Вадим Арагорьев РДКНД. Ржавый Карнавал

Цех превратили в зал собраний. На стенах развернули полотна с аббревиатурами СЦУ, а также с различными лозунгами:

«Время должно работать на нас!» «В тяжком труде важна каждая минута!» «Человек — хозяин времени!»

Под одним из таких полотен, с красными буквами на белом фоне, расположились трое скучающих ребят.

— Говорят, что со вчерашнего вечера уже все места были заняты, — сказал парень, озираясь и пытаясь перекричать гомон собравшихся в зале. — Спасибо, Ань, что взяла нас с собой. Ни разу не был на суде.

— Не-за-что, — безучастно ответила Аня, с тоской осматривая столпотворение, образовавшееся в проходах.

— А зачем предки заставили тебя сюда прийти? — спросила другая девушка, державшая парня под руку.

— Не знаю, Тань, — отмахнулась Аня. — Папа сказал, что будет интересно и поучительно. Всё.

— А я слышал, что какая-то группа проникла в наше убежище через запрещённый Маршрут, — парень почесал затылок.

— И они покалечили двадцать милиционеров! — добавила Таня. — Ань, а ты что слышала?

— Ни-че-го.

— Поговаривают, что это кто-то важный, что это...

— Тишина!

Голос спикера разнёсся под сводами, и собравшиеся немедленно замолчали.

— Суд будет проводить — голос спикера на мгновение дрогнул, а затем раздался приглушённо. — Директор С.

— Ого — выдохнула Таня.

— Сама Директор — ошарашенно произнёс парень. — Аня, а

— Лёша, тише, — цыкнула Аня.

Массивные железные двери с жутким скрежетом закрылись за их спинами, отрезав пробивавшийся извне гомон тех, кто не попал на заседание.

По залу прошёл ровный цокот каблуков. Директор вошла в зал через небольшую дверь рядом с трибуной.

Спикер тут же поднялся. Он быстро поклонился, поспешно уступил ей место и отступил в сторону.

Высокая женщина с тонкими чертами лица взошла на трибуну. Коротко остриженные волосы лежали аккуратно, без единой выбившейся пряди.

Директор взяла материалы дела, аккуратно разгладила листы и выровняла их край о край. Затем поправила очки в тонкой металлической оправе, чуть приподняв их на переносице.

Лёша и Таня, как и большинство присутствующих в зале, смотрели на Директора, не отрываясь, а Аня рассматривала ногти на правой ладони.

Директор подняла глаза и окинула зал долгим взглядом. Аня на секунду подняла голову: разговоры вокруг окончательно стихли.

Следом за ней, по пятам, шёл специальный отряд агентов Протектората Единства Системы. Они двигались ровно, синхронно, словно единое целое. Их глухие тяжёлые шаги отдавались под сводами зала.

— И даже Псы здесь... — присвистнул Лёша и вжался в стену.

— Что-то серьёзное... — Таня невольно втянула голову.

Пятеро. Огромные, как минимум на пол-головы выше большинства людей в зале. Их лица закрывали глухие шлемы с затемнёнными визорами.

На гладкой поверхности шлемов серебрились выгравированные порядковые номера — разные для каждого, но одинаково безликие.

Псы выстроились за Директором. Их тени легли на белые стены за трибуной.

Суд начался.

— Объявляю заседание суда открытым, — Директор С подвела микрофон чуть ближе, и её голос разнёсся по всему залу. — Сегодня на повестке дня нарушение должностных обязанностей, приведшее к гибели группы из двенадцати человек во время маршрута П3/П6-3221.

Она сделала паузу и перевела взгляд на охрану.

Лёша перестал шептаться и вытянул шею, ожидая появления подсудимых.

Директор сложила бумаги, постучала их краями о поверхность трибуны и произнесла:

— Попрошу ввести подсудимых в зал.

Двери с другой стороны помещения открылись с глухим скрипом. Внутрь вошла процессия из трёх милиционеров и двух подсудимых.

Первым шёл Проводник. Его запястья были скованы наручниками, цепь между ними поблескивала в свете холодных ламп. Он держал голову прямо и шёл тем же ровным шагом, будто его вели не к трибуне, а к очередной сверке документов и путевых листов.

