Виктория Утам Консильерита

— Я же тебе ясно сказала: госпожа Нам-су слишком занята, — Лин-на толкнула ржавую створку. — Её предупредят из секретариата.

За покосившимися, скрипучими воротами обнаружился крошечный, убогий дворик. Он наглухо зарос высохшим за зиму колючим кустарником и был доверху завален гнилым хламом, среди которого сиротливо чернела пустующая собачья конура. Обшарпанные, покрытые плесенью стены дома и выбитые стёкла в деревянных рамах красноречиво свидетельствовали о том, что в этой дыре уже много лет никто не живёт.

Но внутри мёртвого помещения ещё чудом сохранились остатки убогой мебели: рассохшийся обеденный стол, хлипкий стул на кривых ножках и разбитый кухонный гарнитур, в щелях которого испуганно шебаршились мыши и жирные тараканы.

Лин-на резким жестом повелела Тэ-хёну и Гиль-у оставаться снаружи на периметре, а Сон-мина властно позвала за собой вглубь полумрака.

Тэ-хён встревоженно посмотрел вслед уходящему молодому человеку. Теперь ему было просто по-человечески жаль этого непутёвого пацана. В голову ударила пугающая мысль: оставлять сломленного парня наедине с этой ехидной было смертельно опасно.

Но Гиль-у уже послушно застыл у калитки, лениво наблюдая за пустынной грязной улицей. Тэ-хёну пришлось прикусить язык и остановиться у самого порога. Сон-мин в последнюю секунду бросил на своего водителя отчаянный, тоскливый взгляд и уныло последовал в темноту за госпожой помощницей.

Трухлявые дощатые стены заброшенного барака не имели никакой звукоизоляции. Разбитые оконные рамы и приоткрытая дверь не скрывали ничего из того, что происходило внутри. И когда из темноты комнат внезапно послышались два звонких, хлёстких шлепка, Тэ-хён вздрогнул, инстинктивно сжав кулаки.

— Это тебе — за то, что мне пришлось унижаться и тратить ресурсы империи перед этой Ли Ми-сук, — Лин-на чеканила слова как гильотина. — А это — за имя твоего великого деда, которое ты так дёшево позоришь своим уличным мордобоем.

— Да как ты… как ты вообще смеешь, приблуда?! — в бешенстве возопил молодой человек.

В ту же секунду из глубины дома донёсся глухой удар. Немедленно последовал болезненный стон человека, у которого судорогой вышибло весь воздух из лёгких. Тонкий, жалобный хрип — так могли бы кричать и испуганный парень, и слабая женщина.

Тэ-хён метнулся к двери, но Гиль-у остановил его.

— Не надо, она сама справится.

«Она-то справится,— подумал Тэ-хён. — Мне парня жалко».

— Воспитает сопляка немного для профилактики, вправит мозги и оставит в покое, —успокоил его Гиль-у, не снимая ладони с его локтя.

«Что это вообще за методы такие?!»— даже Тэ-хён, никогда в жизни не считавший себя дипломированным педагогом, усомнился в адекватности подобной педагогики.

— Всё равно дико это, Гиль-у, — негромко буркнул он, косясь на щель в дверном проёме. — Не бабское это дело — парням по морде бить. Могла бы, в конце концов, нас попросить шкуру ему для острастки спустить. Да и вообще, уставным мужским воспитанием сыновей в нормальных семьях отцы занимаются.

Гиль-у тяжело, по-стариковски вздохнул и наконец выпустил его руку:

— Потому и не попросила, Кан. Нас с тобой за рукоприкладство Пан-сок мигом в бетон закатает. А что до его драгоценного папаши, Президента Чжина… Дозанимался уже. Там в родительском гнезде домашний контроль был такой, что пацаны дышать не могли. Из кожи вон лез, чтобы сломать их под себя. Это ведь именно госпожа Лин-на в своё время лично уговорила Старика вырвать внуков из того ада. Так что ничего с твоим рокером не случится. Лин-на просто выбьет из него опасные иллюзии. Меня самого в юности старшая сестра так учила. Я ей сейчас даже благодарен немного. Сколько фатальных глупостей на улицах мог бы натворить, если бы мне вовремя хребет не подровняли!

