Виктор Добрынин Младенец из концлагеря

Глава 7. Гретта и её голоса

Зоя опёрлась о стену и пыталась осмыслить то, что только что услышала. Тогда она ещё не представляла, что годы спустя, когда война уже останется позади, из обрывков документов и поздних свидетельств выживших всплывёт страшная правда: герр Штайнер с самого начала скрывал у себя дома еврейскую семью. Именно это и стало причиной его ареста. Его сначала подвергнут жестоким допросам в подвалах гестапо на Аппельхофплац, а затем отправят в концлагерь. И там, в печах крематориев, он превратится в прах вместе с теми, кого пытался спасти и кого так долго прятал от смерти.

Но всё это случится позже. Сейчас же Зоя снова и снова прокручивала в памяти события прошедшего дня. Тишина вокруг сгустилась до звона в ушах, и в этой тишине отдалённый оклик сестры Маргарет прозвучал как спасительная нить. Зоя двинулась туда, откуда доносился голос.

— Зоя, это ты? Пожалуйста, подойди, мне нужна твоя помощь.

В проёме кладовой стояла сестра Маргарет — пожилая, полная женщина с крупными ладонями, способными и бережно поднять младенца, и крепко удержать шприц, и без единого колебания донести ведро с кипятком. Косынка, как всегда, съехала ей на затылок, а на щеке темнело пятно сажи — похоже, снова возилась у печи.

Зоя увидела на щеке сестры след копоти и невольно всмотрелась в её лицо, исчерченное морщинами. В тот же момент перед ней с прежней отчётливостью вспыхнула та ночь, которую она помнила уже три года и не могла вычеркнуть из памяти.

Ей было всего пятнадцать лет. После бессонной ночи и изнурительной смены она присела на стул возле входа в женский блок и, окончательно обессилев, уснула на посту. Очнувшись, она уже оказалась снаружи, на грязной земле, а её голова лежала на коленях сестры Маргарет. Вверху нависало чёрное небо, а воздух был пропитан дымом и гарью.

Маргарет, испачканная сажей и в разорванном платье, торопливо прикоснулась дрожащими пальцами к лицу Зои.

— Слава пресвятой деве Марии, ты пришла в себя, — с явным облегчением сказала она. — Я уже решила, что ты умерла.

В её голосе слышалась уверенность, однако дрожь в пальцах выдавала, насколько сильно она испугалась.

Зоя попыталась приподняться, но Маргарет сразу же остановила её:

— Лежи, лежи, девочка моя. Восстанавливай силы.

— Я и не заметила, как уснула… — протянула Зоя.

— Что ты! Жива — и слава Богу. Постояльцы тоже целы. А вещи — дело наживное. Ступай в комнату сторожа, отдохни. И запомни: на дежурстве больше не дремать.

Сказав это, Маргарет стряхнула с передника сажу, одёрнула разорванный рукав и, словно ничего не произошло, добавила:

— Я ведь давно говорила, что с проводкой у нас беда. Вот и доигрались, лодыри. Ещё повезло, что огонь добрался только до матрасов, а не охватил всё здание.

С той поры Маргарет всё чаще ворчала именно на Зою, больше, чем на остальных. Стоило ей увидеть, что девушка почти не притронулась к еде, как следовало сухое замечание: «Опять нормально не поела». Если же Зоя оказывалась у раскрытого окна без пальто, Маргарет недовольно хмурилась: «И зачем ты без пальто у сквозняка стоишь?» А заметив в её глазах усталость, с раздражением добавляла: «Опять на ходу засыпаешь…»

Но в её ворчании не звучало ни капли упрёка — лишь забота, которую она просто не умела выражать иначе. И Зоя, вслушиваясь в её слова, вдруг с особой ясностью ощутила: Маргарет не только однажды спасла ей жизнь — и сейчас, спустя годы, продолжала бережно оберегать её, как оберегают то, что стало частью собственной души. В обществе сестры Маргарет не требовалось говорить ничего лишнего: даже простое присутствие рядом с ней ощущалось как проявление чуткости и заботы, куда более выразительное, чем самые тёплые признания.

Зоя очнулась от своих мыслей, когда спрятанный за пазухой цветок уколол её кожу стеблем. Сделав шаг вперёд, она вынула розу — белую, ту самую, что утром приобрела в лавке герра Шахта. За время дороги лепестки чуть примялись, однако цветок всё ещё выглядел свежим.

