Вигго Кассрок Морак

— Какая к черту разница, что несет этот ебаный мультик в моей башке? Тебе твой диплом не поможет, Вера. Забудь про свою психиатрию. Сейчас ты — просто тело.

Опускаю руку и снова впиваюсь в нее глазами, думаю: а что, если просто убить ее? Без предисловий. Взять вон то тяжелое полено у камина и забить. Или задавить руками. Раз — и темнота. И вся эта затянувшаяся ментальная мастурбация разом прекратится. Если у меня что-то заклинило и я не могу сделать с ней то, о чем смаковал долбаных три года, то банальная ликвидация — лучший выход. Хоть заткну эту вечную рефлексию.

Вижу ее насквозь, как прямо сейчас лихорадочно перебирает клинические кейсы. Ищет нужный триггер, код, штрихкод, чтобы взломать меня и приручить. Как же это предсказуемо и скучно.

Прикажи я ей раздеться — она разденется. Знаю это наверняка. И от этого тошнит еще сильнее. Бес исходит на говно в ожидании дикой, визгливой паники, ждет, что я спровоцирую ее на истерику, на слезы. Это нетрудно: если устоит от слов, то вот от пары оплеух такие нежные жопы рушатся вмиг; не поможет — то удар лбом об стену точно обломает гордыню и веру в неприкосновенность. Только я не хочу. Не могу, блять. Сука. Может, просто плеснуть бензина на пол и выжечь этот чертов дом вместе со мной и этой сукой прямо сейчас?

— Мне нужно попить, — говорит, выдергивая меня из мыслей.

Фокусирую взгляд. Ее лицу медленно возвращается живой, розоватый оттенок.

— Как зовут вашего друга, Алексей? — добавляет, дрожа на краю кресла.

Выгибаю брови в удивлении. Все-таки вытащила свой стетоскоп. Решила до конца гнуть линию доктора. Ну давай, поиграй со мной, Вера. Хуй с ним, почему бы и нет? Раз уж мы здесь застряли.

— Морак, — бросаю с паром в ледяной воздух комнаты.

Бес заходится в издевательском кашле: «Она назвала меня другом, пиздюк! Слышал? Мы с тобой кореша!»

— Мы оба понимаем, что живой я отсюда не уйду, — продолжает, делая короткие паузы, глядя мне в переносицу. — Почему бы просто не поговорить? Я понимаю, что вы подкованы в психиатрии и психологии не меньше меня.

Запинается, судорожно сглатывает застрявший в горле ком. Мелкий, едва заметный озноб в ее теле переходит в крупную, сбивающую речь дрожь. Ступор отпускает. На подходе стадия агрессии или мольбы.

— Но читать книги и применять это на практике — разные вещи, Алексей.

— Да говно вопрос, я только за! — закидываю ногу на ногу. — Давай, размажь меня своей классической херней. Спроси про маму с папой, про Морака, про первый сорванный стоп-кран. Кто там у нас дебютный номер и в каком году? Что я испытывал тогда, что гложет меня сейчас? Обязательно поинтересуйся, каково мне каждую секунду вкушать этот персональный, запертый изнутри ад. И как я, черт возьми, борюсь с растущей толерантностью. И обязательно резюмируй, что падаль, живущая в моей голове, — это защитный механизм психики, перенос ответственности за мои такие некрасивые поступки, ай-яй-яй. Давай! Мне до смерти хочется излить душу, Вера.

Рывком поднимаюсь, иду к холодильнику, выдергиваю из двери ледяной пластик с водой. Разворачиваюсь, швыряю ей за спину. Бутылка глухо мажет по обшивке. Она часто заморгала, но не шелохнулась. Устало рушусь на место.

— Расскажи мне лучше про свои чувства, Вера. Тебя колотит. Но я до последнего атома знаю, что происходит внутри твоей черепушки. Ты предсказуема. Хотя ладно, признаю — держишься неплохо. Во всяком случае, у меня на тебя пока не стоит. На это ведь и рассчитываешь, да? Психиатрический щит. Разочарую: он все равно встанет. Вопрос — у кого именно. У меня или у Беса. И поверь, то, что тебя здесь жестко выебут, — это самое невинное из того, что с тобой случится. Но ты ведь и сама это прекрасно догоняешь, Вера.

Затыкаюсь, наблюдая, как она медленно разворачивается корпусом и достает бутылку с водой. Скручивает крышку, делает короткий глоток. Чуть плещет ледяную воду в ладонь, мажет по лицу. Не проронив ни капли.

