Вигго Кассрок Морак

Брат ничего не говорит. Молча стоит и сверлит меня серым взглядом, криво ухмыляясь. Я знаю, о чем он думает. Причина, по которой в меня стрелял этот убогий, была той самой, за какую я его и ненавидел больше всего. Вряд ли он спасет Риду, скорее он ее просто прикончит, чтобы избежать скандала.

Все ушли, кроме мамы. Она молча сидит рядом и гладит мою руку. Это вся ласка, какую я получал от нее. От этого, наверное, я часто болел в детстве. Только в такие моменты она обращала на меня внимание. Только это могло хоть ненадолго отвлечь ее от дел и хлопот. А еще — вытащить из ее собственного, только ей понятного мира. В котором она пребывала постоянно. Книги, куклы, работа. В ее жизни не было других людей, подруг или мужиков. У нее были только мы и отец. Она даже со своей семьей не общалась.

Так же, как моя жена. Блять.

Дверь открывается, и в палату заходит Зоя. Единственный человек, которого я ждал, но не надеялся, что она придет. Прилетела из Лондона. Мы не виделись десять лет.

Говорит с мамой о чем-то. Обнимает, гладит по голове. Я почти ничего не знаю о ней. Знаю только, что не замужем и без детей. Преподает философию в военной академии. Ей за пятьдесят, но выглядит она хорошо. Дорогой парфюм, брендовые шмотки.

Садится на край кровати, всматривается в мое лицо. Чувствую ее руки на голове — поправляет волосы, как в детстве, на дурацкий пробор. Закрываю глаза. Гладит по лицу. Целует глаза по очереди. Пересаживается на стул, берет за руку и прижимается к ней губами. Глубоко вздыхает:

— Мой малыш… Мой малыш…

Тону в ее ласке с ароматом Парфамз. Но в груди поднимается злость. Если бы ты не уехала, не пропала из моей жизни так резко… Все могло бы быть иначе. Но ты бросила. Ты бросила меня в этом аду. Бросила, сука. Что толку от твоей любви сейчас? Уходи. Кто-нибудь, уберите ее! Сука-а.

Вот она — беспомощность. Так тебе и надо, ублюдок.

Я знаю, что я был для нее той же отдушиной, что и она для меня. И я бы поступил точно так же. Я и поступил. Разница в том, что я был младшим и мне некого было оставлять в этом пекле. Разве что маму, но мама пребывала там по собственной воле, ее не было жалко.

Жалость, сострадание… Такие инородные понятия в нашей гнилой семейке. Мне не за что винить сестру. Она просто такой же монстр, как и все мы. Играла со мной в дочки-матери и перестала, когда выросла.

Но я все равно ее ненавижу. Это все, что я умею.

Засыпаю. Точнее сказать — снова проваливаюсь куда-то. Но не глубоко. Хочу глубже, но не выходит. Кто-то дышит мне в спину. Не получается обернуться. Но я знаю что это Полина.

Полина. Такая незначительная для меня при жизни — и ставшая всем после.

Олицетворением меня. Того, что был до.

Лёшка Чуткий умер тогда, вместе с ней. Он тоже был забит камнем на берегу реки. Вместе с ней горел в костре, вместе с ней завернут в саван в набивной цветочек, утяжелённый камнями. Сброшен с плота на середине реки. И вместе с ней лежит там по сей день.

Хочу упасть глубже. ГЛУБЖЕ… Ну же… Туда, где было хорошо. Я знаю, что это было. Было! Полина всё отравила своей смертью. Я отравил. Ну же. Глубже… Глубже… Глууубже…

— Выбирай потоньше, зачем ты жирных набрал? Такой с крючка слезет, выброси его в воду, подкормим. Только порви мельче.

Копается в банке, достаёт тонкого червя, насаживает на крючок, смачно плюёт на него три раза. Плавно раскачивает на леске, закидывает удочку. Повторяю весь процесс.

Смотрит на меня, достаёт из кармана платок:

— Иди сюда, сопливый.