Экипировка для перехода оставалась на нём. Брезентовый плащ откинут назад, но капюшон по-прежнему скрывал голову, закованную в железную маску.

От его наручников тянулась цепь, соединённая с руками идущего следом.

Опустив голову, за Проводником брёл Данил. Он шаркал ногами, сбивался с шага и почти не поднимал глаз.

На нём всё ещё оставались запылённая куртка и порванный комбинезон, пропитанные запахом туннелей, через которые они прошли. На ткани виднелись грязь, пыль и следы пота.

Ребята следили за двумя фигурами, пересекающими пространство между рядами.

Когда подсудимых подвели к стойке перед трибуной, Директор С чуть привстала, чтобы осмотреть обвиняемых. Затем откашлялась в кулак и начала процесс:

— Подсудимые: Проводник-24, известный также как Двадцать Четвёртый, и... — Директор С не успела закончить.

Зал в один миг наполнился голосами.

— Офиге-е-еть!.. — Лёша схватился руками за голову, невольно толкнув Аню и Таню, стоявших по бокам от него. — Так это правда?!

— Ты чего? — нахмурилась Таня, потирая ушибленный локоть и оглядываясь на людей вокруг.

— Это же Двадцать Четвёртый! — возмущённо воскликнул Лёша. — Он же легенда! Ты разве не слышала о нём?

Таня нахмурилась, напрягая память.

— А ты? — Лёша повернулся к Ане.

— Нет. — Девушка поморщилась, разглядывая, как милиция безуспешно пытается успокоить зал.

— А что в нём «легендарного»? — Спросила Таня.

— Он единственный, кто ещё носит двузначный номер, — проговорил Лёша, не отрывая взгляда от Проводника. — А сейчас проводники уже имеют четырёхзначные номера, последним вроде как был двухтысячный.

— И?

— Он единственный, кто не боится времени, прошёл через все временные ловушки и провёл десятки тысяч человек.

— Ну, круто чё. — Аня пожала плечами.

— Как бы я хотел стать Проводником, таким же как

— Тишина в зале! — рявкнула Директор С и с силой грохнула молоточком по трибуне.

Гул в мгновение стих.

— Второй подсудимый: Данил Просто, семнадцать лет, архивариус третьей категории, житель убежища Петербург-3.

В этот раз почти никто не отреагировал. Аня посмотрела на Данила внимательнее: рядом с Проводником он держался ниже, тише, почти терялся у стойки подсудимых.

— Проводник-24, вы готовы защищать себя по праву Проводника?

— Готов.

— А вы, гражданин Просто? Готовы принять защиту Проводника-24 или требуете защитника по назначению?

Данил замотал головой.

— Скажите вслух.

— Воспользуюсь защитой Проводника-24, — промямлил Данил.

Далее Судья поимённо зачитывала список пропавших, рассказывая об их вкладе в развитие и поддержку Системы Центральных Убежищ и её сателлитов и хабов. Голос её звучал спокойно: имя, должность, заслуги, следующее имя.

— А что значит защищать себя по праву Проводника? — Таня прошептала Лёше на ухо.

— У Проводников есть такой статус, — прошептал Лёша. — Если дело про Маршрут, значит они говорят только правду. И потому их слова равны фактам.

Закончив зачитывать список, Директор С сделала глоток воды и продолжила процесс.

— Итак, во время перехода номер П3/П6-3221 Проводник-24 нарушил ряд протоколов, а именно оставил Цепь и покинул Маршрут. Всё так, Проводник-24?

— Всё верно, Директор С, — ответил Двадцать Четвёртый.

— Для вас сегодня я — госпожа Судья.

Она слегка наклонилась вперёд.

— Как скажете, госпожа Судья, — сказал он.

Аня заметила, как Лёша едва подался вперёд, ловя каждое слово и каждое движение своего кумира.

— По какой причине вы покинули Цепь?

— Звено десять покинуло свою позицию, и я принял решение вернуть его.

Судья посмотрела на него поверх очков.

— А о чём нам говорит протокол Сигма 34, параграф два?