— Раздевайся, — выплевываю в тишину.

Склоняю голову набок, кривясь в ухмылке: «Ну давай, удиви меня. Покажи класс, всезнайка».

Повисает пауза. Уставилась перед собой.

— Хорошо, — голос звучит на удивление ровно. — Но кто это сказал? Я могу это узнать?

— Это я, — ухмыляюсь, смакуя ее замешательство. Вкрадчиво спрашиваю: — Так ты это видишь, Вера? Я, по-твоему, Степашка на корявой клешне тети Тани? Нас легко различить. Когда ты очнешься с больной головой и разорванной задницей — это будет он. Бес не просит.

Задерживает дыхание. Повисает пауза.

Произносит на выдохе едва слышным шелестом:

— Я понятия не имею, что мне сейчас сделать или сказать, чтобы этого не случилось. Существуют ли какие-то слова? Или... может, будет лучше, если он или вы просто сделаете все, что вам нужно, чтобы мне больше не пришлось над этим думать? Я просто не знаю... и... я просто... не могу сделать это, — безнадежно таращится на пластиковую бутылку.

От этой абсолютно нешаблонной, голой уязвимости весь мой садистский запал мгновенно испаряется. Внутри будто выключают рубильник.

«Что за хуйня?» — шипит Бес.

Умудряется обнулить нас двоих одним абзацем. У него тоже упал.

Молча поднимаюсь и шагаю к окну. Взгляд на часы — 20:30. Время ползет в этой залитой паузами комнате. Сворачиваю к камину, методично выстраиваю дрова. Чиркаю зажигалкой, по сухим щепкам веселится пламя. Вытаскиваю из поленницы самое массивное, убойное полено, взвешиваю его в руке, оборачиваюсь на Веронику. Изваяние. Сидит ровно в той же позе, гипнотизирует взглядом пластик с водой.

Швыряю дерево в разгорающийся очаг и говорю:

— Мне нравится, что ты честна, несмотря на то что имеешь навык пудрить мозги таким психам, как я. Но ключевая фраза тут «таким, как я» — я, в отличие от других, чувствую ложь кожей, не имея на то желания. Ты проявляешь интерес к Бесу, прекрасно зная, что он — моя шиза. Красивый ход. Психиатрия высшей пробы. Вот только тебя это все равно не спасет, Вера. Мы, вполне возможно, вообще все отсюда сегодня живыми не выберемся. Спроси лучше что-нибудь не из своего кейса. Или лучше расскажи о себе. Покажи мне свою изнанку. Я знаю, что она есть. Что-то в тебе есть, что принадлежит только тебе. Или ты принадлежишь этому. Расскажи про свою собственную тьму. Ты ведь в курсе, что она у тебя есть? В чем твой грех? Или, может, все гораздо проще, чем мне кажется? Может, изменяешь мужу с волосатым охранником на парковке клиники? Или дрочишь на кактус в пустом кабинете? Давай, облегчи душу, раз уж умудрилась кастрировать. Побуду твоим психологом. И самое главное, скажи: зачем ты села в машину? Я не верю, что ты купилась на мой треп.

Огонь разгорается, и я только сейчас чувствую, что тоже замерз.

Молчит. Дрожь совсем стихает. Продолжает смотреть на воду в руках, тихо, монотонно произносит:

— Я узнала вас сегодня. На приеме. Вашу спину. Крыловидные лопатки — правая сидит чуть выше левой, но деформированы обе. Редкая, но показательная деталь. Следствие частых детских травм. Чаще всего — жестокого обращения со стороны взрослых, — бутылка выскальзывает из ее руки, беззвучно падая в высокий ворс ковра. Медленно поднимает ее, продолжает: — Я видела вас на улице до этого, несколько раз. Только сейчас до меня дошло, что это, скорее всего, была слежка. — Снова пауза. — Вы правы, там, у клиники, я почувствовала угрозу. Но отмахнулась. Наверное, ежедневное общение с параноиками снизило во мне базовые инстинкты самосохранения. Приняла предчувствие за рабочую деформацию. Я отчетливо понимала, что это ловушка. И все равно открыла дверь. Вы требуете ответа, почему я так поступила? Я не знаю... не знаю.

Комната наполняется запахом сухого дерева с едва уловимой гарью. Тяга хорошая, несмотря на то что давно не прочищал дымоход.