Протягивает руку и больно сжимает мой нос.

— Ну, Зой! — хнычу я.

— Не зойкай мне, сморкайся давай.

— Пошли домой, у меня всё равно не клюёт. И ерши эти дурацкие колются, — продолжаю гундеть.

— Зато у меня клюёт. Я тебе говорю, надо нежно их, сверху вниз брать, от головы к хвосту, складывать колючки. Ты просто хватаешь резко, как чумной. Чумной Лёшка! — ржёт она.

— Я Лёша Чуткий. Тихо ты, рыбу распугаешь, ржёшь как лошадь.

— Я тебя сейчас в речку скину!

— Не надо, прости. Меня уже Вовка в прошлый раз скинул.

— Ладно, не ябедничай. Не буду. Может, сегодня ельчики попадутся. У тебя клюёт, смотри!

Это был мелкий сопливый ёрш. Висел на крючке, изогнувшись в полумесяц, растопырив свои ядовитые колючки во все стороны. Он был таким крошечным, что мне удалось своей маленькой ладошкой обхватить его, пригладить броню и снять с крючка.

Мы наловили тогда много этой мелочи. Пришли домой, почистили, обваляли в муке, зажарили и съели, давясь костями. Это было правило Зои — съедать весь улов. Каким бы он ни был. Она любила рыбачить. Я тоже полюбил. Продолжил, когда она уехала. Уехала.

Старая баржа, на которой мы это делали, с каждым годом всё сильнее уходила под воду. Но я всё равно забирался на неё. На эту косую кромку носа. Уехала.

Хочу остаться здесь, в этих воспоминаниях. Были бы они такими ценными для меня, если бы она осталась? Или если бы я не убил Полину… Я не знаю. Но они ускользают. Что-то всё время просачивается в них, в меня. Превращая их в кошмарные сны. Калейдоскоп из рваных картинок. Бес. Полина. Я глажу волосы Зои, мерно спящей рядом… Огонь. Река. Всё это сменяет друг друга, то замедляясь, то ускоряясь. Не могу отличить явь от забытья. Потому что не чувствую тела. Да, надо как-то попросить, чтобы уменьшили дозу обезбола. Пусть лучше будет боль. Да… Пусть…

Слышу, как кто-то ходит по палате. Веки свинцовые, даже не пытаюсь открыть. Тяжёлые шаги. Медсестра, как её там… Старая корова. Не хочу на неё смотреть. Хочу представлять другую, которая днём делала перевязку. Да, молодая, чуть полноватая, но в меру. С ямочками на щеках и мягкими руками. Морщила нос в сочувствии, отрывая пластырь. Мысленно улыбался: «Я же ничего не чувствую, дура». Надеюсь, завтра утром она же придёт.

А ещё палата наполнена призраками. Да, они везде. Стоят плотной толпой. Вижу их периферией. Не хочу смотреть. Вот почему на самом деле не хочу сейчас открывать глаза. Не из-за старой коровы. Из-за них. Полина привела их. Пусть лучше бес. Только не они.

Утром наконец прислушался к голосу врача, после того как открыл свои чугунные веки.

— Вам повезло, что вас избили накануне. Спина превратилась в один сплошной отёк. Пуля, прошедшая через грудь в сантиметре от сердца, ударилась о плотную гематому на спине и застряла, вместо того чтобы вырвать кусок мяса на выходе. К тому же от побоев организм получил мощную дозу адреналина. Это сузило сосуды и замедлило потерю крови. Вы выжили чудом. С сегодняшнего дня мы начинаем снижать дозировку седативных и сильных болеутоляющих. Нам нужно очистить ваш организм от препаратов, чтобы адекватно оценить неврологический статус. Когда лекарства уйдут, к вам должны постепенно вернуться чувствительность и речь. Но вместе с ними вернётся боль. Мы будем купировать её противовоспалительными уколами.

Вот и отлично. А то всю голову сломал, как подать знак — стоп наркоте. Надеюсь, эта полупрозрачная массовка тоже исчезнет.