— Это вам, сестра — ласково произнесла Зоя.

Маргарет вытерла ладони о передник и осторожно приняла розу, будто перед ней была не обычная веточка, а редкая драгоценность, которую легко повредить неосторожным движением. Она долго рассматривала белые лепестки, не в силах сразу поверить, что такой скромный и почти невероятный знак внимания адресован именно ей. Старая служка, от которой всегда пахло хлоркой и мылом, в этот момент казалась растерянной и неловкой.

Она налила в треснувшую рюмку из-под шнапса воды из кувшина и поставила туда розу. Несмотря на повреждённое основание стекла, цветок удержался ровно, а один белый лепесток чуть заметно дрогнул от гулявшего по комнате сквозняка.

— Спасибо, Зоя, — сказала она, любуясь, как свет ложится на лепестки. — Наверное, отнесу её в часовню: там она сохранится лучше. Сейчас такие прекрасные розы попадаются нечасто. И кто может сказать, удастся ли мне ещё когда-нибудь получить цветы в этой жизни.

Она перевела взгляд с розы на Зою, словно только что очнулась от своих мыслей, и спокойно сказала уже обычным тоном:

— Да, Зоя, мне нужна твоя помощь. Иди на кухню, пора разливать суп, пока он не остыл.

Зоя направилась в столовую, и почти сразу в дверях показался Карл — смотритель приюта, высокий сухощавый старик с потускневшими глазами и привычным влажным пятном на воротнике. Он едва заметно кивнул ей и буркнул, что суп опять вышел чересчур жидким. После этого Карл не стал задерживаться и ушёл к себе, целиком погружённый в собственные мрачные размышления.

Зоя посмотрела ему вслед и вошла в столовую.

В помещении было сумрачно: свет почти не пробивался сквозь два окна, выходившие во внутренний двор, потому что стёкла давно покрылись грязной мутной плёнкой. Лишь узкая бледная дорожка на полу напоминала, что снаружи ещё день. У стен тянулись восемь длинных столов, рядом с каждым стояли простые грубые скамьи. На столах уже ожидали глиняные миски — их, должно быть, заранее разложила сестра Маргарет или кто-то из служек. И над всем этим висел застоявшийся человеческий запах, въевшийся в штукатурку и вещи так прочно, что Зое не удавалось привыкнуть к нему все эти годы.

В дальнем углу, у стены, сидел маленький человек, словно вырезанный из камня. Зоя сразу догадалась, кто это. Она подошла ближе, но затем остановилась, не решаясь перейти ту тонкую грань, которая отделяла её привычную реальность от мира, в котором теперь оказался этот крошечный человек.

Это была Гретта. Она выглядела совсем юной — ей было лишь одиннадцать, — однако во взгляде угадывалась глубокая, не по годам взрослая печаль. Такое выражение нередко появляется у детей, которые слишком рано оказываются лицом к лицу со смертью.

И всё же её жизнь не всегда была такой. До того страшного дня, когда рухнул дом и отец прикрыл её собой, Гретта жила как обычный ребёнок: носилась по двору, озорно дразнила местных мальчишек, клянчила отца раскачивать её на качелях и, как многие дети, больше всего обожала мороженое.

Она и мысли допустить не могла, что спустя всего несколько часов её накроет взрывная волна, а отец исчезнет из её жизни навсегда. Дом, который в одно мгновение рассыпался в обломки и заволок всё густым облаком пыли, комиссия по чрезвычайным происшествиям позже оформила как обычный «несчастный случай». В бумагах всё выглядело сухо и обыденно: просчёты при кладке, нехватка цемента, халатность строителей — привычный перечень объяснений, которым нередко прикрывают подобные катастрофы. Так трагедия, стёршая их жилище с лица земли, свелась лишь к формальному отчёту, призванному не столько прояснить случившееся, сколько скрыть истинную причину.

Но горожане отлично осознавали: все отчёты комиссии были сплошной ложью.

Взрыв этого дома был не случайностью и не следствием чьей-то халатности — его уничтожили намеренно, с продуманной и беспощадной жестокостью. По слухам, заряд туда подложили несколько человек в коричневых рубашках СА2, действовавших при молчаливом согласии местных властей. Поговаривали и о том, что дом им мог указать кто-то из соседей. Это был не просто акт устрашения — это был расчёт, точный и безжалостный: уничтожить разом всех евреев в одном подъезде, не пощадив даже детей.

