- Рейтинг Литрес:4.3
Полная версия:
Виктор Добрынин Младенец из концлагеря
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Пенсне на его переносице едва заметно дрогнуло, и лицо на мгновение приобрело почти комичный вид. После этого он разразился смехом — непринуждённым, почти детским, будто только что сказал что-то действительно остроумное, и даже хлопнул себя по животу. Солдат же по-прежнему стоял навытяжку, не решаясь ни на малейшее движение.
— И что же тогда прикажете делать с ним, герр гаупт… — неуверенно начал солдат, однако договорить не успел.
В глухой ночи внезапно прозвучал одинокий выстрел — резкий, короткий и едва различимый, настолько, что его легко было бы спутать с хрустом надломившейся ветки.
Давид не успел ни вскрикнуть, ни даже осознать произошедшее — смерть настигла его раньше, чем разум сумел среагировать. Пуля прошла через левую глазницу и вышла у основания черепа, оставив на коже крошечное тёмное отверстие. Кровь быстро насквозь пропитала ворот пижамы, запятнала плюшевого мишку и пролилась на гравий; в темноте её оттенок казался почти чёрным.
Его тело обмякло сразу, словно из него вынули все кости, и повалилось навзничь. Единственный уцелевший глаз оставался широко раскрытым и был обращён к небу с немым, детским удивлением — словно этот бедный мальчик всё ещё надеялся на ночную поездку по Кёльну в большой машине, а оказался теперь неподвижно лежащим в грязи и пыли.
В самый последний момент у мальчика пальцы сами, почти в агонии, сомкнулись на игрушке — это было уже не осознанное движение, а отчаянный отклик угасающего тела. Затем хватка постепенно ослабла, и кисть раскрылась.
Плюшевый медвежонок Теодор выскользнул из его рук, несколько раз перекувырнулся и оказался на земле, припорошённой пылью. Через секунду его единственное ушко слабо шевельнулось и затем окончательно застыло.
Только после этого офицер спокойно и с демонстративной, почти аристократической изящностью убрал оружие в кобуру. Затем, будто всё происходящее не имело никакого значения, он стряхнул с белой перчатки невидимую пылинку и, не повышая голоса, холодно, ровно произнёс:
— Одним меньше.
Над грузовиком внезапно поднялся детский крик — тонкий, режущий слух, почти невыносимый. За этим сразу солдаты без единого слова начали жёстко оттеснять детей от бортов, прикладами загоняя их обратно в кузов. Вокруг разносились рыдания, отчаянные крики, короткие команды и тяжёлый рёв мотора, от которого, казалось, вздрагивали дома по всей округе.
И внезапно раздался крик Зои.
Из глубины её тела вырвался жуткий, почти звериный крик, не похожий на человеческий голос; он словно обошёл разум, страх и последние крупицы самообладания. Не разбирая дороги, она метнулась вперёд — к офицеру, который в белых перчатках стоял с неподвижным, словно неживым лицом. В этот момент ею управляло только одно: яростное, отчаянное желание добраться до него, схватить за горло, душить, терзать, не позволить ему продолжать своё безумное злодеяние.
Однако ей удалось сделать лишь несколько шагов.
Неожиданно чья-то рука — сухая, жёсткая, костлявая и вместе с тем удивительно сильная — вцепилась в запястье Зои и дёрнула её назад с такой силой, что она сразу опустилась на колени. Гравий впился в кожу через тонкую ткань платья, причиняя резкую, почти острую боль, и именно это ощущение, живое и настоящее, на короткое время вернуло её к реальности.
— Зоя, умоляю, не делай этого, — произнёс Карл. Несмотря на возраст и хрипоту, его голос прозвучал уверенно и твёрдо. — Ты уже ничего не изменишь. А им только на руку будет, если ты сегодня тоже погибнешь.
Её глаза, полные слёз и тихой боли, неторопливо встретились с его взглядом.
— Но разве можно просто стоять и наблюдать, как убивают наших детей? — едва слышно выдохнула Зоя.
Карл присел возле неё и бережно коснулся ладонью её затылка. Его пальцы, изуродованные тяжёлой работой и с распухшими суставами, неожиданно показались очень мягкими, почти ласковыми.
— Зоя, мы должны выжить, — произнёс он с теплотой в голосе. — Для того чтобы, когда весь этот кошмар наконец закончится, а закончится он непременно, кто-то должен будет открыть людям правду о том, что здесь произошло, чтобы весь мир узнал об этом.