Судя по затихшим звукам, доносящимся из глубины барака, госпожа писегванним и впрямь не собиралась устраивать садистскую бойню. Один единственный точечный удар — пацан хрипло охнул, послушно оседая на скрипящий стул, и её физическая агрессия моментально сошла на нет.

— Что… что вы делаете?! — обиженно, со слезами в голосе вскрикнул Сон-мин. — Я… я всё расскажу дедушке!

— Глупый мальчик. Думаешь, Председатель Чжин прямо сейчас не знает о каждой секунде твоего позора в кампусе? — леденящий душу шёпот Лин-ны заставил даже Тэ-хёна у порога противно похолодеть внутри.

Послышались её мерные шаги вокруг стула и шуршание мусора под ногами.

— Будь ты моим сыном, или хотя бы племянником, я бы из тебя прямо сейчас всю эту дурную спесь вытрясла. Но довольно с тебя и Сон-у того, что вас истязает собственный отец. Я не собираюсь тебя избивать ради забавы, Чжин Сон-мин. Я упрямо хочу преподать тебе один единственный, главный урок для выживания. Ответь мне: кто ты?

Этот внезапный, экзистенциальный вопрос мгновенно поставил мажора в глухой тупик.

— Кто ты такой? — жёстко, с нажимом повторила госпожа Лин-на.

— Чжин Сон-мин… — растерянно выдавил пацан, окончательно потеряв нить разговора.

— Я спрашиваю, кто ты такой в этой пищевой цепочке чеболей, мальчик, а не какое именно имя начертано на твоей золотой кредитной карточке.

— Я внук Председателя Чжина и старший сын его официального преемника! — Сон-мин отчаянно попытался включить привычную чебольскую спесь, сорвавшись на фальцет. — Ты обязана беспрекословно мне подчиняться по первому требованию!

— И в каком же именно юридическом кодексе прописано это глупое обязательство, мальчик? — Лин-на издевательски хмыкнула.

— Я внук твоего прямого хозяина, чёрт тебя дери!

— Запомни раз и навсегда, Сон-мин: у меня нет и никогда не будет хозяев, — от её ледяного тона доски барака, казалось, покрылись инеем.

— Но ты упрямо служишь моему деду!

— Исключительно потому, что я искренне, до глубины души уважаю масштаб этой личности, — отрезала консильере. — А теперь ответь мне: чем конкретно ты сам заслужил право чужого подчинения? Тем, что воровато шатаешься по ночным кабакам, бездумно сжигаешь дедовские воны и связываешься с портовыми отморозками?

— Да я ни черта не виноват, что эта ваша проклятая экономическая наука мне поперёк горла стоит! — Сон-мин до хруста сжал кулаки, из его заплывшего глаза брызнули злые слёзы. — Я просто хотел заниматься тем, что мне по-настоящему дорого! Музыкой!

Пацан выкрикнул это с такой неприкрытой экзистенциальной болью, что Лин-на впервые за весь день осеклась и глухо замолчала. В заброшенном бараке повисла звенящая тишина. Словно этот искренний пацанский бунт против воли старших на секунду зацепил её собственные, глубоко запрятанные под шёлком чёрной блузки шрамы.

Тэ-хён у порога затаил дыхание, превратившись в слух.

— Музыкой? — её голос прозвучал удивительно тихо, но Сон-мин вздрогнул. — Значит, ты решил доказать право на собственную жизнь? Считаешь себя взрослым человеком, готовым к самоопределению, а сам ставишь под удар человека, который построил эту империю с нуля?

Снова звук каблуков и тихое сопение загнанного в угол юноши.

— Твой дед несёт ответственность за судьбы десятков тысяч рабочих, обеспечивая их работой. А ты ставишь под удар репутацию его компаний на бирже. Одно неловкое слово или грязный поступок, и акции компаний стремительно пойдут вниз, под ударами беспощадной прессы. Все будут говорить, что у великого Чжин До-джуна нет достойных наследников, что его внуки замешаны в порочных связях. Музыка… Это только звучит красиво. А что это даёт конгломерату?