Гретта так и не смогла понять, что именно вызвало взрыв. В памяти у неё навсегда осталась только эта страшная секунда: оглушительный грохот, после которого ещё долго звенело в ушах, и отчаянный голос отца, который в самый последний миг успел прикрыть её собой.

Она почти три дня не шевелилась, придавленная его телом. Вначале от него ещё исходило последнее тепло живого человека, но постепенно его вытеснял холод — медленный, беспощадный, будто пришедший из самой преисподней. Сначала Гретта чувствовала лишь привычный запах отца: одеколон, папиросный дым, знакомый до боли и навсегда впитавшийся в его пиджак. Однако с каждым часом этот запах слабел, уступая место сырой, гнилостной затхлости, похожей на дыхание могилы. Гретта не представляла, как выглядит смерть, но всё равно понимала: отец больше никогда не откроет глаз.

Вокруг стояла непроглядная тьма, а завал полностью отрезал любые шансы докричаться до людей. Она даже не звала на помощь, понимая, что это бесполезно. Оставалось лишь вслушиваться в возню рядом: крысы, учуяв запах разлагающегося тела, спешно шуршали, скребли лапками и пронзительно пищали, стремясь добраться до своей добычи.

Когда спасатели разобрали то, что осталось от дома, и вынесли её наружу, слёз у неё уже не было — словно они остались под обломками вместе с тем временем, которое навсегда разделило её детство на до и после. После этого изменилось и её речь: фразы начали путаться, застревать в горле, и у неё появилось заикание.

Но самым тревожным оказалось совсем иное. Сёстры довольно скоро стали замечать, что Гретта ведёт разговоры с невидимым собеседником и будто улавливает шёпот, доступный лишь ей одной. Иногда она даже отвечала этим голосам вслух, и тогда другие дети, не зная, что вызывает больше страха — её молчание или эти странные беседы, — начинали сторониться её и держались на расстоянии. Сёстры объясняли это пережитой травмой: подобное, говорили они, может пройти со временем, а может остаться надолго. Однако дни проходили, а облегчение так и не наступало.

Почти все отдалились от Гретты, и рядом с ней осталась лишь Зоя. Она не принимала эти голоса всерьёз, однако понимала: для самой Гретты они существовали так же явно, как сероватый свет, проникавший через стекло. Спорить с ней означало бы лишь сильнее задеть то, что и без того было уже изранено.

Зоя подошла к ней почти вплотную и негромко окликнула:

— Гретта… Суп совсем остынет.

Девочка никак не отреагировала на оклик и даже не повернулась. Казалось, всё её внимание было приковано к чему-то, что слышала только она сама. Когда Гретта всё же заговорила, в её словах уже не чувствовалось ни детского тепла, ни живой интонации — голос звучал глухо, безжизненно и почти одинаково на каждой фразе.

— Они не дают мне есть, — сказала Гретта. — Всё время говорят… говорят и говорят.

Зоя наклонилась ближе, стараясь поймать каждое слово.

— Кто, солнышко? Кто тебе мешает кушать?

Гретта обернулась и встретилась взглядом с Зоей.

— С-с-солдаты, — выговорила она с трудом.

На лице девочки взгляд сразу приковывали светлые, почти бесцветные глаза: белёсая радужка и крошечные тёмные зрачки, которые удивительно ярко выделялись на её бледном, будто лишённом выражения лице. Зоя непроизвольно дёрнулась, заметив этот странный, почти призрачный взгляд.

— Их слишком много, и каждый твердит об одном: наше время ещё придёт. — сказала Гретта почти шёпотом.

— Я не понимаю тебя, солнышко, какое время? — растерянно уточнила Зоя.

Девочка ненадолго умолкла, словно опасалась сказать что-то неуместное, а затем едва слышно произнесла:

— Время… когда их с-с-снова позовут.

Она приблизилась вплотную, почти касаясь губами Зоиного уха, и заговорила торопливо:

— Тётя Зоя, они так и не ушли. Я это чувствую: они где-то рядом. Как только дом стихает, я снова слышу их голоса. Иногда кажется, будто они шепчутся прямо в стенах, под досками пола, в трубах, когда по ним бежит вода. Они лежат в земле и только и ждут момента, чтобы вернуться назад.