— О том, что если происходит разрыв Цепи, Проводник обязан перестроить Цепь и продолжить маршрут, — отчеканил Проводник.

— То есть вы признаёте, что нарушили протокол, чем повлекли гибель Цепи?

— Да, признаю.

Данил смотрел на Проводника иначе, чем Лёша: не вытягивал шею, не шептал восторженно, только испуганно переводил взгляд с него на Судью и обратно.

— И вас это не смущает? — спросила Судья.

Проводник не ответил.

— Почти десять лет без единой ошибки. И вот Маршрут занял не 436 положенных минут, а почти 20 400. Что случилось? Почему так долго?

— Группа попала в Прилив, отклонившись от заданного маршрута на двадцать семь минут, после чего начался временной резонанс.

— В котором выжили только вы и другой подсудимый. Мне казалось, что в Приливе не выживает никто. Как так получилось?

Она выдержала паузу.

— Отвечайте.

— Я действовал по ситуации, стараясь сократить число возможных жертв. Я совершил ошибку. Я признаю свою вину. Госпожа Судья.

Аня едва подавила смешок и успела отвернуться. Лёша и Таня с недоумением посмотрели на неё. Аня махнула ладонью, показывая, что всё в порядке. «Госпожа Судья» в устах Проводника прозвучало почти как насмешка — едва заметная, из тех интонаций, которые в этом зале считались невозможными.

— Ваш ответ принят, — сказала Судья.

Директор С закончила с Проводником и перевела взгляд на Данила.

— Согласно вашим показаниям и информации, которой мы располагаем, целью вашего перехода было назначение на новую должность архивариуса в Петербурге-6 и дальнейшая отправка в другое Центральное Убежище, где эта должность стала вакантной. Это верно?

— Всё так, госпожа Судья, — ответил Данил. Голос дрогнул, и слова дались ему не сразу.

— И почему вы решили нарушить маршрут? Вам захотелось приключений или вы решили, что должность архивариуса не для вас, и попытали удачу за границами Центральных Убежищ? В чём был ваш мотив, когда вы покинули Цепь и оставили Маршрут?

Данил осёкся.

— Я — Он опустил глаза. — Я думал, что знаю это место, я думал я хотел найти там своих родителей.

Аня задержала взгляд на Даниле. Он стоял, опустив плечи; в его сгорбленной фигуре было столько усталости и растерянности, что слова Судьи про приключения вдруг показались особенно жестокими. Ещё секунду Аня смотрела на него, потом отвела глаза.

Судья едва заметно кивнула.

— И вам удалось найти родителей в зоне, где никто не может выжить? — Судья провела пальцем по строке в материалах дела.

— Д-да — пробормотал он.

Палец замер на бумаге. Судья выдержала короткую паузу и отложила лист.

— Они застыли во времени, в том классе, где я видел их в последний раз, — сказал Данил уже твёрже.

Директор С выровняла край папки и обратилась к другому подсудимому.

— Проводник-24, как защитник Данила Просто вы подтверждаете, что покинули Цепь, чтобы вернуть звено десять. Скажите суду: вы видели его родителей — тех самых, что, по его словам, застыли во времени?

— Да, — кивнул Двадцать Четвёртый.

— Это мы ещё проверим. А пока...

— Подождите, — Данил перебил Судью. — Я могу всё объяснить!

Аня уже почти отвела глаза, но Данил вдруг оживился: выпрямился, вскинул руки и торопливо заговорил, будто наконец нашёл, как объяснить случившееся.

— Когда мне назначили перевод, за который я премного благодарен, — начал Данил, всё больше сбиваясь. — Я проверял маршрут, по которому должен идти, я вспомнил документы, которые по ошибке попали в наш архив, в них говорилось, что в этом районе никаких аномалий нет, что район спокоен уже на протяжении последнего года, что Убежища планируют развивать в этой части города.

Судья откинулась на спинку стула.

— И это был мой первый переход, и я не знал, что может произойти, но я верил этим документам, — продолжил Данил. — Они выглядели очень серьёзно, хотя и были адресованы в какое-то 'О'...

