, Кан Тэ-хён. Но этот инцидент поставил под сомнение все ваши достижения, — кажется, она и сама была немало раздосадована.

Тэ-хён уже в который раз замечал, что госпожа писегванним странно путается в корейском речевом этикете. Она владела языком прекрасно, но азиатская субординация не сидела у неё в подкорке — каждую фразу ей приходилось выстраивать сознательно.

В большинстве случаев она была безупречно-вежливой, по-азиатски отстраненной. Но в моменты ярости этот хрупкий барьер рушился. Европейский менталитет брал верх: теряя контроль, она подсознательно переходила на «ты».

Сама Лин-на, скорее всего, думала, что просто строго распекает подчинённого. Но для корейского уха Тэ-хёна этот мгновенный слёт вежливых окончаний звучал как жёсткий, пренебрежительный выговор — как если бы ему прилюдно отвесили пощёчину и лишили человеческого достоинства. Стоило ей остыть, как она тут же возвращалась к заученным, официально-вежливым формам. И этот контраст между чисто западной эмоциональной бурей и ледяной восточной вежливостью пугал Тэ-хёна сильнее любого крика.

— Почему не сообщили мне или Пан-соку о проблемах Сон-мина?

— Я знал, что у Сон-мина будут неприятности из-за случившегося и надеялся, что всё обойдется штрафом. — Он не стал говорить, что не хотел разрушить доверие Сон-мина.

— Даже если вы надеялись на чудо, Кан Тэ-хён, вы были обязаны немедленно рапортовать по инстанции! — Лин-на снова повысила голос, и в её зелёных глазах полыхнул опасный огонь. — Председатель Чжин сейчас в ярости. Он только что поручился перед сыном, что в его доме внуки под надёжным присмотром.

Она резко отвернулась от Тэ-хёна, полностью вычёркивая его из пространства комнаты, и перевела тяжёлый взгляд на застывшего Пан-сока:

— Найди ему уже подходящее задание, чтобы он не прослыл дармоедом. Пусть не попадается какое-то время Председателю на глаза.

Госпожа Лин-на бросила короткий, бесконечно усталый взгляд на начальника личной охраны и властным взмахом тонкой руки дала понять, что тяжелейшая аудиенция окончена. Времени на пустые разговоры у неё больше не оставалось.

— Нет, ты слышал? Она назвала меня дармоедом? — возмутился Тэ-хён, как только они дошли до безопасного пространства маленького кабинета Пан-сока. — Так меня даже на складе не оскорбляли.

— Прости, Тэ-хён, но на этот раз она права. Ты действительно не справился со своими обязанностями. Ей опять пришлось решать лишние проблемы.

— Да как я, чёрт тебя дери, мог с этим справиться?! Я же ему не нянька? Я боевой офицер и не должен сопли подтирать за всякими молокососами.

— Этот, как ты выразился, молокосос — прямой старший внук Председателя Чжина. И ты обязался его защищать. А ты дал его побить.

— Он, между прочим, мужчина. И поступил по-мужски. Сам бы набил морду этому негодяю на его месте.

— Но этой драки вообще не должно было быть! — Пан-сок в ярости стукнул кулаком по раскрытой ладони. — Или, в крайнем случае, она должна была произойти так, чтобы об этом не узнала ни одна живая душа за пределами хозблока. Ты же прекрасно знаешь, Тэ-хён, насколько этот репутационный вопрос сейчас критически важен для Председателя! Теперь у Чжин Пон-джуна появились основания, чтобы забрать мальчиков обратно в свой дом

Тэ-хён осёкся на полуслове, точно налетев со всего маху на глухую бетонную стену. Об этой теневой стороне медали его упрямая армейская голова в запале даже не подумала.

Оказывается, Лин-на виртуозно выстроила всю эту сложнейшую схему перед Патриархом лишь для того, чтобы силой вырвать братьев из родительского ада и максимально изолировать от удушающего, тлетворного влияния их собственного отца-садиста. Председатель Чжин До-жун ради спасения внуков сознательно пошёл на открытое противостояние с единственным сыном-наследником. А он, Кан Тэ-хён, из-за своего недомыслия прямо сейчас у всех на глазах поставил все эти колоссальные усилия под угрозу полного краха.

