Вигго Кассрок Морак

Глава 6. Кофе с молоком

Она смотрит мне в глаза. Опускается на колени, не разрывая взгляда, оттягивает резинку трусов, мягкой, нежной рукой достает член, обхватывая его губами. Дыхание перехватывает. Осторожно запускаю пальцы в светлые волосы, чувствую теплое касание языка, закрываю глаза...

М-мм... Мой собственный сонный стон возвращает в реальность. Член наливается тяжестью, но, открыв глаза, я вижу не Риду. Я дома. В своей постели. А пальцы запутались в темных волосах Алины, которая разбудила меня этой утренней лаской.

Реальность выбивает. Эрекция начинает спадать. Рида никогда не являлась в обычных сексуальных фантазиях. Она являлась только как жертва — где кричала, плакала и истекала кровью. Алина продолжает, усердно постанывая. Закрываю глаза, возвращая в память лицо Риды, — член мгновенно твердеет.

— Хватит, Лин. Садись, — выдавливаю тихо.

Послушно поднимается, медленно опускается, насаживаясь. Начинает двигаться, наращивая темп.

Смотрю на точеное тело, на волнистые черные волосы, падающие на красивое лицо. Ее кожа под моими ладонями становится влажной. Стонет, старается, но это не работает — член снова начинает опадать. Внутри закипает раздражение. Подаюсь вперед, впиваясь в ее рот, с силой всасывая губы и представляя, что это губы Риды. На секунду помогает, но этого мало.

Сбрасываю ее. Резко укладываю на живот. Накрываю сверху, жестко вхожу, кричит от боли, инстинктивно сжимаясь. Одну руку просовываю под грудь, фиксируя тело, пальцы другой с силой смыкаю на горле.

Алина мгновенно затихает, замирает подо мной. Она не против грубости, но сейчас я перехожу границы, причиняя настоящую боль. Раньше хныкала и умоляла остановиться. Но после десяти лет брака поняла: лучше перетерпеть и не дергаться.

Остервенело, с утробным звуком начинаю вдалбливаться в ее напряженное тело, хрипя в ухо:

— Проси.

— Да... еще, да... — доносится из-под подушки сдавленный, сиплый голос.

— Проси, — давлю пальцами на гортань, — еще проси!

— Не останавливайся...

— Еще!

— Пожалуйста, Леша...

— Тсс-с... А-ах... — утыкаюсь лицом в ее волосы и, окончательно утонув в иллюзии смерти, кончаю.

Какое-то время лежу, вдыхая ее запах, переваливаюсь на спину. Отдышавшись, кошусь на Алину — лежит неподвижно. Отключилась! В груди шевелится горькое осознание: когда-нибудь я ее убью. Это почти неизбежно. И почему не уходит?

Медленно зашевелилась. И от этого ее пробуждения член снова начинает оживать. Но нет. Хватит. Второй раз подряд — и все закончится еще хуже.

Смотрит на меня сквозь растрепанные, спутанные волосы. Глаза воспаленные, блестящие, черные.

— Доброе утро, — спокойно произношу.

Тянусь и аккуратно убираю влажную прядь с ее лица.

— Чем занимаешься сегодня?

— Буду спать. Закрой шторы, — отвечает сиплым голосом.

— Спи, — целую в лоб, нажимаю на пульте «режим ночи». Комната погружается в полумрак.

Через пару часов на ее нежной коже проступят багровые синяки. Днем наденет шарф или что-нибудь с высоким горлом. К вечеру получит от меня букет цветов, а ее банковский счет пополнится на круглую сумму. И все снова станет как прежде.

Она живет своей жизнью, крутится в собственной кондитерской, абсолютно не вовлекаясь в мои дела. И это ее главная ценность. Не встречал женщин умнее. Знает ли она, кто я на самом деле? Не думаю. Ей просто плевать.

Наш союз изначально сформировался на общих взглядах: карьера и никаких детей.