— Хватит! — Директор ударила молотком, оборвав Данила на полуслове. — Суд принял ваши пояснения к сведению. Упомянутые вами документы будут проверены отдельно, если будет установлено, что они имеют отношение к делу. Но сейчас суд рассматривает не содержание архивных материалов, а факт самовольного выхода из Цепи и нарушения Маршрута. Вы признали этот факт. Проводник-24 признал этот факт. На данном этапе этого достаточно.

Аня следила за Данилом. После слов про архивные бумаги и «О» его порыв оборвался: он замолчал, медленно опустил руки, выдохнул и отвёл глаза от Судьи.

И тут Аня заметила движение рядом с ним. Двадцать Четвёртый повернул голову к Данилу, а его ладонь едва заметно сжалась в кулак. Аня задержала взгляд на этой руке. Движение было коротким, почти незаметным, но слишком точным, чтобы показаться случайным.

Ещё мгновение — и Проводник снова стоял ровно, как прежде. Но теперь Аня смотрела на него внимательнее.

— Итак, ваших показаний более чем достаточно, чтобы суд смог вынести решение. Заседание суда на сегодня завершено.

Судья закрыла папку с материалами дела. Несколько секунд она смотрела на Проводника, прежде чем снова заговорить.

— Завтра в восемь утра по Нулевому времени, после дополнительного изучения данных телеметрии Проводника-24 и Данила Просто, суд вынесет приговор.

Молоточек ударил по трибуне.

— Уважаемые сотрудники милиции, прошу вывести подсудимых из зала суда.

Аня смотрела им вслед, пока Лёша и Таня вполголоса переговаривались рядом.

— Думаешь, его накажут? — Таня встала на цыпочки и вытянула шею, пытаясь разглядеть, как милиция сопровождает подсудимых из зала.

— Конечно нет! — возмутился Лёша. — Он же герой, а это дурак

— Дурак? — удивилась Аня.

— Разумеется, а кто он ещё? Нарушил Маршрут, подставил Проводника. — Лёша начал загибать пальцы.

— Он человек, который хотел увидеть родителей. Или то, что от них осталось.

***

После суда Данила и Двадцать Четвёртого снова привели в камеру.

Данил уже знал её. Два дня назад, когда их впустили в убежище после маршрута, Проводник сам потребовал ареста и добровольно сдал посох.

С тех пор ничего не изменилось: серые металлические стены, две койки, холодный свет под потолком. Камера была рассчитана на шестерых, но, кроме них, внутри никого не было.

До заседания они почти не разговаривали. Проводник сидел в углу, отвернувшись, а Данил лежал на койке и смотрел в стену.

Но теперь, как только дверь закрылась с тихим металлическим щелчком, Двадцать Четвёртый сел на койку напротив и посмотрел на Данила.

Мысли всё ещё возвращались в зал суда — к белым стенам, голосам, удару молоточка и приговору, отложенному до утра.

— В классе были твои родители? — спросил Проводник, дождавшись, пока за охранником закрылась дверь.

Данил вздрогнул. Смысл вопроса дошёл до него с запозданием; несколько секунд он смотрел на Проводника, будто всё ещё оставался где-то между залом суда и этой камерой.

— Что? — переспросил он.

Он приподнялся на койке, сжал пальцами край матраса и быстро посмотрел на дверь. Потом опустил глаза и поправил рукав комбинезона.

— В классе были твои родители? — повторил Двадцать Четвёртый.

Данил замер. Дыхание сбилось.

Перед глазами возник класс: учительница у доски, так и не договорившая последнюю фразу; дети за партами — одноклассники, которых он так и не успел узнать. И они. Родители.

— Да — Горло перехватило.

Он произнёс это почти шёпотом. Громче не вышло.

Проводник сидел в той же позе, чуть наклонив голову к Данилу. Тёмные линзы маски были направлены прямо на него.

Данил сглотнул. После этой паузы каждое следующее слово давалось труднее.

— Я сожалею, — коротко сказал Двадцать Четвёртый. — Держись.

Пальцы, до этого сжимавшие край матраса, медленно разжались. Слова Проводника прозвучали сухо, почти неловко, будто он сам не привык произносить их вслух, но от этого в них не стало меньше тепла.

— Спасибо, — сказал Данил.