— Я защищал его как мог! Но я не в силах предотвратить неизбежное, — Тэ-хён вспомнил про пощечину, которую Лин-на отвесила Сон-мину. Об этом вслух не расскажешь. — А вообще, не она должна заниматься проблемами парня, а его отец. Но Председатель, судя по всему, воспитал своего сына, ещё хуже, чем внуков.

— Осторожнее! Ты всё же в доме Председателя. Если ты не хочешь здесь работать, так и скажи. Я не стану тебя удерживать.

Тэ-хён хмуро промолчал, до хруста в суставах глубоко засунув руки в карманы. Он и сам уже чертовски, до тошноты не знал — хочет ли он вообще оставаться в этих прогнивших, насквозь фальшивых элитных джунглях, где за каждым золотым фасадом прятались домашнее насилие и грязный шантаж.

Но его мозг вовремя, отрезвляющим уколом вспомнил про огромный, неподъёмный долг, который он всё ещё свято должен был вернуть Пан-соку. Он с досадой покачал головой.

— Вот так-то, — резюмировал Пан-сок. — Ладно, я уберу тебя подальше от госпожи Лин-ны, чтобы ты не мозолил ей глаза. Назначу тебя в охрану госпожи Чжин Нам-су. Пойдешь?

— Да куда ж я теперь с этой подводной лодки денусь!

Пан-сок сочувственно посмотрел на друга. В какой-то мере ему были понятны его страдания. Не для того он элитную военную академию заканчивал, чтобы за глупыми подростками приглядывать, но ничего другого он пока предложить не мог.

Лёжа на жёсткой койке в душном полумраке мансарды, Тэ-хён вместо спасительного сна окончательно погрузился в вязкие, тяжёлые размышления. Его сердце всё ещё таило обиду — но вовсе не на ледяные придирки госпожи Лин-ны, а на собственную беспомощность. В целом он трезво понимал, что сегодняшние утренние упрёки в библиотеке были им полностью заслужены. Но вовсе не это выжигало внутренности и мешало закрыть глаза.

Перед его мысленным взором упрямо стоял Сон-мин — понурый, раздавленный, послушно бредущий за консильере по серому дождливому асфальту. Мажор был ещё чертовски молод, и, как наглядно показала эта кровавая бойня, вопреки всему чист душой. Он физически не мог играть с Лин-ной на равных и был абсолютно не способен осознать волчьи правила взрослого бизнеса. Тонкая, израненная натура этого патлатого рокера оказалась слишком хрупкой для того, чтобы безболезненно переварить всю вековую грязь чебольского мира.

Прямо сейчас этот пацан стоял у той самой роковой черты, которую взрослые цинично называют возмужанием. И то, с каким именно багажом он через неё переступит, зависело не только от него самого, а от тех проводников, что окажутся рядом с ним.

Если он озлобится, сдастся и примет нечестные правила игры, он потеряет себя как порядочного человека. Он и так уже показал, что очень зависим от чужого влияния. Его «дружба» с Гван-намом, шумные попойки в сомнительных барах, всё это — от безысходности. От того, что рядом с ним в родительском доме банально не было ни одного достойного мужчины.

Рок-музыка и эта чистая девочка Ми-на были теми единственными спасительными соломинками, что ещё удерживали Сон-мина на светлой стороне жизни.

Лишить его этой хрупкой опоры — значило гарантированно столкнуть парня в бездну, подписав ему окончательный духовный приговор.

Тэ-хён настолько завёлся, что одним резким движением отбросил в сторону одеяло и вскочил на ноги. Вскипевшая в жилах армейская энергия требовала немедленного, прямого действия. Он готов был бежать сквозь ночной особняк прямо сейчас, сию секунду. Но куда? К запертому в апартаментах Сон-мину? Вести с ним ночные «душеспасительные беседы» и читать мораль? Что, чёрт возьми, это даст в их правовом тупике?

Даже если он правильно настроит мозги парня, все ключевые решения в этой империи принимает далеко не он.

Тогда к Председателю? Вот так сразу? Да, кто его к нему пустит!

Оставалось одно — госпожа писегванним.

Час был поздний, но Дом ещё не уснул. В отдельных комнатах горел свет, слышались звуки шагов и голоса где-то в глубине дома.