Вот только если моя истинная мотивация — это бес и его деятельность, то абсолютно любые мои шаги связаны исключительно с ним. У Алексея Чуткого нет амбиций, он всего лишь раб. Покупка машин, на которых удобно сталкирить жертв; создание копий номеров; искажение цифровых следов... Обеспечение условий тотального контроля над ситуацией.

Даже мой карьерный рост обусловлен исключительно этим. Я жадно учусь всему: IT, бизнесу, дипломатии, психологии, медицине, фармацевтике и куче всего прочего. Все это — только ради него.

Мотивация же Алины — это деньги и внешнее благополучие. Или что-то еще. Давно собираюсь узнать ее получше. Но не могу себя заставить. Мне абсолютно, до тошноты, неинтересно. Стараюсь быть хорошим мужем: не забываю важные даты, дарю дорогие подарки, сопровождаю на светских мероприятиях, уважаю. Но заглядывать в ее внутренний мир нет никакого желания. Обсуждать сериалы или сюжеты книг? Нет, увольте.

Устраивает ли ее такой расклад? Не знаю. Она никогда не предъявляет претензий. Сегодняшний секс тоже обсуждаться не будет. Бывали случаи и пожестче. Когда я переходил на второй заход, теряя над собой контроль. И тогда это тоже оставалось за закрытыми дверями.

В первый раз это случилось через пару лет после свадьбы. Я тогда впервые перегнул палку. Утром, с залитыми кровью глазами, она спокойно звонила на работу и сиплым голосом говорила, что приболела. Как ни в чем не бывало готовя мне завтрак.

Я был уверен, что уйдет. Пойдет в полицию. Или потащит к психологу. Но нет. Она улыбалась, пила кофе и планировала отпуск. А я на следующий день подарил ей новую машину.

Но она ведь не может не понимать: однажды она просто не очнется. Она, конечно, не вызывает во мне животного желания видеть агонию и предсмертные судороги, но риск все равно есть. Вполне возможно, Алина еще жива только потому, что я регулярно охочусь.

Аккуратно прикрываю ее одеялом. Еще раз внимательно смотрю на лицо. Медленно провожу пальцами по щеке, спускаясь к багровеющей, исчерченной следами моих рук шее. Наклоняюсь, мягко целую в теплые губы и иду в душ.

То, что Рида вышла за пределы фантазий беса и проникла в мои собственные, меня беспокоит. Прежние жертвы так не делали. Мое сознание всегда четко разделяло женщин беса и моих. На уровне обычной, здоровой похоти я хочу других женщин. Мне даже нравится этот безобидный флирт, восхищение и блестящие взгляды. Но я никогда не изменяю жене.

И дело тут не в лебединой верности. Просто слишком хорошо знаю: бес может проснуться в самый неожиданный, неподходящий момент. Обычный блуд на стороне слишком опасен.

Если с Алиной я еще умудряюсь удерживаться на этой истончающейся с каждым днем грани, то с любой другой все кончится мгновенно. Стоит лишь раз преступить рамки — и его стопроцентно понесет. Чужая постель, ноль морали и пьянящая вседозволенность — это его личное поле существования. Как и Рида. Она принадлежала ему, всегда. Но что-то изменилось.

Приняв душ, готовлю завтрак для нас двоих. Ее любимые сырники с ванильным кремом — пусть стоят, не знаю, когда она проснется. Кофемашина с тихим жужжанием наливает чашку эспрессо. Горячий глоток. Взгляд на часы.

Через два часа прием у психиатра — Вероники Пражской.

По-прежнему не знаю, что с ней делать. Стоило мне дождаться ее и увидеть на остановке, как с меня точно шелуха слетело желание убить. Точнее, я все еще хочу этого, но также банально не знаю, что делать дальше. Это какая-то новая форма мании. И рад этому, и нет. Пресная толерантность наконец-то отступает, но страх перед неизвестностью дает уязвимость.