— Да, что плохого я сделал?! Всего лишь заступился за честь девушки. Я не хочу становиться акцией в этой бездушной махине.

В тишине было слышно, как тяжело и рвано дышит Сон-мин, ожидая нового удара, новой порции ледяного презрения. Но его не последовало.

Вместо этого Лин-на горько, едва слышно вздохнула. Этот звук, лишённый её привычной издевательской иронии, пугал сильнее, чем её ледяной тон.

— Какое романтичное, глупое преувеличение. Знаешь, в чём твоя главная ошибка, мальчик? Ты думаешь, что у тебя есть выбор — становиться частью этой махины или нет. Но правда в том, что ты уже её часть. С самого первого вздоха в палате VIP-клиники.

Она медленно расхаживала по гнилым половицам.

— Каждая струна для твоей гитары, каждая минута в репетиционном зале, твоя одежда, твоё чистое лицо и даже эта твоя гордая, независимая спесь — всё это оплачено дивидендами той самой бездушной махины, которую ты так презираешь. Ты не хочешь быть акцией? Прекрасно. Тогда верни всё до единой воны. Откажись от фамилии. Выйди отсюда босиком, без копейки в кармане, и попробуй продать свою музыку дешёвым папарацци, которым ты сегодня едва не скормил репутацию деда. Как думаешь, через сколько дней тебе переломают твои музыкальные пальцы за долги?

Послышался судорожный, оборвавшийся на полувздохе всхлип. Лин-на била наотмашь, лишая молодого человека последнего убежища — иллюзии собственной независимости.

— Быть частью чеболя — это не выбор, Сон-мин. Это сделка с дьяволом, которую за тебя заключили при рождении. И твоя плата за роскошь — абсолютная безупречность. Если акции «Синджин Групп» упадут из-за твоего портового загула или драки на заднем дворе, пострадает не абстрактная махина. Пострадают конкретные люди. Семьи рабочих, которые не смогут оплатить учёбу таким же глупым детям, как ты.

Её голос упал до змеиного шипения:

— Ты хотел быть взрослым? Так будь им. Либо ты сейчас заталкиваешь свою гордость и свою музыку глубоко в глотку, садишься в машину и несёшь свою повинную голову к деду... либо оставайся здесь. Будь свободен. Будь человеком, а не акцией. Но помни: свободные люди в этой стране умирают от голода в таких вот бараках. Выбирай, Чжин Сон-мин.

В ответ раздался лишь тяжёлый, прерывистый выдох. А затем — глухой, унизительный звук: Сон-мин медленно, шурша одеждой о шершавую стену, сполз на пол. Было слышно, как его пальцы скребут по доскам, словно он пытался ухватиться за уходящую из-под ног землю. Он плакал — беззвучно, давясь слезами, выдавая себя лишь редким, судорожным иканием. Ломался его хребет. Ломалась его иллюзия свободы.

Лин-на долго молчала, перед тем как продолжить.

— Я не требую, чтобы ты вырвал музыку из своего сердца, Сон-мин, — её голос изменился, в нём больше не было ледяного презрения, только сухой, зрелый прагматизм. — Твой дед не запретит тебе прикасаться к гитаре. Пусть это будет твоей отдушиной. Твоим хобби. Тайным убежищем, если хочешь. Но только после того, как ты отработаешь свой долг перед фамилией. Сначала — интересы конгломерата, твоя безупречная репутация и безопасность семьи. И в своё время ты получишь, что хочешь. Никто не отнимет у тебя твои мысли, пока ты держишь лицо перед прессой.

Тяжёлое, рваное сопение юноши начало постепенно выравниваться. Слова консильере не растоптали его, а, напротив, дали крошечную, но прочную соломинку, за которую можно было ухватиться.

— Сделай глубокий вдох, Сон-мин. И ответь мне как мужчина, а не как капризный ребёнок. Ты готов принять эти условия?

В темноте раздался долгий, дрожащий выдох. Ткань его куртки шуршала — парень вытирал лицо рукавом, спешно приводя себя в порядок.

— Да, — наконец глухо, но вполне отчётливо произнёс он. Спесь ушла, осталась лишь усталая, взрослая покорность. — Я сделаю всё, что нужно. Музыка... музыка подождёт, но… но при одном условии. Ли Гван-нам. Он должен ответить.