Она взглянула на него со слезами в глазах, на мгновение встретилась с его взглядом, а потом снова опустила голову.
Грузовик тем временем успел отъехать далеко вперёд. Его красные габаритные огни постепенно растворялись в темноте, мерцали в запылённом воздухе, затем стали почти незаметными точками и скрылись за поворотом дороги.
Во дворе приюта ещё кружилась пыль, поднятая колёсами грузовика. Она оседала на плечи, волосы и неподвижные руки тех, кто провожал машину взглядом. Между тем в утоптанной дорожной колее бездыханно лежало тело Давида, а рядом с ним — мишка Теодор. Зоя не отрывала от них глаз и отчаянно уговаривала себя, что всё происходящее — всего лишь ночной кошмар, после которого она вот-вот очнётся.
Мишка завалился набок и, словно человек, обеими лапами неловко, с жалкой и нелепой лаской прижал к себе оторванное ухо.
Зоя так и осталась на коленях: подняться она не могла, сдвинуться с места тоже. Гравий впивался в кожу, но боль будто отступила, растворившись в оцепенении. Чувства покинули её, и внутри не осталось ничего.
Карл поднял мишку с земли, аккуратно очистил его от пыли и, не задерживаясь, протянул Зое.
— Возьми, Зоя, — произнёс он. — Теперь он принадлежит тебе.
Зоя взяла игрушку не сразу — пальцы её словно боялись коснуться потрёпанного плюша, как будто одно неосторожное движение могло причинить ему ещё большую боль.
— Этот бедный мальчик перенёс столько боли и испытаний, а я… я так и не смогла защитить его, — с горечью произнесла она, не поднимая глаз.
Карл покачал головой, и в этом жесте не читалось ни осуждения, ни упрёка. Лишь глубокая усталость человека, которому слишком хорошо известно, как жестоко судьба умеет обходиться с теми, кто особенно дорог сердцу.
— Возьми его, — произнёс он уже ровным, мягким голосом, без прежней резкости. — Пусть эта вещь каждый день напоминает тебе о том, ради чего стоит продолжать жить дальше.
Зоя крепко обняла мишку, прижимая его к себе. Плюш был тёплым, и ей показалось, что он всё ещё хранит тепло рук Давида — вместе с липким, подсохшим следом крови. Она долго разглядывала повреждённое ухо и пыталась понять, сможет ли когда-нибудь зашить его. Но куда страшнее было другое: хватит ли у неё сил зашить то, что оказалось разорвано глубоко внутри неё самой.
Возле стены приюта можно было увидеть фрау Тильду и сестру Маргарет; обе выглядели так, будто их фигуры вырезаны из камня. Тильда поддерживала пожилую женщину под руку, однако сама была почти мертвенно-бледной, словно кровь в её жилах внезапно перестала течь.
Маргарет, ещё недавно выглядевшая уверенной и стойкой, теперь с трудом сдерживала дрожь. Она и Тильда неотрывно следили за дорогой, над которой ещё висела пыль. Её губы едва шевелились, будто она читала молитву.
Глава 13. День матери
Спустя двое суток оказалось, что увезённые той ночью дети и старики бесследно исчезли: обратно не возвратился никто.
На третий день у ворот приюта остановилась старая карета скорой помощи: корпус у неё был проржавевший, а красный крест на боку местами облез. Из машины вышли двое санитаров в испачканных халатах, тяжело переставляя ноги в сапогах. Затем они вынесли троих пожилых людей — двух мужчин и женщину, которые уже не могли самостоятельно идти. Их положили на носилки и сразу же перенесли в коридор, где устроили у стены на худых тюфяках, ещё вчера принадлежавших детям, увезённым в ту страшную ночь.
Один из санитаров, отряхнув с белого халата пыль и въевшуюся дорожную грязь, устало усмехнулся и бросил с равнодушием:
— С этими всё ясно: они уже почти при смерти. Совсем не в себе, рассудок потеряли. Вот и отправили их к вам. Протянут ещё день-другой, а потом сами передохнут.
Не дожидаясь ответа, они вскочили в автомашину и умчались прочь.