Записался к ней на маниакальном автомате, просто чтобы успокоиться и вернуть контроль. Но отменять не стал. С этим нужно что-то делать. Если я не могу ее убить, значит, придется познакомиться.

Серия закончена, Бес засыпает, еще три мрази, помимо Разина, мертвы. Это была чистая, автоматическая, спланированная ликвидация.

Связать с серией все равно можно, если знать. Ушаков знает. Свяжет и будет как маньяк рыть в этом направлении. А я буду помогать.

На старых альбомных листах формата А4 красуются черно-белые рисунки причудливых существ, напоминающих демонов или порождений тьмы. Четкие, детально прорисованные линии создают резкий контраст между светом и тенью. Эти готические, мрачные работы наглядно демонстрируют монотонный многочасовой труд, внутреннюю боль и страх.

Я пришел на прием чуть раньше, и меня сразу проводили в кабинет доктора. Вероника должна подойти с минуты на минуту. На удивление, я совсем не волнуюсь. Напротив, предвкушаю.

Престижная частная клиника гарантирует полную конфиденциальность. Записался как желающий получить консультацию по поводу тяжелобольного родственника.

Рассматривая эти рисунки, невольно вспоминаю свои. Вернее, свой. Всегда один и тот же образ. Конечно же, я рисовал Морака.

В самом начале это был несуразный, корявый чертенок с огромной головой, коровьими рогами и тонкими руками и ногами. Но с каждым годом он становился все реальнее и пугающей.

Вдруг в идеальной тишине кабинета чувствую чье-то присутствие. Медленный, глубокий, тихий, очень сдержанный выдох за спиной.

Слегка поворачиваю голову вбок и вниз, прислушиваясь, замираю.

— Как вы думаете, кто автор этих работ? — произносит ровный, уверенный и невероятно мягкий голос.

Оборачиваюсь, словно не заметил, первым делом обратив внимание на ее обувь. Текстильные мокасины.

— Здравствуйте! Думаю, это дети. Только они лечат свои страхи страшными картинками, — отвечаю с улыбкой.

— Здравствуйте, присаживайтесь, — произносит тоже с улыбкой. Мне. Наконец-то она улыбается именно мне.

Ее образ восхищает и разочаровывает одновременно. Светлые волосы собраны в хвост, крупные очки в серебряной оправе, тонкие черты лица, заостренный нос. Аккуратные, четко очерченные губы. Верхняя чуть капризно приоткрывает ровные зубы. Губы кажутся невероятно мягкими, хочется прикоснуться к ним пальцами.

Большие светлые, почти прозрачные глаза. Из-за яркого света от окна за моей спиной ее зрачки сузились до предела, сделав радужку почти невидимой.

Темно-русые брови с красивым изгибом, под правой — несколько еле заметных ямочек-рубцов, следствие юношеского акне или ветрянки.

Одета в белый халат поверх бежевой футболки и коричневой юбки. Тонкая золотая цепочка, натянутая кулоном, привлекает внимание к груди и чуть выпирающим ключицам.

Когда она заговорила, на ее левой щеке проступила едва заметная ямочка. Кончики маленьких ушей слегка торчали — если бы они не были такими миниатюрными, то казались бы эльфийскими.

Вопрос, который я часто задавал себе раньше — настоящий ли у нее цвет волос, — отпал сам собой. Да, они абсолютно натуральные, благородного оттенка кофе с молоком. Самая обычная женщина, но вместе с тем — нереально, космически прекрасна.

— Вы ведете прием без медсестры? Извините, я просто ни разу не был у психиатра, — спрашиваю, усаживаясь в глубокое кресло.

— Консультация всегда проходит тет-а-тет. Вы ведь пришли за консультацией? У меня так и указано, — произносит, плавно переплетая пальцы в мягкий замок перед собой. — Как мне к вам обращаться?