Наблюдаю, как пламя робко охватывает тонкую растопку. Мелкие щепки скручиваются и вспыхивают яркими, веселыми человечками. Огонь еще совсем легкий, подвижный. Нерешительно тянется вверх, стремясь к массивным поленьям. Воздух начинает прогреваться. Раздаются первые отчетливые щелчки. Темный камень камина теряет глянец, а на стенах комнаты начинает набирать ритм плавный, размеренный танец.

Гипнотизирую камин и слушаю этот вкрадчивый, мягкий голос. Память уносит меня назад, в тишину ее кабинета, когда я спиной ловлю ее присутствие. Медленный, глубокий, едва уловимый выдох. Так вот оно что. Это было узнавание.

За все эти годы я проходил мимо нее от силы раз пять, не больше. Всегда в разной одежде. Но она видела только спину.

— Почему именно спина? — спрашиваю не шевелясь.

Открытое пламя смелеет с каждой секундой, начинает нещадно печь лицо. Кожа чешется от жара, но я упрямо сижу на месте. Перед глазами вырисовывается образ Полины. Тело которой горит в костре. Она — первая. Первая случайная жизнь, которую я забрал.

Осенняя лунная ночь. Днем праздновали мои проводы в армию. Я напился. Поля была обычной девчонкой, не обремененной моралью. Тоже из семьи военных. Трахались периодически, без обязательств, хотя я знал, что она хотела большего.

Мы возились за молодежной поляной, на берегу речки, в процессе завязался странный, дурацкий разговор. Стала плести, что дождется меня. Я расхохотался ей в лицо:

— Ты дождешься? Да ты же ни одного хуя не пропускаешь! Так и будешь ждать — с очередным во рту.

Обиделась, распсиховалась, сбросила меня и пошла прочь. Меня накрыло злостью. Член стоял колом. Догнал, повалил на камни. Посопротивлявшись для приличия, успокоилась, начали трахаться, но зерно безумия уже проклюнулось. В какой-то момент принялся душить ее прямо в процессе — и поймал оргазм такой силы, о которой прежде и не мечтал. А следом накрыл дикий страх. До усрачки напугался себя, ситуации и того, что она об этом расскажет.

Даже не понял, когда созрело решение убить. Снова пережал горло, но не получалось, она все время приходила в себя, хрипела, хватала воздух. В панике нащупал рядом тяжелый камень и начал бить. Это было как в бреду: бил и бил, пока голова и лицо не превратились в кровавое месиво из костей и волос.

И вот тогда внутри словно щелкнул тумблер. Резко, неестественно успокоился. Лихорадка, дрожь, страх — все ушло в один миг. Наступила ледяная пустота.

Развел костер, положил тело в огонь. Через час понял: она не сгорит, точнее слишком долго будет гореть. Время поджимало. Затушил речной водой. На мотоцикле смотался домой за простыней, вернулся. Завернул обгоревшее тело в ткань вместе с камнями, погрузил на плот, отплыл на глубину и сбросил. Дрова от костра тоже полетели в воду.

Через пару часов ливанул дождь, окончательно смыв все следы. А утром я уже сидел в поезде, отправляясь на границу с Германией. Полину так и не нашли. Со мной никто не говорил, мать позже просто написала в письме, что девчонка пропала. Вопросов ко мне не было. В этом состоянии абсолютного расчета и собранности я пребывал несколько лет. Пока не проснулся Бес.

Резкий треск дров вырывает меня из воспоминаний. Лицо продолжает печь. Вероника молчит. Делаю громкий вдох, нарушая тишину, и она безразлично произносит:

— Это похоть. Банальная похоть. Там, на приеме, вы завели разговор про мужские руки? Да, руки — тоже маркер. Но я смотрю на спину. Но... — резко замолкает.

Ее слегка ведет в сторону. Пластиковая бутылка снова с тихим стуком выскальзывает на ковер. Опускает руки на колени, на этот раз не поднимая ее. Молча наблюдаю. Правая щека полыхает уже невыносимо. Наконец отстраняюсь от очага, поднимаюсь, иду к холодильнику. Беру ледяную воду, в несколько глотков осушаю. Затылок и горло тут же прошибает резкая, мигренозная боль. Отрезвляет. Возвращаюсь на свое место напротив нее, грузно падаю в кресло.

— И что, на этом все? Тупо спина? — нарушаю я тишину, вперившись взглядом в ее лодыжки, на тонкую трикотажную полоску, выглядывающую из ботинка. Только сейчас до меня доходит, что она без колготок — голая кожа. Странно, но эта интимная деталь вообще никак не цепляет ни меня, ни Беса. — Так и что рисует твой правильный мозг, Вера? Слизываешь с нее пот? Раздираешь ногтями? Или, может, страпонишь бедолагу? Не стесняйся, никто не узнает.