Голос вышел глухим. За последние годы никто из посторонних не говорил с ним так — коротко, без жалости, но по-человечески.

— Расскажи о себе, — сказал Проводник. — В Архиве давно работал? Ты один жил?

— Всё это время мы жили с братом. С Борей. Он младше меня, — начал Данил. — Нас переводили из одной так называемой сиротской группы в другую, пока мне не исполнилось четырнадцать и я не получил свои первые Часы.

Проводник внимательно слушал.

— Потом нам выделили комнату. Метров восемь, может десять. Я как раз начал работать в Архиве. Так мы прожили ещё около года, а потом...

Данил замолчал. Проводник не торопил.

— Мой брат Борис. Он тяжело заболел. Сначала его изолировали, потом отправили с Санитарным Конвоем в Псков-1. Прошло уже два года. Новостей не было. Я так надеялся на этот перевод, что окажусь в месте, где смогу его точно найти или быть хотя бы ближе.

Проводник медленно кивнул, будто отметил для себя каждую деталь.

— А почему тебя решили перевести? — спросил он, продолжая тему.

— Не знаю. Для меня это стало полной неожиданностью. Я сидел в Архиве, перебирал ошибочно доставленные документы, всю ночь потратил на разбор и каталогизацию. А на следующий день пришло уведомление о переводе.

Воздух стоял неподвижно; после каждого слова пауза тянулась дольше обычного. Данил всё чаще ловил себя на том, что прислушивается к шагам за дверью.

— На суде ты сказал, что видел файлы, которые должны были быть отправлены в 'О'. Это так? — Проводник чуть наклонился, нарушая молчание.

Данил вспомнил, как под конец смены у его стола оставили огромную тележку с документами и поставили рядом табличку «Входящие». Тогда он поморщился: предстояло просидеть за работой всю ночь. По правилам, к концу дня рядом с этой табличкой не должно было оставаться ничего.

— Да. Нам по ошибке привезли несколько коробок. Внутри были описания дел, всякие досье, маршруты и карты адресованные в это 'О', а что это такое?

— Место, куда обычным людям входа нет, — ответил Проводник.

Двадцать Четвёртый поднялся и медленно подошёл к Данилу. Глухие шаги отозвались в металлическом полу.

— Ты сказал, что видел досье.

Он остановился рядом с койкой. Несколько секунд его рука лежала на нагрудном кармане комбинезона.

— Там могли быть люди.

Последние слова прозвучали тише остальных.

Двадцать Четвертый сунул руку в карман и достал сложенный в несколько раз лист А4, плотно обмотанный пожелтевшим скотчем.

Он сел рядом на край койки и протянул лист Данилу, но удержал его за угол, не позволяя взять в руки.

Данил посмотрел. Это была фотография, сложенная в несколько раз. Распечатанная на лазерном принтере — из той ушедшей эпохи, когда изображения существовали на бумаге, когда воспоминания хранили только физически.

— Ты говорил, что видел досье, — сказал Проводник. — Не попадался ли кто-то из них?

Электронный голос исказил фразу, но короткая дрожь всё равно прорвалась.

На снимке была группа людей.

Парень, немногим старше Данила, стоял чуть впереди. На губах — слабая, сдержанная улыбка.

Рядом с ним стояли двое мужчин, похожих друг на друга неуловимыми чертами, как братья. Один — худой, с острыми усиками и внимательным взглядом. Другой — высокий, бородатый, с мягкой добродушной улыбкой.

Немного поодаль стояла женщина в очках. Строгая, с поджатыми губами.

Рядом с ней выделялась высокая девушка. Она почти на пол-головы возвышалась над остальными и смотрела в камеру прямо, уверенно, без смущения.

Но в центре находился тот, кто сразу приковывал к себе внимание: мужчина в мятом пиджаке, с недельной щетиной и ухмылкой с лёгкой хитрецой.

В руках последнего был лист офисной бумаги с надписью, напечатанной чёрным жирным шрифтом: «ООО Ржавый Карнавал».

Данил не двигался. Гул вентиляции звучал ровно, но теперь казалось, что он замедляется, тянет время и растягивает секунды.