В голове тут же проявилась утренняя картинка, в которой она этими самыми руками брала мой член. Удивительно, что я представлял их именно такими.

— Алексей! — отвечаю на автомате, забыв про конспирацию. — А вас... Вероника... Простите, отчество либо не знал, либо из головы вылетело.

— Вероника Владимировна, — слегка склоняет голову вправо. — Ваше лицо кажется мне очень знакомым.

— Мне, к сожалению, часто это говорят. Хотелось бы обладать более выразительной внешностью, — вру с широкой улыбкой.

Сдержанно улыбается в ответ, не поддерживая мой флирт. Опускает взгляд на свои руки, затем достает чистый лист бумаги — точно такой же, как те, что висят на стене с рисунками.

Ровно произносит:

— Давайте приступим. В общих словах расскажите о вашей проблеме.

— У меня есть близкий друг... или нет, скорее коллега, в общем, я с ним очень тесно связан, — начинаю, чувствуя, как слова даются с трудом. — Он меня беспокоит. Но сам он наотрез отказывается обращаться к специалистам, утверждая, что с ним все в порядке...

Замолкаю, внимательно наблюдая за ней. Что-то пишет. Абсолютно без каких-либо эмоций.

Плавно поднимает взгляд, на секунду задержавшись на моей излишне расслабленной позе и руках. Тут же внутренне подбираюсь, изменив положение тела. Переводит взгляд на мое лицо.

— Чем именно он вас беспокоит?

— Он бывает неоправданно агрессивен. И часто зацикливается на тотальном контроле... над людьми. Знаете... я, наверное, зря пришел. Это ведь не моя проблема. То, что я так сильно волнуюсь за него, — скорее всего, тоже ненормально. Пожалуй, я пойду.

Внутри все кричит о том, что нужно немедленно уходить. Я получил то, что хотел, — зашел в контакт. Собираясь встать с кресла, слышу:

— Ваш друг когда-нибудь вредил вам? И обращался ли он к психологу?

Делаю глубокий вдох, замолкая, погружаясь в воспоминания.

Мама водила к какому-то типа психологу однажды. После того как я придавил соседскую кошку доской и сидел на ней. Я не знал зачем. Так и отвечал бесконечно, когда она кричала: «Зачем ты это сделал?!» — «Не знаю... не знаю... не знаю». Я любил животных и сейчас люблю. Мой поступок тогда меня самого напугал. Это был первый случай издевательства над животным, но не последний.

— В детстве вроде! Но вы же не психолог! — спокойно отвечаю, добавляя с улыбкой: — Он вредит мне постоянно!

— У меня двойная квалификация, — так же спокойно произносит она, откладывая ручку и отодвигая ее от себя. — Вы хотите мне понравиться, Алексей? — неожиданно спрашивает, буквально сверля меня своими прозрачными глазами.

Снова расслабляюсь, откидываясь в кресле, опираясь на подлокотник, тихо отвечаю, не разрывая плотного зрительного контакта:

— А вы как думаете?

— Я думаю, что да. Только пока не понимаю, зачем и почему.

— А вы? Вы не хотите этого — нравиться мне? — прищуриваюсь.

— Как специалист — хочу, конечно! — отвечает, не меняя выражения лица, возвращая руки в мягкий замок.

Зеркалю ее движение, продолжая:

— Вы только что внимательно посмотрели на мои руки. Женщины обычно смотрят на руки мужчины в двух случаях: либо когда он им интересен, либо...

— Либо когда эти руки красивые, — прерывает она меня.

Замолкаю, думая: «...либо когда инстинктивно оценивают его эмоциональное состояние. Грубо говоря, когда напуганы».

Поднимаюсь с места. Слегка отшатывается назад. Боится меня. Бес удовлетворенно урчит. Она, наверное, всегда слегка напугана, учитывая специфику ее клиентов. Или, наоборот, слишком уверена в себе? Или... она поняла, кто я?!