Зоя ощутила неприятный озноб, пробежавший по затылку. Она ничего не сказала, лишь поставила перед девочкой тарелку с супом и аккуратно расправила на её коленях юбку.

— Давай поешь, крошка, — произнесла она негромко. — Пока суп совсем не остыл.

Гретта без возражений взяла ложку, зачерпнула суп и поднесла ко рту. Она ела удивительно спокойно, словно не ей только что пришлось переводить голоса с того света. Зоя на секунду задержала ладонь на её волосах, после чего продолжила обход дальше.

Глава 8. Давид. Мальчик, который видел всё

У окна в дальнем конце столовой разместился Давид. Он опустил руки на стол и устремил вперёд напряжённый, неотрывный взгляд; казалось, его глаза из-за сильного внутреннего усилия будто выступали из глазниц.

Создавалось впечатление, что в нём осталась лишь одна оболочка: тело было здесь, а душа, быть может, уже ушла туда, откуда не возвращаются, оставив после себя лишь бесконечную, тупую боль. Он не откликался ни на обращение, ни на яркий свет, ни на осторожное прикосновение. Под его рукой был зажат мишка Теодор — старый, выцветший, с оборванным ухом. Уже трудно было назвать его просто игрушкой: медвежонок словно сросся с ребёнком и стал частью его самого, почти как лишний палец или продолжение ладони. Стоило бы его отнять — и возникло бы ощущение, будто у мальчика забирают не игрушку, а часть руки.

Достаточно было лишь увидеть мальчика, чтобы у Зои каждый раз по коже пробегал нервный озноб.

Она хорошо помнила тот день, когда его привели. На дворе стоял декабрь сорок первого года. С неба падала то ли морось, то ли мокрый снег — серый, сырой, неприятный, липнущий к одежде и коже. Старуха с жёлтыми, почти больными глазами вела мальчика за руку; глаза были настолько жёлтыми, что Зое на секунду показалось: неужели это уже последняя стадия желтухи?

Он не плакал, не вырывался, не оглядывался назад. Шёл покорно, точно был не живым ребёнком, а ветхой тряпичной куклой, которую несут куда вздумается чужие руки. Потом вдруг остановился и уставился прямо перед собой. В его взгляде не было ни страха, ни надежды — лишь такая глубокая усталость, какую и во взрослом человеке встретишь нечасто, а в девятилетнем ребёнке — и подавно.

— После всего, что ему пришлось вынести, я просто не могла оставить его там, — сказала старуха, остановившаяся с ним у дверей приюта, нервно теребя край платка.

Зоя хорошо помнила, как отвела Давида к сёстрам, а затем поспешила назад. У двери она снова заметила старуху: та по-прежнему стояла на месте, будто никак не решалась уйти. Наконец пожилая женщина заговорила — сбивчиво, скоро, скомкано, будто слова ей давались нелегко.

Родители Давида были евреями. Его отец работал доктором и считал своим долгом лечить каждого, кто нуждался в помощи, не делая исключений даже для немцев. Мать посвящала себя детям: она обучала их танцам и вместе с ними готовила праздничные выступления. Они не скрывались и не пытались покинуть дом, потому что надеялись, что их человечность убережёт их от беды. Но эта вера оказалась роковой ошибкой.

В ноябре 1941 года гестапо устроило шумное показательное заявление о якобы раскрытом «еврейском заговоре». По версии нацистских властей, речь шла о подпольной организации, которая будто бы готовила свержение правительства и покушение на Гитлера. Однако за этой пропагандистской постановкой скрывался заранее подготовленный обман: следствие было сфабриковано от начала до конца. Действуя по доносу информатора, полиция задерживала всех, чьи фамилии уже были внесены в списки «ненадёжных».

К этому делу родители Давида не были причастны. Их фамилия попала в список по ошибке — из-за неаккуратности и безразличия, которые в итоге привели к гибели всей семьи.

И вот — этот список уже оказался у кого-то в руках. А в дверь неустанно продолжают стучать.

Давид проснулся от оглушительного удара, разнёсшегося по всему дому, будто что-то чудовищное пыталось ворваться внутрь. За стенами квартиры уже звучали незнакомые голоса, а в дверь продолжали колотить грубо и с явным нетерпением. Не теряя времени, мать затолкала его в шкаф и плотно закрыла дверцу.