Тэ-хён впервые в жизни осознанно применил свой электронный мастер-пропуск, чтобы получить доступ в помещения на «господской» территории. По коридорам первого этажа он вышел в холл и остановился.

Что дальше?

Не идти же напрямую в комнату госпожи помощницы.

Так он и застыл в нерешительности на самой невидимой границе двух миров. Прямо перед ним, подсвеченное скрытыми софитами, точно священный алтарь под гигантским стеклянным куполом, высилось Дерево — древний, корявый исполин, безмолвный свидетель множества кровавых семейных историй. Родовой тотем клана Чжин, символ их абсолютной кастовой чести.

Тэ-хён стоял в полумраке и заворожённо смотрел на раскидистую крону, слушая, как в тишине Дома медленно, капля за каплей текут минуты. Это полуживое Древо пугало и завораживало одновременно. В его могучих вековых жилах всё ещё теплилось достаточно соков, чтобы поддерживать угасающую жизнь. Но бутоны на его ветвях оставались чужими, искусственно привитыми. Далеко не всем суждено было прижиться: некоторые орхидеи засыхали и осыпались серым прахом, так и не сумев пустить корни в чужую, мёртвую кору.

Тихие шаги заставили его обернуться.

Она бесшумно скользила по мрамору галереи в длинном шёлковом халате, отделанном по бортам пушистыми чёрными перьями. В полумраке холла Лин-на казалась вещей птицей из древней северной легенды, плавно спустившейся на мягких крыльях прямо с ветвей этого родового Древа. Её зелёные глаза пристально смотрели на него из темноты — точно так же, как смотрят старые вороны на незваного гостя: «Что застыл, герой? Куда путь держишь?»

Он замялся и отступил назад, кланяясь, совсем забыв о своих намерениях.

И в эту секунду она внезапно показалась ему абсолютно реальной, земной женщиной. Без своей привычной, застёгнутой на все пуговицы офисной брони. От её струящегося шёлка, распущенных волос и чистой кожи веяло непривычным, обжигающим домашним теплом и уютом, мгновенно парализовавшим его волю.

Консильере задумчиво, с головы до ног окинула его взглядом:

— Вам не спится, господин Кан? Или вы на дежурстве?

Голос был спокойный, без подвоха. Так соседи мимоходом интересуются друг у друга, как дела, и расходятся, не дождавшись ответа.

В руках она держала кружку чего-то горячего и дымящегося, и направлялась к лестнице.

— Никак нет, — ответил он по-военному. — Вы же меня отстранили от работы в доме.

На её лице появилось озадаченное выражение, как будто она пыталась вспомнит, когда это было.

— Идите спать, господин Кан. Вы выглядите уставшим.

И она прошуршала мимо длинным подолом своего халата. Из кружки в её руке пахнуло горьким ромашковым чаем.

— Вы ошибаетесь, — вдруг чётко, с нажимом произнёс он прямо ей в спину.

— Что?

Она медленно, с кошачьей грацией повернула голову, уже стоя на первой ступени парадной лестницы. Зелёные вороньи глаза хищно сузились в полумраке.

— Вы фатально ошибаетесь, — повторил он.

Она ждала.

— Ми-не прямо сейчас нужна реальная человеческая помощь, — Тэ-хён говорил жестко, как на допросе. — Не ваши откупные чебольские деньги. А дружеское плечо. И Сон-мин… он физически не сможет сейчас просто взять и трусливо отступить. Он искренне любит эту девочку. Её боль — это теперь его личная рана.

Повисла долгая пауза.

— И что ты предлагаешь?

Тэ-хён честно не знал готового ответа. Но он упрямо сделал шаг вперёд и выдохнул:

— Позвольте ему встретиться с ней. Дайте пацану этот шанс остаться человеком.

Лин-на надолго задумалась, взвешивая его дерзкое предложение на своих невидимых весах. Её зелёные глаза сканировали его лицо в полумраке холла — возможно, она пыталась понять истинные мотивы этого разжалованного подчинённого. Зачем он так отчаянно рискует местом ради чужого мальчишки?

Наконец, госпожа помощница бесконечно устало вздохнула, явно не имея ни малейшего желания затевать словесную дискуссию в столь поздний час.

— Идите спать, господин Кан, — негромко, бесстрастно повторила она.