Паранойя ледяной змеей начинает заползать под кожу.

Спокойно разворачиваюсь, направляясь к стене с рисунками.

— Хоть кому-нибудь из них вы смогли помочь? — тихо, почти шепотом произношу, всматриваясь.

— Каждому, — раздается прямо за спиной.

Стою неподвижно. Как же тихо она ходит! Стоит всего в паре метрах от меня. Оборачиваюсь, снова цепко ловит мой взгляд.

— Каждому, — повторяет, смягчившись, смотрит мимо, на стену.

Указывает на рисунок рогатого черта, детально прорисованного черной гелевой ручкой — тонкими, прерывистыми, идеально ровными линиями одинакового размера.

— Видите эти числа в самом низу? Это точное количество линий, из которых состоит рисунок. Его рисовал ребенок. Он снова и снова выводил черты, а потом маниакально их считал. Это его успокаивало. Так проявляет себя патология контроля в детстве.

Стоит так близко, отчетливо чувствую запах. Тонкий аромат лимона, сладковатой ванили и ее собственный, ни на что не похожий запах кожи. Именно таким я его себе и представлял.

Визуальный образ навязчиво перестраивается в утреннюю фантазию: вижу ее лицо, искаженное удовольствием, слышу стоны, капли пота на коже.

— Каждому, — в третий раз повторяет, возвращая меня в реальность. — Тут не зал суда и не церковь, Алексей. Врач частной клиники жестко связан договором о конфиденциальности и, в отличие от государственных психдиспансеров, ни перед кем не отчитывается о состоянии своих пациентов.

Делает небольшую паузу.

— Мало того — терапию при желании можно обсуждать и на нейтральной территории. Передайте это своему «другу». Или просто имейте в виду. Время консультации подошло к концу, у меня пациент.

«Ну что ж», — думаю по дороге на работу. Чувства облегчения нет. Желание убить ее никуда не пропало, но к нему примешалось еще одно — трахнуть. Нет, не так: сначала трахнуть, а потом трахнуть и убить.

«Да-а-а», — тяжело вздыхаю, мельком взглянув в зеркало заднего вида. На долю секунды мне показалось, что из отражения на меня смотрит тот самый рогатый бес с детского рисунка. Блять. Что-то с этой Вероникой явно не так. Стойкое ощущение, что она тоже чокнутая, никак не покидает.

На работе опять куча левого народа. Ближе к обеду наконец-то полноценно включаюсь в рабочий процесс, на время забыв обо всем на свете. Все-таки как же хорошо, когда Бес спит. Ничего не давит, не отвлекает, жизнь кажется нормальной.

Менты окончательно оккупировали отдел ТСО. Да уж, в погоне за тотальным контролем я сам сыграл с собой злую шутку: притянул в собственную фирму всю городскую ментуру. Ну что поделать, если эти тендеры так просто выигрывать. Деньги текут рекой, и весь город у меня на ладони.

То, что половина этих ментов прямо сейчас ищет Беса, а ушаковская Рыжая уже почти наступила на пятки, меня подсознательно даже радует. Искренне злорадствую. Хотя и прекрасно понимаю: если прижмут, то нас обоих. Плевать. Жаль только, что у нас в стране нет смертной казни — гнить в камере я точно не стану. Если выйдут на меня, сожгу себя. Надо все подготовить.

Рыжая все-таки отследила «девятку» и гаражный сектор. Пришлось вчера экстренно пробираться туда по слепым зонам, подчищать хвосты. Хороший был гараж, жаль... От других машин Беса тоже пришлось избавиться — утопить, продавать рискованно.

После обеда поехал вместе с участковым в больницу к Ушакову. Дожал его Бес все-таки. Ну и начальство, видимо, тоже постаралось. А когда я наконец-то вживую увидел эту Рыжую, то пришел в восторг от фактуры девчонки. Хорошо, что она не в моем вкусе. Хотя ради такой можно и исключение сделать. Настроение мне подняла своим похотливым огнем в глазах.