Зоя приблизилась к пожилым людям и сразу ощутила, насколько они слабы: старики не реагировали на её присутствие, не поворачивали голов и уже не находили в себе сил откликнуться даже на голос. Их дыхание было тяжёлым, с хрипом, и каждый новый вдох, казалось, давался им с мучительным усилием. Она аккуратно поправила под их иссохшими телами тощие тюфяки, поднесла воды, после чего присела рядом с головой старой женщины и заботливо убрала с её лица край изношенного платка, съехавшего на глаза.
— Вы дома, — произнесла Зоя с заботой, стараясь вложить в этот голос как можно больше тепла. — Здесь вам больше ничего не угрожает.
Старуха с усилием приподняла тусклые, почти бесцветные глаза, словно не веря услышанному, и кряхтя задала вопрос:
— Кто ты?
— Меня зовут Зоя, — сказала она.
Старуха переваривала услышанное. Через короткое время она, словно вслушиваясь в далёкое эхо былых воспоминаний, сказала:
— Зоя… — Это имя сорвалось с губ с горечью, но в нём всё ещё звучала нежность. Она прикрыла глаза, будто возвращаясь в прошлое. — Хорошее имя. Так звали и мою внучку… А в прошлом году она погибла, когда в доме прогремел взрыв.
Зоя, похоже, догадалась, о каком доме шла речь: вероятнее всего, это было то самое здание, из-под развалин которого когда-то извлекли маленькую Гретту. И теперь под этими же каменными завалами, как выяснилось, прервалась жизнь ещё одного ребёнка. Под сильным впечатлением она поднялась и отыскала санитара Ковальского, чтобы обратиться к нему с просьбой — перевести стариков из продуваемого коридора, где их постоянно задевали спешащие мимо сёстры, в общую палату. Ковальский выслушал её молча, коротко кивнул и сразу же взялся выполнять просьбу.
Зоя тем временем направилась к часовне — не затем, чтобы молиться, нет, — там, под старой половицей у алтаря, она прятала самое ценное для себя — тетрадь, внешне обыкновенную, но по сути настоящую книгу памяти. В ней она записывала истории всех, кто хотя бы ненадолго оказывался в приюте святого Стефана: детей, стариков, младенцев — тех, у кого не было ни имени, ни прошлого, ни будущего, а единственным свидетельством их пребывания здесь оставалась дата прихода.
В той тетради существовала и отдельная строка — «убытие». Зоя рядом с ней отмечала, по какой причине каждый человек покинул приют. Одних увозили родные, других — больничная повозка, кто-то уходил ещё до рассвета, не дожив до утра, а иные, как те дети и старики, увезённые в ту ночь, пропадали без следа, словно растворяясь в воздухе.
О существовании тайника были осведомлены лишь двое: Зоя и сестра Маргарет. При этом Маргарет никогда не пыталась выяснить, что именно там спрятано, и своим молением она словно сама подтверждала верность данному ей доверию. Особенно это ощутилось в один из вечеров, когда Зоя возвратилась из часовни с уставшим взглядом и измождённым видом. Тогда сестра Маргарет встретилась с ней глазами и едва заметно кивнула. В этом простом движении соединились сочувствие, понимание и обещание хранить её секрет до конца.
Зоя с тех пор держалась за одну непоколебимую мысль: даже если с ней что-нибудь случится, тетрадь останется цела и невредима. Она была уверена, что Маргарет не позволит этому произойти.
Вчера Зоя впервые дополнила список новой строкой, сделанной её аккуратным, хотя и заметно дрожащим от напряжения почерком: «Давид Леви. 9 лет от роду. Прибыл в декабре 1941 года, выбыл — расстрелян в ночь облавы на приют, 16 мая 1942 года». Именно эту дату она добавила только сегодня.
До сегодняшнего дня ей никак не удавалось решиться и взяться за перо. Но стоило ей попытаться добавить в перечень ещё три имени — тех стариков, которых утром привезли в приют, — как она вдруг ощутила, что рука перестала слушаться. Пальцы будто утратили чувствительность и казались чужими. Так эти три имени и остались лишь в её памяти, не попав на бумагу.
На полях она вывела лишь короткую запись, едва справляясь с усталостью и нахлынувшей апатией: «19 мая 1942 года. Трое пожилых людей доставлены санитарами, их состояние крайне тяжёлое».