На этот раз Лин-на тяжело и досадливо вздохнула.

— Мы не можем этого сделать.

— Почему? У тебя же есть на него компромат, ты сама дала понять!

Молчание Лин-ны говорило о большем, чем все её нравоучения.

— У него тоже есть семья. И связи. И даже твой дед не пойдёт против них.

— Но это же… это же чертовски несправедливо! — Сон-мин рванулся с места. — Этот подонок Гван-нам должен прямо сейчас сидеть в камере! Почему ты нагло заставила меня замолчать и не дала адвокатам официально обвинить его в киберпреступлении?!

— Чтобы ты своими руками окончательно опозорил и уничтожил остатки жизни своей несчастной девочки в прессе? — Лин-на безжалостно ударила фактами. — Не говоря уже о том, что ты мгновенно растоптал бы репутацию и имя собственного деда. Знаешь какой гвалт поднялся бы в прессе? Всё грязное бельё перевернули бы: и твоё, и этой несчастной девушки.

— Престиж, корпоративный имидж, рыночная репутация… — горько, с глубочайшим отвращением процедил мажор. — Вы все в Санбаламе только об этих мёртвых цифрах день и ночь толкуете! А что делать, если живой человек прямо сейчас гибнет?! Почему безгрешная Ми-на обязана страдать за чужие грехи?! У неё ведь вообще никого нет в Сеуле, кто мог бы защитить её! Только бабушка с дедушкой, но они простые, бедные люди, у них нет миллиардов на суды! Этот ублюдок Гван-нам цинично, подло воспользовался её слабостью! Если ты не уничтожишь его по закону, я клянусь: я найду способ и отомщу ему за неё сам!

— Месть? — в голосе Лин-ны отчётливо полыхнуло леденящее негодование. — Месть, глупый мальчик, — это ядовитое блюдо, которое отравляет того, кто усердно его готовит. Ты так отчаянно жаждешь немедленного наказания? Справедливости? Запомни: истинную справедливость никогда не просят на коленях и не требуют у дознавателей. Она всегда приходит сама, в свой единственный, математически выверенный час. И сокрушительное возмездие в нашем мире наносят не кулаками на заднем дворе — оно неизбежно возвращается к подонкам вроде Гван-нама смертоносным бумерангом. Самое умное, что ты можешь сделать прямо сейчас — убрать свои слабые руки от этого блюда. Позволь его собственной гнилой жизни стать для него персональной и самой мучительной казнью.

— Я не хочу сидеть и ждать! — вскинулся Сон-мин, утирая кровь с губы. — Если бы вы, взрослые, не лезли со своими правилами, я бы уже преподал ему урок.

— И сел бы в тюрьму?! В чём радость от такого саморазрушения? И девушке не поможешь и себя погубишь.

Из темноты донёсся её глубокий затяжной выдох.

— Тебе бы следовало не геройствовать безмозгло, а рассказать мне всё о делишках Гван-нама, — в голосе Лин-ны послышалось сухое сожаление прагматика. — У меня было бы больше времени подготовиться. Тогда бы он точно не сорвался с крючка. Но, как говорится, не бывает худа без добра. Теперь их влиятельный клан по гроб жизни обязан лично Председателю Чжину за спасение карьеры их сына-судьи. А что до Ли Гван-нама…

Лин-на сделала тяжёлую паузу.

— Сейчас он молод, и ему — море по колено. Но придёт время — и грязные дела его прошлого станут для него тем болотом, в котором он увязнет. Безнаказанность провоцирует греховность. Кто знает, когда и как вплывут дела его прошлого…

Это было произнесено с такой сокрушительной силой и внутренней убеждённостью, что в полумраке заброшенного барака прозвучало как страшное, ветхозаветное пророчество. Пацан невольно притих.

— А что… что теперь будет с Ми-ной? — уже совсем тихо, осторожно спросил он. —Родственники Гван-нама могут навредить ей.

— Если ты меня об этом попросишь, я позабочусь о ней, — ровно пообещала госпожа писегванним.

— Нет. Я должен сделать это сам. Как её единственный настоящий друг.