Это прозвучало точно так же, как если бы она ледяным тоном отрезала: «Это абсолютно не ваше плебейское дело, господин Кан. Вернитесь в стойло». И спорить с этим монолитным чебольским «нет» сейчас было более чем бесполезно.

Тэ-хён, по крайней мере, знал теперь: он сделал эту честную мужскую попытку. Он не промолчал, как в столовой. Его офицерский хребет больше не трещал от позора. Но его упрямство разведчика уже брало верх.

«Не хотите помочь, тогда я сам…», — эти слова готовы были сорваться с его губ.

Шёлковый подол её халата с чёрными перьями уже почти скрылся на самом верху лестничного пролёта, когда из темноты вдруг глухо и отрывисто донеслось:

— Клиника Святого Рафаэля. В Сувоне. Спросите профессора Сока. Скажите, что от меня.

Больше госпожа писегванним не добавила ни слова. Шорох её шагов окончательно затих за поворотом коридора.

Тэ-хён замер посреди холла, чувствуя, как в груди бешено, триумфально колотится сердце. Она дала ему координаты Ми-ны. Она услышала его.

В звенящей ночной тишине особняка Санбалам послышался едва уловимый, невесомый звук. Тэ-хён инстинктивно обернулся.

Белый цветок орхидеи бесшумно сорвался с ветки и упал на холодный мрамор.

Искусственная прививка старого мира не сработала. Этот чистый, живой цветок так и не смог пустить корни в омертвевшую кору чебольского тотема, отказавшись питаться ядовитыми соками родового Древа.

Прежний, инфантильный мир Чжин Сон-мина в это мгновение рухнул, но взамен парень получил самое главное — шанс остаться человеком и выбрать собственный путь. Как знать, возможно, именно это безумное, нехитрое решение Тэ-хёна спасёт живую душу наследника. Не даст ему со временем превратиться в очередное бездушное чудовище, запертое в золотой клетке клана Чжин.

— Понимаешь, Хан-на... Семья там — это не семья. Это Система, — Тэ-хён горько усмехнулся, глядя на то, как над решёткой гриля дрожит прозрачный горячий воздух. — Холодная, расчётливая машина. Где сын ненавидит отца и сам, своими руками ломает своих детей.

Он придвинул к себе стаканы и смешал в них классический сомёк — пиво и соджу. Один стакан поставил Хан-не, второй взял себе.

Хан-на, подцепила из маленькой миски кимчи и лениво разжевала вместе с куском мяса, покосилась на его хмурое лицо.

— То-то ты мрачный, как покойник?

Тэ-хён горько усмехнулся и одним махом осушил стакан. Ледяной сомёк ударил в голову, оставив на языке горькое послевкусие.

— Дышать там тяжело, — процедил он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Знаешь, я смотрел, как ломают парнишку, совсем молодого, глупого... и не мог их понять. За что они с ним так? Он справедливости хотел. Девчонку защитить от зажравшегося ублюдка. А его… переехали. И кто? Собственная семья. Словно он и не человек для них вовсе.

Хан-на хмыкнула, подкладывая ему свежий кусок мяса на тарелку:

— Ну, богатые сынки всегда творят что хотят, Кан. Избаловали пацана, ни в чём отказа не знал, вот дед и приструнил, чтоб лицо семьи не позорил. Деньги с ума сводят.

— Да не в деньгах дело, Хан-на! — Тэ-хён резко перебил её, зло мотнув головой. — Мы думаем, что они такие глухие, потому что зажрались. А там всё страшнее. Это дрессировка, понимаешь? С самого детства. Сон-мин — старший внук, он следующий за отцом и дедом. Из него обязаны вырастить наследника. Того, кто будет миллиардами ворочать, заводами рулить и судей на поводке держать. А как ты будешь рулить, если тебе людей жалко?

Тэ-хён сжал стакан так, что побелели костяшки пальцев, и шумно выдохнул:

— Пацан-то нормальный. Живой. Со своими страхами, желаниями, со своей этой дурацкой музыкой. Но для чеболя всё это — слабость. Заводской дефект, понимаешь? Смертельная уязвимость, из-за которой вся их денежная махина завтра может пойти на дно. Если ты проявляешь мягкость — Система тебя либо переломает и выжжет всё человеческое с мясом, либо дед просто вычеркнет тебя из завещания и отдаст власть кузенам. Там внутри за это кресло глотки друг другу рвут.