К тому времени, как двор погрузился в сумерки, к Зое подошла фрау Тильда. За целый день та совсем выдохлась: в одной руке у неё была швабра, а когда она попыталась выпрямиться, спина ответила сухим, жалобным хрустом.
— Зоя, я видела, как ты разговаривала с Карлом, — сказала она, заметно волнуясь. — Что он тебе сообщил? Есть ли новости о детях?
Зоя кивнула.
Часом раньше Карл действительно нашёл её и сообщил страшные вести. Он был не один: его сопровождал невысокий человек с залысиной, которая называется в простонародье «озеро в лесу», и постоянно влажным лбом — это был гестаповский писарь. Карл отвёл его в подворотню, подальше от чужих взглядов, и там тот, сперва путаясь в словах и сбиваясь, начал рассказ.
— У меня есть дочь, — сказал он, сжимая в руках шапку так неловко, будто пытался скрыть в её складках и страх, и стыд, и всё то, что не решался произнести. — Ей только двенадцать. И по ночам я не могу уснуть, всё думаю: а если бы подобное произошло и с ней? Как с теми детьми…
Он замолчал, будто сам испугался собственных слов, и стал нервно прикусывать нижнюю губу.
— Если всплывёт то, что я тут рассказал, меня поставят к стенке первым же, — произнёс он, и в голосе слышалась нервозность. — Я больше не выдержу, понимаете? Но всё же… пусть правду узнает хотя бы один человек.
Он ладонью вытер влажный лоб и выдал Карлу всё, что произошло с теми несчастными детьми.
Зоя глубоко вдохнула, будто перед нырком в ледяную воду, и, собрав остатки сил, наконец произнесла то, что больше не могла держать в себе.
— Их больше нет, — вырвалось у неё, и слова прозвучали надломленно. — Все дети погибли. Им всем сделали инъекции… Я не поняла точно, что именно им ввели, — фенол3 или что-то вроде того… Прямо в сердце… в сердце…
От собственных слов Зоя пошатнулась и вынуждена была вцепиться в край стола обеими руками с такой силой, что пальцы на мгновение побелели.
Фрау Тильда успела поймать Зою за руку, не позволив ей потерять равновесие. На самом деле она догадывалась об этом и раньше — не умом, а тем почти инстинктивным, пугающе точным знанием, которое возникает в человеке раньше любых слов. Однако услышать правду вслух, тем более в таких скупых и сухих выражениях, было всё равно что пережить это ещё раз. Она закрыла глаза, и по её телу прошла едва заметная дрожь.
Спустя короткую паузу, убедившись, что с Зоей всё в порядке, она выпустила её руку и спросила:
— А старики? Что с ними?
Зоя не сразу нашлась что сказать, и в её интонации проскользнула неловкая растерянность, будто она чувствовала себя виноватой и не знала, как это объяснить.
— Их отправили в неизвестном направлении куда-то на восток. К сожалению, Карл не смог больше ничего выяснить.
Сначала фрау Тильда ненадолго погрузилась в свои мысли. Затем она с неожиданной лаской положила свою шероховатую тёплую ладонь на голову Зои. От её руки исходил запах хлорки.
— Зоя, тебе пора возвращаться домой, — проговорила она с почти материнской лаской. — Ты ведь уже третьи сутки здесь. Родители, наверное, места себе не находят, да и сегодня, кстати, День матери.
Зоя посмотрела на фрау Тильду и сразу же задала вопрос:
— Скажите, а у вас есть дети?
Старуха опустила глаза вниз, и по её лицу прошла кривая усмешка — это была не улыбка счастья, а улыбка пережитой боли.
— Да, были двое сыновей, — сказала она. — Один из них погиб где-то под Верденом, в восемнадцатом году.
Она оборвала фразу, затем отвернулась и надолго задержала взгляд на окне, за которым над Кёльном начинали сгущаться сумерки.
— Что касается второго… — произнесла она, глубоко втянув воздух. — Теперь он ходит в чёрной форме СС4, и каждый раз, когда наши взгляды пересекаются, он сразу же уводит взгляд в сторону, как будто я ему не мать вовсе.
Фрау Тильда уже собиралась выйти и потянулась к дверной ручке, но в последний момент передумала. Она не стала поворачиваться, лишь сказала:
— Зоя, ты могла бы уйти навсегда из приюта после той ночи. Никто бы и слова тебе не сказал.