Вероника смотрит на мои вытянутые ноги, глубоко вздыхает и безразлично выдает:

— Нет. У меня нет желания прикасаться руками или телом. Я ударяю по ней. Я или кто-то другой.

Удивленно и озадаченно вскидываю брови, не в силах сдержать улыбку и восторг:

— Да вы посмотрите, боже мой, да у нас тут садомово собрание?! Продолжай, это не может быть все. Ну, не утомляй нас своими паузами.

Никак не реагируя на мой восторг, продолжает чуть тише:

— Я просто бью, хлыстом или ремнем. Представляю, что после каждого удара остаются полосы, рубцы, кожа лопается, идет кровь.

— И ты течешь в этот момент?

— Нет, это не возбуждает тело. Просто мысли. Дейримизм. Это садистический дейримизм.

— Ну так это же просто БДСМ, — пренебрежительно бросаю. — Мечтаешь примерить латекс и побыть госпожой? Сейчас этих тематических шаражек херова гора в каждом подвале. В чем проблема? Там в очереди стоят толпы мазохистов, мечтающих, чтобы их отпиздили без всякого продолжения. Или ты уже член сего вертепа?

— Нет. Для вас мои мысли — детский сад, для меня — девиация. Как клиницист я понимаю: пока мы не предпримем что-то, чтобы усмирить свои порывы, они будут душить все сильнее. Но это не значит, что нужно идти на поводу. Где пролегает эта грань? Вы знаете? Ради покоя необязательно раздвигать рамки. Вы сейчас находитесь в системном кризисе, в тупиковой эскалации. Закономерный итог. Расплата за то, что когда-то — там, в той точке, — вы не смогли подавить порыв. Там, где это было еще возможно.

Я никому не причиняю вреда, — ее голос опускается до едва различимого шелеста. — Мои фантазии заперты внутри меня. Я никак не кормлю это: не смотрю кино и не читаю книг на эту тему. Но и не пытаюсь избавиться, хотя знаю как. Мне нравится, что это есть. В этом-то и весь абсурд. И именно это вы приняли за тьму. Но это не она. Это лишь ее зародыши, которые есть в любом из нас, — осекается, подняв на меня глаза.

— Именно поэтому я не могу вас осуждать за то, что вы когда-то перешагнули черту, хотя и понимали, что это плохо. Тогда, там, у вас не было сегодняшнего опыта и знаний. Тот лавинообразный импульс просто невозможно было остановить. Но главный вопрос в другом: что делать здесь и сейчас? Вы истощены. Балансируете на грани самоубийства, возможно, уже не один год. Ваша жизнь превратилась в сплошную, затяжную агонию. И это лишь вопрос времени, когда здравый смысл покинет вас окончательно.

Она чеканит слова ровно, с каким-то глухим, обреченным отчаянием. Страх испаряется — в глубине прозрачных зрачков разгорается лихорадочный огонь.

У меня внутри закипает злость. Мне до одури хочется резко подняться и ввалить ей наотмашь по лицу. И это чисто мое желание. Бес не отсвечивает. Вместо этого я просто подаюсь вперед, подпираю подбородок кулаком и тихо спрашиваю:

— Почему ты не пытаешься выжить, Вероника?

Она отшатывается, опираясь на спинку кресла, шумно выдыхает и едва слышно, разбито произносит:

— Я пытаюсь, Алексей... Прямо сейчас. Изо всех сил, но пытаюсь.

Роняет голову вниз, закрывая лицо ладонями.

Снова повисает звенящая пауза, кружится в хаотичном танце вместе с тенями языков пламени.

Я молча поднимаюсь на ноги и шагаю по комнате, размышляя, что делать дальше. Говорить больше нет желания. Все, что она сказала о себе, предсказуемо, но правда. То, что она надеется выжить, — это хорошо, но не возбуждает. Этот разговор усыпляет Беса. Но я знаю, что он здесь. Он давно перестал уходить в долгую спячку. Вопрос времени, когда перестанет совсем. А я, как классический псих, устраиваю для него все больше и больше кровавых вакханалий. Но голод этого уебища больше невозможно утолить. Это конец.

Я могу ее убить сам, могу отдать Бесу. Могу убить нас всех, спалив этот дом. Или отпустить ее и спалить только нас двоих. Это все, что я могу. Терапия. Что это? Читал кейсы. Куча таблеток с неизбежными побочками, химическая кастрация — это все просто возня. Нет ни одного случая реального излечения. Глухая чаща. Изоляция. Это вариант. Да. Там Бес уйдет. Там ему нечего будет жрать.