Хан-на замерла с палочками в руке, удивлённо моргая. Тэ-хён же уставился в огонь жаровни, хмуро качая головой.

— Ты же не собираешься ввязаться в эту борьбу и начинать наводить свою справедливость?

Тэ-хён криво ухмыльнулся:

— Чтобы меня перемололи сквозь эти жернова и снова выплюнули, как из армии?

Он покачал головой. Но что-то всё же не давало ему покоя.

— Понимаешь, тот ублюдок, что девчонку уничтожил, на свободе остался. Знаешь почему? Потому что живой и безнаказанный враг на крючке выгоднее, чем справедливый суд. — Он выговорил эту фразу так, словно прочитал правило в Уставе.

— Теперь судейский клан по гроб жизни обязан Председателю за то, что их сынка не посадили. А пацану, внуку, так прямо и заявили: «Засунь свою гордость и свою музыку глубоко в глотку. Ты жрёшь из этой кормушки, значит — держи фасад».

— Жалко парня, — согласилась Хан-на, сложив локти на столе и меланхолично поигрывая щипцами для мяса в руке. — Но что ты так переживаешь? Тебе не изменить Систему. Не вырвать мальчика из этой среды.

Тэ-хён снова выпил, и по его горлу пробежал желчный комок.

— Противно... До тошноты, — бросил он, чувствуя, что хмель уже начинает мутить разум и развязывать язык. — И эта женщина... Лин-на. Консильере, — он скривил губы. — Ледяная стерва. Автомат по зачистке чужих косяков. У неё даже фамилии нет, представляешь?

Он запил горечь от своих слов глотком соджу с пивом.

Хан-на слушала молча. Она даже опустила щипцы, покосившись на Тэ-хёна так, словно впервые его увидела.

— Это такой… знаешь, взрослый, сука, цинизм. Когда ты вынужден защищать гнилую систему просто потому, что, если она рухнет, под обломками сгорят вообще все. Она убивает справедливость ради чужих жизней. Прикинь выбор? Чтобы спасти пацана от тюрьмы, а девчонку от позора и петли, Лин-на берет и прячет жертву, а улики стирает. Защищает этот чёртов статус-кво.

Он снова сделал большой глоток, поморщился и уставился в одну точку.

— И я ведь вижу, что ей самой тошно от этого ублюдка Гван-нама, поверь мне. Её наизнанку выворачивает от того, что она оставляет подонка на свободе, потому что цена его падения — война. Кланы сойдутся стенка на стенку, и конгломерат деда полыхнет так, что мало не покажется. Она выбирает меньшее зло. Но знаешь, что самое паршивое? Зло от этого не перестает быть злом. Ей приходится ломать идеализм пацана. Быть для него безжалостным палачом, чтобы он просто… просто выжил в этой мясорубке.

— А ты? — тихо и осторожно спросила Хан-на. — Ты-то куда полез?

— Жаль пацана стало, — горько усмехнулся он. — Он такой… талантливый. Совсем, будто не из их мира.

Он вспомнил нежный цветок орхидеи, упавший с ветки старого дерева.

— Я попытался вернуть им человечность. Если бы пацана просто заставили замолчать и смириться, его чистая душа выгорела бы дотла. Он либо превратился бы в такое же циничное животное, как Гван-нам, либо сломался бы изнутри от мысли, что предал любимую девочку.

— И ты решил устроить его судьбу за него?

Хан-на отложила в сторону щипцы, видя, что приятелю больше кусок в горло не лезет.

Он повернулся лицом к саду, из которого веяло ночной сыростью, низко опустил голову, бессильно свесив руки, как обреченная кукла.

— Не могу же я просто смотреть, как этого пацана... заживо жрут, — тихо, но твёрдо обронил Тэ-хён в темноту сада.

Хан-на резко подалась вперёд, и её шёпот сорвался на свист:

— Ты сумасшедший, Кан! Чистокровный псих! Пошёл к этой вашей Ехидне посреди ночи и требовал адрес... Я вообще удивляюсь, почему она не вызвала охрану, чтобы тебя закопали под сеульским мостом.