Зоя устроилась на табурете и внимательно разглядывала мишку Теодора, бережно сжимая его в ладонях.
— Я это понимаю, — прозвучал её едва различимый ответ, при этом она не подняла головы.
Фрау Тильда ненадолго задумалась, будто подбирая слова для непростого разговора, и затем произнесла:
— Почему ты всё же решила не уходить после всего, что здесь случилось?
В комнате воцарилось безмолвие, которое, казалось, только усиливало напряжение. За стеной слышалось ровное дыхание одного из стариков, недавно привезённых сюда, а над столом лампа сипло потрескивала, бросая неровный свет. Зоя не могла отвести взгляд от мишки с оторванным ухом — от того места, где когда-то в последний раз сомкнулись пальцы Давида, сжавшие потёртый плюш.
— Если бы тогда я всё же ушла… — произнесла она спустя паузу, и в её голосе послышалась мягкость, — что бы я потом сказала себе, когда снова и снова возвращалась мыслями к той ночи?
— Фрау Тильда, я не считаю себя героиней, — ответила она, и в её голосе чувствовалась непреклонность, которую не могли ослабить даже воспоминания. — В тот день я оказалась не в силах что-либо изменить. Я не сумела вмешаться, но и не отвела взгляд. Я смотрела, стараясь сохранить в памяти каждое мгновение тех страшных событий.
— Я хотела, чтобы та ночь вошла в меня навсегда — под кожу, в плоть, в самую глубину памяти. Чтобы я пронесла это через всю жизнь, не позволив ни одному дню стереть увиденное. А те, кто опускал шторы и делал вид, что ничего не слышит… — На её губах появилась горькая усмешка. — Они закрыли не только глаза. Они намеренно заткнули уши, заперли двери, захлопнули окна и убедили себя, будто мир за стенами их домов не существует. Будто всё это происходит где-то в стороне. Не с ними и их не касается.
Она подняла голову, и в её взгляде, несмотря на красноту от слёз и изнурённые бессонницей глаза, всё ещё жила упорная, почти наивная уверенность в том, что она сумеет не сломаться.
— Я не собираюсь превращаться в одну из них, — сказала она решительно.
Фрау Тильда взглянула на Зою с теплотой, сочувствием и явной поддержкой.
— Ладно, — сказала она. — Можешь оставаться, если хочешь. Но учти: чем больше времени ты проведёшь здесь, тем сложнее тебе будет уйти отсюда позже.
— Да, знаю, — ровно сказала Зоя; в её голосе не слышалось сомнений.
Фрау Тильда больше не произнесла ни слова и, аккуратно прикрыв за собой дверь, удалилась из комнаты.
Зоя следом направилась к выходу и остановилась у двери, всё никак не решаясь выйти. Затем она провела рукой по голове мишки, коснулась места, где раньше было ухо, выпрямилась, привела в порядок платье и вышла сначала в коридор, а потом на улицу, во двор.
Снаружи её встретил вечерний Кёльн: воздух был наполнен дымом из труб и едва слышным стрекотом сверчков в садовых ветвях. Теодор, ещё недавно лежавший в кармане её пальто, теперь перекочевал на руки. Зоя прижала его к груди сильнее. В старом плюше всё ещё чувствовалось тепло рук Давида.
Глава 14. Возвращение
Зоя не появлялась дома уже три дня. После той ужасной ночи она всё время оставалась в приюте: принимала новых людей, помогала им освоиться, ночами ненадолго проваливалась в тревожный сон на жёсткой лавке в кладовке и почти ничего не ела. Родители ждали её дома, однако тогда она не могла уйти.
Только сегодня, услышав от фрау Тильды, что мать, должно быть, уже сильно тревожится и не может найти себе покоя, Зоя наконец решила пойти домой.
Она шла по улице почти на пределе сил: от усталости она шаталась, а ноги ныли так, будто они вот-вот откажут. Подошвы на обуви стёрлись до тонкого, почти бумажного слоя. И лишь когда до неё донёсся знакомый запах нагретой печи — той самой, старой, вечно дымящей, которая начинала чадить, стоило забыть прикрыть заслонку, — она поняла, что дом уже совсем близко.
Едва переступив порог дома, она почувствовала запах картофельного супа, который был ей хорошо знаком с самого детства. Правда, сейчас его приготовили на скорую руку: из одной картофелины, без мяса, зато так, чтобы хватило не только на большую кастрюлю, но и осталось на следующий день.