Резко останавливаюсь, смотрю на нее. Сидит тихо, сливаясь с помещением. Сбрасываю на пол пиджак. Она мгновенно подбирается: прижимает руки к коленям и замирает, затравленно смотрит снизу вверх. Не разрывая этого плотного зрительного контакта, стягиваю галстук, медленно, пуговица за пуговицей, освобождаюсь от рубашки. Кидаю на пол. Щелкает пряжка. Со свистом выдергиваю ремень из шлевок брюк, перехватываю его, складываю вдвое и с оглушительным треском рублю воздух. Вероника вздрагивает, вжимается в кресло. Бес удовлетворенно поднимает башку. Швыряю ремень к ее ногам, разворачиваясь спиной.

— Бей, — выдыхаю. — От того, насколько искренне и жестоко ты будешь это делать, зависит, останешься ли ты сегодня живой.

Она молчит, затем едва слышно произносит:

— Я не могу...

С закипающей яростью разворачиваюсь. Ее опять трясет, глаза бегают. В полумраке дома зрачки затапливают радужку, расширившись до предела — в этой черной глубине пляшут багровые языки каминного огня. От очага вовсю прет удушливый, плотный жар. Шагаю вплотную. Вжимается еще сильнее, подбирая ноги и закрываясь руками. Перехватываю воротник и рывком поднимаю ее на ноги. Одним движением срываю с нее пальто — пуговицы с тихим стуком разлетаются по комнате — швыряю его в темноту. Намертво врезаюсь скрюченными пальцами в мягкую кожу ее щек, деформируя губы. Упираюсь своим лбом в ее.

И сквозь зубы цежу каждое слово:

— Ах ты не можешь? — обхватываю второй рукой ее горло, продолжая: — Я помогу тебе решиться. Он будет тебя рвать. Медленно, смаковать твою боль и агонию, резать. Он тащится от вида, как твое мясо расходится под лезвием ножа, пока он насаживает тебя на свой член. Тащится, когда ты сосешь его хуй разбитыми в мясо губами. И просишь еще — о, ты будешь просить, не сомневайся. Он любит, когда ты кричишь, но еще больше он любит, когда ты не можешь закричать из-за его пальцев, намертво перекрывающих твою трахею. Как сейчас — чувствуешь? Но я не он, я очень нежен. Он будет душить тебя до синевы, отпускать и душить снова. Сдохнуть никто не даст. Ты взмолишься о смерти, но он заставит дышать и начнет по новому кругу. Он сотрет тебя, Вера. Твое тело, твои мозги, твою хваленую личность. Все исчезнет. Сегодня.

По ее щекам наконец-то катятся крупные слезы. Бес довольно рычит. Нагибаюсь, поднимая с ковра сложенную кожу. Насильно разгибаю ее задеревеневшие пальцы и зажимаю в них пряжку ремня. Шагаю вперед, снова разворачиваюсь спиной, глухо падаю на колени и широко развожу руки в стороны.

— Бей! — рычу в пламя камина. — Бей, сука, он уже здесь!

Тихо всхлипывает, постепенно затихая. Секунды бегут — ничего. Собираюсь развернуться, но на спину наконец-то приходится первый удар. Неловкий и холодный. Затем второй — чуть сильнее, третий — вымученный, липкий. Ремень просто шлепает по лопаткам, не оставляя следа.

Тишина. Я знаю, что она боится. Психологический блок не дает ей применить силу, от страха спровоцировать меня на ответное действия. Не шевелясь, сквозь сжатые зубы рычу в камин:

— Решила меня приласкать? Это рисовала твоя голова? Бей так, как мечталось! Пока мои руки не упадут, у тебя нет выбора. Этот ремень — твой единственный шанс выжить сегодня.

Снова утробно рычу от ожидания и наконец слышу сухой свист — и тяжелая кожа с влажным шлепком впивается чуть ниже шеи. И сразу второй. Чувствую, как ее страх перерастает в панику. Следы от ударов начинает печь. Еще удар, и еще. Продолжает ровно взмахивать рукой. Частота снижается, но удары становятся тяжелее.

Снова замирает, смотрит на багровые полосы. Раздраженно выдыхаю. Она тут же, выдав короткий утробный звук, переходящий в стон, наносит по-настоящему сокрушительный удар. Пауза. И снова — хлесткий замах! На этот раз ремень ложится наискось, перечеркнув первый след. Кожа лопается, острая боль пронзает все тело.