— Сиди тихо, любовь моя, — шепнула она, быстро поцеловав его в лоб. — Что бы ни произошло, не покидай шкаф. Ты меня понял? Не выходи.

И, наклонившись к нему ещё ближе, она едва слышно добавила:

— Если станет совсем страшно, обними Теодора, он тебя защитит.

В руки мальчику она аккуратно вложила плюшевого медвежонка, а его пальцы тут же обхватили мягкую, слегка поношенную игрушку.

Внутри шкафа висел терпкий запах старого кожаного пальто отца. Давид уткнулся в него лицом, словно в последнюю хрупкую защиту от беды, которая уже стояла совсем близко.

Он сидел и трясся всем телом, упёршись спиной в деревянную стенку шкафа, и с растущим ужасом чувствовал, как штаны под ним становятся влажными. Теодор, прижатый к его груди, тоже дрожал — будто разделял с ним этот безмолвный, животный страх.

Сквозь узкую щель в дверце шкафа ему открывалась вся картина. Сначала в дом ворвались с такой силой, что дверь выбило сразу. Затем мать схватили за волосы и резко оттащили в сторону. Отец к тому времени почти не сопротивлялся, но его всё равно продолжали бить прикладами, пока он едва держался на ногах. После этого один из солдат поднял голову, посмотрел на люстру и без слов подал знак.

На шею отцу, который ещё оставался жив, накинули верёвку. Двое гестаповцев схватились за концы и резко подняли их вверх, отчего его тело оторвалось от земли. Он начал задыхаться, пытаясь руками ослабить петлю на горле, но те, кто держал верёвку, только усилили натяжение. После минутного сопротивления всё было кончено. Тело отца несколько раз резко дёрнулось в предсмертных конвульсиях, потом сделало ещё одно слабое движение и вскоре обмякло, раскачиваясь в воздухе из стороны в сторону. С ног одна за другой слетели тапочки: сначала с одной, потом с другой.

Мать только вскрикнула — один раз, резко и приглушённо. Ей тут же нанесли удар коленом в живот, грубо вставили кляп, после чего чья-то жёсткая, безжалостная рука вцепилась в волосы, дёрнула вниз и потащила её прочь из комнаты.

Затем всё резко прекратилось. Дверь с оглушительным ударом захлопнулась, за окном взревел мотор, и весь дом погрузился в гнетущую, зловещую тишину.

На рассвете Давид так и не покинул шкаф и всё это время держал медвежонка у себя на груди, будто в этой игрушке ещё сохранялся слабый оберег от ночного кошмара.

За стеной соседка не закрывала глаза до самого утра: она вслушивалась в каждый стук, в каждый шорох, в глухие звуки, доносившиеся из соседней квартиры. Когда там наконец всё умолкло, она ещё долго не решалась пошевелиться, словно ужас превратил её в каменную статую. Лишь ближе к полудню она поднялась, накинула халат, вышла на лестничную площадку и осторожно приоткрыла дверь напротив. Та оказалась незапертой.

В квартире стоял тошнотворный, удушливый смрад — такой поднимается у задней стены скотобойни, где к исходу долгого дня сваливают отбросы и оставляют их гнить до утра.

В центре комнаты под люстрой висел отец, его тело чуть раскачивалось из стороны в сторону. Лицо сильно потемнело и стало почти неузнаваемым, а один глаз выпучился наружу из-за тугой петли на шее. Одна тапочка слетела с ноги и осталась под ним, а вторая откинулась в сторону, задрав носок вверх. По полу валялись осколки посуды, опрокинутые стулья, часть ящиков комода была выдвинута, а остальные перевёрнуты.

Старуха прикрыла рот рукой, чтобы не вскрикнуть от ужаса. Затем она шагнула в детскую, стараясь не наступить на тёмное пятно, растекавшееся по полу.

В комнате, куда она вошла, царила зловещая тишина.

У стены стоял шкаф с чуть приоткрытой дверцей, из которой виднелась только узкая полоска. Старуха осторожно отворила её и заглянула внутрь. На ворохе смятой одежды, сжавшись в маленький комочек, сидел Давид. Он не шевелился и смотрел в одну точку, словно часть его самого навсегда осталась там, за дверью, рядом с отцом и матерью. Двигались только пальцы: они снова и снова теребили ухо плюшевого мишки, будто старались распутать узел, который уже нельзя развязать.