Из кухни доносились размеренные звуки работы киянки: отец возился с табуреткой, у которой сломалась ножка. Он то и дело что-то подкручивал, прибивал и подправлял, потому что в их доме на покупку новой вещи денег не было.
У окна, в кресле, сидела София — мать семейства, погружённая в вязание. В комнате был полумрак, а свет из коридора, пробивавшийся через приоткрытую дверь, лишь чуть обозначал очертания мебели и фигуру женщины. Её руки работали уверенно и размеренно: спицы мелькали одна за другой, создавая короткие серебристые отблески.
В клубке у неё была серая грубоватая шерсть — последний моток, добытый ещё до войны в обмен у соседки. София обращалась с ним очень осторожно, будто ценность имел каждый оборванный сантиметр нити, и потому не позволяла себе ни одного лишнего движения.
Погружённая в мысли, она вязала носки для отца, для Зои и для себя — как будто ими можно было хоть немного защитить родных от зимней стужи. Тёплая обувь в их доме давно превратилась в недосягаемую роскошь, поэтому каждый стежок был ещё одним небольшим выигрышем у суровой поры, всё глубже врывавшейся в их нищую, лишённую всяческих человеческих благ жизнь.
— Я дома… — произнесла Зоя, переступая через порог и снимая обувь, которая успела натереть ей ноги до мозолей. — Мам, пап, простите, что вам пришлось так переживать из-за меня.
Услышав голос дочери, мать резко вскинула взгляд и отложила вязание. Затем она поднялась, шагнула к ней и обняла так крепко, словно боялась, что, если хоть на секунду ослабить руки, дочь снова исчезнет.
— Доченька, Зоя, где ты пропадала? — В её голосе слышались и упрёк, и сильное облегчение. — Мы уже не знали, что и думать, места себе не находили.
— Мама, в приюте за эти дни оказалось столько дел, что я просто не смогла выбраться раньше, — сказала Зоя, не отстраняясь от её рук.
— Слава богу, ты вернулась живая и здоровая. Больше не заставляй нас так волноваться. Ты ведь сама видишь, что творится на улицах: евреев хватают средь бела дня без всякой веской причины, — сказала мать и, уловив запах сбежавшего супа с кухни, торопливо направилась к плите.
Отец Исаак, завершив дела на кухне, появился в дверном проёме, на ходу вытирая ладони грубой тряпкой. Затем он оказался перед Зоей и некоторое время молча разглядывал её. В его взгляде не было ни укора, ни жёсткости — лишь глубокое беспокойство, какое бывает только между очень близкими людьми, когда любые слова уже не нужны и за них говорит само сердце.
— Ты успела поесть? — поинтересовался он, бросив взгляд на её заметно похудевшие руки.
— Да… в приюте я немного поела, — ответила Зоя, неловко одёргивая подвернувшийся рукав платья.
Он немного наклонил голову, словно услышанного ему хватило, хотя по выражению лица становилось ясно: сказанное его не устроило. После короткой паузы он приблизился ещё на один шаг, а затем опустил на её плечо крупную, сильную ладонь, огрубевшую от труда, но при этом тёплую и на удивление нежную.
— Мне кажется, ты сильно похудела, дочь, — сказал он, не сводя с неё глаз. — И прежняя улыбка куда-то пропала. Когда ты не улыбаешься, дом словно теряет свой уют и становится чужим. Ты ведь понимаешь это?
Зоя на секунду коснулась щекой его руки, надеясь снова почувствовать в ней то старое, привычное тепло, которое когда-то её успокаивало.
— Со мной всё в порядке, папа, — произнесла она вполголоса. — Просто я сильно вымоталась.
Он медлил, не убирая руку, боясь, что любое резкое движение могло окончательно разорвать хрупкую связь между ними.
— Возможно, — ответил он. — Но ты выглядишь совсем не так, как обычно. Скажи мне честно: у тебя что-то произошло?
Зоя крепче сомкнула губы.
— Не сейчас, папа, — произнесла она после небольшой паузы. — Пожалуйста, не сейчас.
Отец тяжело вздохнул, сжал ей плечо — бережно, почти виновато, — и лишь потом убрал руку.
— Ладно, иди сначала вымой руки и садись ужинать. Мать совсем измучилась, уже третьи сутки изводится.