Удары сыплются. Один за другим. Монотонно, как лопасти мельницы. Комната наполняется свистом кожи и рваным дыханием. Вероника сваливается в настоящую истерику. Она пытается забить меня насмерть, в панике, что я в любой момент развернусь и нападу на нее. Бьет, еще и еще. Адреналин хлещет в кровь, превращая движения в машинальный, хаотичный конвейер. Из-за физического бессилия она больше не может целиться. Ремень летит куда попало: затылок, ухо, шея, голова, плечо, ребра. Физические возможности напрочь резонируют с яростью.

Спина превращается в сплошной, полыхающий костер. На меня лавиной накатывает безумный, ни на что не похожий катарсис — Бес истошно воет и катается по полу. В какой-то момент боль просто отключается, сознание отслаивается от тела. Я слышу только монотонные звонкие шлепки и ее прерывистые, животные вскрики, рыдания и стоны.

Все резко прекращается, когда мои руки окончательно отказывают и трясущимися плетьми летят вниз. Сползаю на пол, хриплю и захлебываюсь. С трудом перекатываюсь на бок.

Вероника падает на пол, сдавленно рыдает, отползая в дальний угол комнаты. В убойном страхе, что я прямо сейчас поднимусь и наброшусь на нее.

Бес тоже забивается в угол и тихо, жалко скулит.

Раскидываю руки, уставившись в потолок, и слышу свой безудержный, сумасшедший хохот во всю глотку.

Не знаю, сколько проходит времени, очаг почти догорел. В комнате тишина.

Заставляю себя подняться. Тело невесомое. Вероника лежит на полу, не шевелится — гормональный откат. Вначале всегда отключка, потом сон. Классика.

Подхожу к камину и щедро подкармливаю умирающий огонь новой порцией дров. Прозрачные голубоватые языки тут же принимаются облизывать дары, набирая оранжево-красный цвет, отдавая взамен жар и сияние. Провожу по всполохам чуть дрожащей рукой, поднимаюсь.

Отгибаю край ковра, открываю прямоугольную крышку в полу, под которой находится встроенная длинная стальная цепь на браслете. Стараясь не шуметь, протягиваю ее до Вероники и осторожно смыкаю браслет на ее ноге.

Одеваюсь, выхожу, запираю наружную дверь. Сажусь в машину и направляюсь в город. Теперь я точно знаю, без всяких сомнений: я ее не убью. И не отпущу. Вернусь сюда завтра. В голове абсолютный штиль.

В моей жизни этого БДСМ было много и на регулярной основе — каждый раз, когда начинал выходить из спячки Бес, я пробовал все по нарастающей. Но никогда не был нижним. А сейчас... не помню, когда мне было так хорошо. Оказывается, Беса надо было не кормить, а просто как следует отпиздить.

Дома тихо. Устраиваюсь на диване в кабинете. Утром, стоя под струями воды, выворачиваю шею, уставившись в зеркало. Вся спина исполосована вздувшимися багрово-синими рубцами. Кожа бугрится, напоминая хаотичную, безумную мазню какого-то поехавшего экспрессиониста. Вероника... Нет. Снова Рида. Моя Рида.

На работе сегодня лавина дел. Вопросы надо решать. Но я что, зря нанимал этих замов, которые положены по закону в связи с ростом компании? Пусть выполняют свою работу. Понятия не имею, во что превратится наша дальнейшая история с Вероникой, но все можно решить, нерешаемых проблем не существует — основы дипломатии.

Паркуясь у офиса, замечаю на заднем сиденье сумку Вероники — забыл вытащить вчера. Ладно, хрен с ней, разберусь вечером.

Внимание привлекает незнакомый тонированный «Додж» в дальнем углу стоянки. Кто это еще? Фары коротко моргают. Из салона выбирается фигура и быстрым шагом направляется ко мне. Глушу мотор, выхожу из машины, силясь разглядеть лицо. Незнакомец идет спешно, но ровно. Резко выдергивает руку из кармана, которая вспыхивает точкой света.

Удар в плечо, мгновенно осознаю: «Это пистолет, в меня стреляют». Еще удар в живот, делаю шаг, еще удар отбрасывает назад, жгучий удар в шею и тупой в грудь. Дыхание перехватывает. Асфальт парковки падает на меня и переворачивается перед глазами. Небо. Тишина. Тьма. Рида.