Как и планировал, отправил Алинке роскошный букет цветов и перевел деньги. В ответ привычно прислала фото с цветами и смайлик.

Надо сегодня постараться реабилитироваться в постели. Это всегда непросто после... Хочется ее оргазма. Все-таки приятно, когда Бес спит и я могу получать удовольствие от того, что женщине хорошо. Вот бы так и оставалось.

Мысли о разговоре с Вероникой не отпускают. Навязчивые, параноидальные. О том, что она поняла, кто я, да еще и имя свое назвал...

— Что происходит? — тихо говорю пустоте кабинета. — Я все сделал, чтобы ты был доволен. Чего ты не спишь? Все конфиденциально. Даже если она поняла, что я опасен, она ничего не сделает и никому не скажет.

«А ты в это веришь как слезливая сучка? Тебе ли не знать, что все эти частные клиники и их якобы анонимность — очередная фикция и способ взять под контроль психов, которые не дошли еще до ручки и не попали под надзор госструктур? Ты просто наивный осел, которого оседлала эта ароматная пизда. Так и будешь дрожать и плакать, наблюдая за ней издалека?» — раздается в голове сонный, ядовитый голос Беса.

Внутри все задрожало. Кровь ударяет в виски, вышибая воздух из легких. Встаю. Голосовых галлюцинаций не было много лет.

— Блядь, сука! — шиплю.

Резко, с утробным ревом переворачиваю стол. Ноутбук, бумаги, тяжелый органайзер — все с грохотом летит на пол, зацепив кресло и пиджак, висевший на нем.

— Сука! — продолжаю шипеть, тяжело дыша.

В ушах звенит от нависшей тишины.

Дверь открывается. Заходит Лена:

— Алексей Владимирович... — растерянно смотрит на меня и на хаос. — Что случилось? — испуганно добавляет.

Мгновенно успокаиваюсь, смотрю на бардак. Не найдя что сказать, молча наклоняюсь, спокойно поднимаю пиджак, телефон, ключ-карту от машины и удаляюсь.

На часах 16:55, она выходит из дверей клиники. Делаю глубокий вдох, трогая машину к дорожке, по которой она пошла.

Бес в голове танцует.

«Танцуй, тварь. Я отдам ее тебе, ненасытное ты уебище!» — шепчу, притормаживая, опускаю стекло.

Удивленно останавливается, на лице — узнавание и все та же легкая улыбка.

— Алексей, не думала вас так скоро увидеть! Что вы тут делаете? — спрашивает, осматриваясь.

Зеркалю улыбку.

— Вы сказали, что обсуждать терапию можно на нейтральной территории. Может, за чашкой чая или кофе, с молоком?

«Сядь в машину!» — бешено стучит в голове.

— Давайте встретимся завтра. У меня сейчас нет времени на конструктивную беседу, но завтра я с удовольствием с вами встречусь. И я рада, что вы решились.

Автоматически подавляю собственное раздражение и нетерпение Беса и с беззащитной обреченностью добавляю:

— Я понимаю, что у вас свои дела и планы, но ваши слова не выходят у меня из головы. Боюсь, что моя решимость не дотянет до завтра и испарится. Пара минут вашего внимания, и только. Я не собираюсь устраивать исповедь — во всяком случае, сегодня. Мне просто необходимо утвердиться, верны ли мои ощущения, что мне нужна эта терапия.

В ее глазах мелькнул азарт и заинтересованность. Молча обходит машину, открывает дверь и садится.

Бес ликует.

— Тут недалеко есть кофейня, за углом, — произносит. — Поговорим там.

Молча трогаюсь. Не веря, что она все-таки села. Разочаровываясь в ее мозгах. Все бабы Беса — дуры. Никакое она не исключение.