Лин-на надолго замолчала.

— Вряд ли она психологически готова принять твою помощь прямо сейчас, Сон-мин, — тихо, на вкрадчивом придыхании проговорила она. — Для её изломанного сознания ты сейчас — лишь мучительное напоминание о пережитом кошмаре. Дай девочке время. Если внутри неё есть стержень — она обязательно справится. Переживёт. Переболеет. Станет в разы сильнее и злее. И вот тогда ты придёшь к ней снова — но уже не как спаситель, а как тот единственный человек, который знает о её ранах. Тихо поддержишь, когда это проклятое прошлое будет удушающими волнами накатывать по ночам. Если сам к тому времени захочешь, конечно…

Она чеканила эти горькие, интимные слова с такой пугающей, выстраданной силой, что Тэ-хён у порога внутренне содрогнулся. Эта европейка не просто философствовала перед мажором — она до хрипа знала, каково это: собирать себя по кускам с нуля после того, как твою чистую душу растоптали.

— Я позабочусь о том, чтобы Ли её не достали.

Наступила глубокая, звенящая тишина. Минуты в полумраке барака текли медленно, тягуче. Где-то там, за горизонтом, глухо шумел сытый, равнодушный Сеул. А в этом старом, предназначенном под снос заброшенном доме прямо сейчас — сквозь кровь, слёзы и парализующую боль — окончательно формировалось и закалялось будущее нового мужчины из клана Чжин.

Мужчины, который сегодня научился главному закону своей стаи: платить по счетам, усмирять гордыню ради тех, кто дорог, и прятать свою самую большую любовь глубоко под броню сурового долга. До лучших времён.

— Она крутая, правда? — негромко, из-за плеча спросил Гиль-у.

Тэ-хён с искренним удивлением уставился на напарника. В голосе бывалого водителя сейчас прозвучало неподдельное, граничащее с благоговением мужское восхищение. Для Тэ-хёна стало настоящим открытием, что кто-то в этой конторе способен искренне восхищаться Ехидной. И только в этот миг до него окончательно дошло: всё, что он только что услышал сквозь разбитые окна заброшенного барака, в корне, бесповоротно меняло его собственное мнение об этой пугающей женщине.

Лин-на вышла из дома и направилась к машине, Сон-мин понуро следовал за ней.

— Отвези господина Сон-мина домой, — приказала Лин-на Тэ-хёну. — С тобой я поговорю потом.

Тэ-хён низко, по-уставному поклонился, и в этот момент его взгляд намертво остановился на её груди. Ни разу за всё время работы он не видел, чтобы Лин-на носила хоть какие-то ювелирные украшения. Но сейчас он наконец разглядел, что именно представлял собой этот кулон. В изящной ювелирной оправе из золотых лепестков вызывающе красовался большой, чистейшей воды розовый бриллиант. Его идеальные грани ослепительно играли искрами даже сквозь серую мглу Сеула.

Цветок орхидеи — священный символ рода Чжин. Бесценная фамильная драгоценность стоимостью в миллионы долларов на шее иностранной секретарши смотрелась как личная, выжженная калёным железом метка Председателя. Печать его абсолютной власти, выданная консильере как грозный мандат.

Лин-на плавно села на заднее сиденье своей машины, и Гиль-у с сухим шорохом мусора и бетонной крошки под шинами увёз её прочь в сторону чистых центральных проспектов. Словно это дело было всего лишь незначительным эпизодом, оторвавшим чхонин от более важных задач, как тогда, в баре.

Тэ-хён остался наедине с Сон-мином.

Мальчишка совсем сник. Он был словно та тряпичная кукла, которая только что на импровизированной сцене веселилась, дралась, пела. Но вот её сняли с руки и повесили на гвоздь без права на собственные чувства и волю.

Тэ-хён покосился на него, чувствуя себя виноватым. Не только за себя, за то, что не смог предотвратить эту ситуацию. А за весь мир взрослых, со всеми его уродскими условностями.

Его не пугал предстоящий выговор. Его пугало то, что эта женщина была сгустком тайн, как чужих, так и своих — а он ничего не знал о ней. А больше всего его пугало то, что он хотел заглянуть в эту бездну.