Двадцать Четвёртый медленно повёл пальцем по фотографии.

Сначала Проводник указал на бородатого мужчину.

Данил не задумываясь мотнул головой. Пустота. Холод. Это было просто лицо, не вызывающее никаких ассоциаций. Чужой человек, отголосок прошлого.

Палец Проводника двинулся дальше. Мужчина с листком.

Данил нахмурился. Лицо казалось знакомым, но память не давала зацепиться за него. Он то ли видел этого человека, то ли слышал о нём в чьём-то рассказе — разобрать не получалось.

Данил задержал взгляд ещё на секунду и неуверенно качнул головой.

Но когда Проводник перевёл дрогнувший палец на высокую девушку, Данила пронзило. Он не просто видел её раньше — он вспомнил.

Это досье выделялось среди остальных.

Оно было подшито отдельно, в стопку с другими, но именно она лежала первой. Он вспомнил огромную кипу карт, которую из простого любопытства решил разложить, пытаясь собрать дело целиком.

Это затягивало. В документах упоминалось странное город-убежище далеко на севере. Почти половина текста была зачёркнута или вырезана, страницы выглядели изуродованными, будто кто-то намеренно лишал их смысла. Эта папка зацепила его особенно — она попалась под самое утро, когда глаза уже слипались, а усталость притупляла осторожность, но было так любопытно.

Данил моргнул. Воспоминание наконец сложилось.

Он поднял взгляд от фотографии. Проводник уже смотрел на него, убрав палец с лица высокой девушки. Несколько секунд они сидели друг против друга под ровным гулом вентиляции, и Данил вдруг понял, что больше не может молчать.

— Алёна, — прошептал он.

Скрип камерных решёток оборвал этот короткий миг.

Проводник мгновенно свернул фотографию по старым сгибам и точным движением спрятал её в нагрудный карман. Ладонь на секунду легла поверх клапана. Затем Двадцать Четвёртый поднял голову и повернулся к двери.

На пороге камеры, скрестив руки на груди и глядя на них сверху вниз, стояла Директор С — она же госпожа Судья.

— Простите, что без стука и предупреждения, — насмешливо произнесла она и, не дожидаясь приглашения, вошла внутрь.

Двери за её спиной тут же захлопнулись, а сопровождающий Пес остался снаружи.

Данил невольно сжался. В груди неприятно похолодело.

Директор говорила ровно, без нажима, но от её присутствия камера изменилась. Пространство, ещё недавно казавшееся пустым и избыточным, будто сомкнулось вокруг них. Серые стены, койки, холодный свет под потолком — всё осталось на своих местах, только воздуха стало меньше.

Проводник даже не удосужился встать. Он лишь медленно повернулся в пол-оборота, наблюдая за незваной гостьей.

Судья стояла прямо перед ним, но её поза, её взгляд, даже сам поворот головы — всё в ней выражало омерзение. Она смотрела на Проводника так, будто видеть его было ниже её достоинства.

— Я готова обсудить сделку, — спокойно сказала она.

Голос оставался ровным, почти служебным, но Данил видел, как чуть сжались её губы и сузились глаза за стёклами очков. Она смотрела на Проводника так, будто одно его присутствие требовало от неё усилия.

Данила она не замечала. Всё сказанное обращалось к Проводнику, и даже паузы между словами принадлежали им двоим — Директору и тому, кто сидел напротив.

Проводник не поднялся.

Данил переводил взгляд с Судьи на Проводника и обратно. Койка под ним коротко скрипнула, когда он сел ровнее. Звук вышел слишком резким.

Что их связывало? Почему она смотрела на него так — не как на подсудимого, а как на человека, которого знала задолго до суда?

Проводник выдержал паузу. Потом убрал руку с кармана и повернулся к Директору всем корпусом.

Директор С продолжила:

— Я не хочу с тобой разговаривать, не хочу тебе что-то предлагать. Но вот, спустя почти десять лет, мы вновь встретились лично. И да, я хочу, чтобы ты сгнил за решёткой, а лучше — в выгребной яме.

Она тяжело вздохнула, задержав дыхание на мгновение, словно стараясь взять себя в руки и подавить накатившую ярость.