Побои. Смех и грех, не иначе, етить-колотить. Алина, хранившая молчание, после ухода врача решила заговорить. Я этому, конечно же, не рад. Что я могу ей ответить? Но выбора у меня особо нет. Хорошо, что я пока не в состоянии.

— Всё забываю принести бритву, чтобы побрить тебя, — начала она. — Медсестра предлагала помощь в этом вопросе, но я отказалась. Мне почему-то кажется, что тебе такое не понравится. Хотя тебе идёт…

Гладит меня по лицу, теребит отросшую щетину. Да, правильно, мне такое не понравится. Достаточно уток и катетеров, думаю я, всматриваясь в её обеспокоенное — в кои-то веки — лицо.

— Ты должен знать, что я сказала следователям, — продолжает. — Они рвутся поговорить с тобой. Я сказала, что это я избила тебя по спине. Ее сфотографировали в операционной. Не знаю как, но я видела снимки. Сказала, что мы так развлекаемся… Мне пришлось. Это пошло вдогонку к вопросам о моих синяках и обвинениях тебя в домашнем насилии. Ну, ты уже знаешь. Ты знаешь, он хороший парень. Я не знаю, как это всё вышло. Безумие какое-то.

Обнимает себя за плечи, уставившись в сторону окна.

— Теперь про Веронику Пражскую. Не хочу знать, кто она. Но ее сумка была в твоей машине, и её ищут. Она пропала. Ты вернулся домой поздно в тот вечер, я слышала. Но сказала следователям, что мы провели вечер вместе. Про день не стала врать. Не знаю, что они найдут, боялась навредить.

Переворачивает мою руку ладонью вверх, гладит по ней большим пальцем. Изредка переводя взгляд на моё лицо. Продолжает.

— Я хожу к психологу, Лёша. Давно. И… Замолкает, уставившись в глаза. Глубоко вздыхает. Опять трогает моё лицо.

— Как же хорошо, что ты можешь только слушать, — улыбается. — Я люблю тебя… но я подаю на развод. Все наши договорённости потеряли актуальность, я их переросла. Мне больше этого недостаточно. Я… я беременна. Я знаю, что ты категорически против детей, как и я когда-то, и ты не из тех людей, что меняют убеждения. Я совсем не знаю, как ты на это отреагируешь. Но я хочу ребёнка. Я хочу этого ребёнка… Двадцать две недели. Это девочка. Она здорова… Несмотря на… Я назову её Аллой.

Она говорит быстро, задерживая дыхание, прерывается и продолжает. А в моей голове пульсирует набатом. Нет, нет, нет. Нет, сука… Тварь… Ты же обещала… Нет, нет, мы же договаривались! Мы же всё обсуждали. Я же только поэтому женился на тебе. Да, да, ты меня прикрыла. Да и не надо было! Плевать мне на беса. Пусть посадят, пусть судят. Плева-а-ать… Только не дети. Нет. Скажи, что это не мой ребёнок… Скажи, что он от этого гандона с пистолетом… Скажи-и-и… Алина, пожалуйста… Я же собирался сделать вазэктомию. Ну почему я этого не сделал, долбоёб… Я доверился тебе, долбаная ты сука. Ну почему я не придушил тебя раньше? Почему?

Наконец перевожу взгляд на стены. Они все улыбаются. Полина и все остальные… Улыбаются…

Сука сидит на кровати и молча гладит мою руку. А я не могу пошевелиться. Да что же это такое, блять, творится?!

В этот момент в проёме появляется Ушаков с рыжей. Я впадаю в ещё больший анабиоз. Резко становится на всё плевать. Чего он припёрся? Говорить я не могу. Визит вежливости… Они что-то там бубнят между собой, а я тону в ужасе и мраке. Беса не слышно, хоть это радует. Максим подходит и что-то говорит. Включаю внимание, услышав имя Риды. Констатирует то, что я уже знаю. И — о чудо! — получается повернуть голову в его сторону.