Молчит. Завернув за клинику, выворачиваю прямо на дорогу. Взгляд на меня. Я смотрю прямо.

Срабатывает блокиратор дверей. Кладет руки на сумку. Кошусь на них, поднимаю взгляд на ее лицо. Смотрит в ответ.

Медленно достаю из-под сиденья нож, положив его на свое бедро, не выпуская из руки. Перевожу взгляд с нее на лезвие, показывая его ей. Тоже смотрит вниз.

Лицо и губы бледнеют.

Ровно и четко произносит:

— Вижу.

Глава 7. Терапия

19:45. Час назад мы приехали в мое лесное убежище. В доме мертвый холод. Вероника не проронила ни слова с тех пор, как увидела нож. Я тоже заткнулся — после того, как вытянул сумку из ее сжатых, бледных пальцев, бросив: «Это вам больше не понадобится». Одной рукой медленно открыл, телефона нет. Застегнул, кинул на заднее сиденье. Продолжая смотреть вперед, протянул руку и произнес:

— Телефон.

Молча достала из кармана, вложила в руку. Открыл окно, швырнув его под колеса встречных машин. Ступор. Абсолютный анабиоз. Сидела, увязывая факты. Белый день, она в сознании. Свидетелей почти ноль. Вывод очевиден: назад дороги нет.

У них у всех небольшой набор сценариев. Фаза тишины. Затем включается игра. Одни берутся строить из себя мозгоправов, порой даже убедительно. Другие включают покорность, притворяясь, будто этот расклад им по вкусу. Кто-то сразу скатывается в визгливую истерику, кто-то бросается в драку. Но в итоге ломались и принимались говорить абсолютно все. Я с удовольствием им подыгрывал, подстраиваясь под любую пластинку.

Нож продолжал лежать на моем бедре. Ей достаточно протянуть руку, схватить его и воткнуть мне в горло. Это нетрудно. Мы не пристегнуты. Значит, понимает. Скорость, на которой веду, не оставит нас в живых. А просто угрожать и махать ножом у меня перед носом она не умеет. Значит, все-таки надеется выжить.

Бес затаился где-то на дне черепа, плотоядно облизываясь. А у меня внутри пустота. Впервые в жизни я чувствовал себя загнанным зверем. Будто это меня волокут на убой.

Весеннее солнце, нагревающее бетон города, в лесу бессильно. Холодный пронизывающий воздух. Сырость, высокая трава по дорожке к дому начертила на ее одежде и обуви мокрые полосы. Переступила порог ровно, без сопротивления, замерла у входа, уставившись пустым взглядом перед собой. Сжал ее неподвижный локоть, потянув за собой. Пошла безвольно, как манекен, осторожно опустилась на самый край кресла, не меняя направления взгляда. Устроившись напротив, тяжело откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Прошел почти час удушливой тишины, прежде чем Бес на дне сознания вкрадчиво зашептал: «Тебе придется начать, малыш. Ты ведь хочешь, я знаю. Давай, возьми свое, а потом я. Ты заслужил, я разрешаю».

— Пошел на хуй, — выдыхаю себе под нос.

Но она услышала. Взгляд обрел фокус на мне. С трудом сглатывая сухую слюну, тихо произносит:

— Что он сказал?

Раздражающее чувство обреченности ситуации уступает место облегчению. Наконец-то игра началась. Устало подаюсь вперед, плавно переплетая пальцы в мягкий замок — в точности как она у себя в кабинете. Вглядываюсь в нее. Ее бьет мелкая, непрерывная дрожь. Страх или холод — плевать, это заводит.

— Он предложил мне выебать тебя и отдать ему, — выдаю с самой приторной улыбкой, на которую способен.

Коротко, судорожно мажет языком по побелевшим, сухим губам.

— Понятно.

Одним словом обрубает весь триумф. Откидываюсь назад, накрыв лицо ладонью, потираю глаза. Устало добавляю: