Вадим Арагорьев РДКНД. Ржавый Карнавал

Глава 1. Проводник

Во главе колонны шёл Проводник. Он делал несколько шагов и останавливался. Сверялся с наручными часами и двигался вперёд, пристально следя за секундной стрелкой.

За его спиной тянулась вереница людей. Почти все несли на плечах огромные мешки, перевязанные коробки и всё, что только удалось прицепить к себе. Одни брели из последних сил, тяжело согнувшись под ношей, другие ползли на четвереньках, обдирая ладони и колени о битый асфальт и обломки бетона.

Когда-то здесь стоял огромный город, в котором жили миллионы. Раньше из одного его конца в другой можно было добраться на метро за пару часов, но теперь, чтобы пройти один квартал, в некоторых местах требовались недели.

Город не разрушен — он просто застыл, обрастая слоями копоти и пыли, как законсервированная эпоха, изъеденная временем.

Автомобили стояли на улицах, брошенные там, где их настигла катастрофа. Крыши и капоты потускнели, покрылись рыжими язвами, пылью и копотью. Старинные дома, когда-то поражавшие изысканными фасадами, теперь стояли пустые, без единого уцелевшего окна. Чёрные проёмы равнодушно провожали цепочку людей, бредших под сводами северных туч.

Группа шла молча. Каждый старался идти след в след за Проводником, не нарушая дистанции и не смея поднять взгляд от земли. Все знали, чем может закончиться нарушение правил маршрута. Почти у каждого в памяти оставался кто-то, кто сбился с пути, отстал или не выполнил команду — и пропал навсегда.

Лишь один человек двигался иначе — молодой парень с перештопанным рюкзаком. Он то и дело оглядывался по сторонам, с любопытством разглядывая всё вокруг, но, как и все, следил за Проводником.

В правой руке Проводник держал длинный телескопический посох, на вершине которого мерцало устройство, похожее на старую керосиновую лампу. Сейчас оно горело мягким зелёным огнём; значит, переход продолжался. Перед выходом молодой человек внимательно выслушал наставления и запомнил простые, но жёсткие правила.

Зелёный свет — идти, держась ровно в трёх метрах от впереди идущего. Белый — короткий привал, всего на пятнадцать минут. Жёлтый — опасность рядом, нужно сблизиться, сократив расстояние до метра. Красный — полная остановка, а любое движение означает смерть. А если лампа гаснет... значит, ты остался один. Предоставлен сам себе. Отвечаешь за свой путь, свои минуты и свою жизнь.

Лампочка вспыхнула белым.

Проводник, расправив полы серой брезентовой накидки, сел на корточки. Люди тут же осели на землю — кто-то рухнул на колени, кто-то просто повалился на бок. Шесть часов без остановки, в постоянном напряжении, вымотали их.

А вот молодой человек опустился на землю медленно и обхватил колени руками. Он не чувствовал той усталости, что сковала остальных. В нём ещё бурлили силы, он был молод. Это его первый самостоятельный переход — долгожданное испытание.

Парень с любопытством смотрел на Проводника, которого от него отделяли девять человек. Ему до боли хотелось разглядеть его поближе, в полной экипировке, а особенно — ряд часов на его руке.

Если верить слухам, первые, ближе к запястью, показывали реальное время. Вторые каким-то образом связаны с сердцебиением Проводника — возможно, синхронизированы с ним. А третьи — самые обычные Порядковые часы, которыми обязан владеть каждый гражданин Системы Центральных Убежищ.

Парень хмыкнул и взглянул на левое запястье. На циферблате его единственных Порядковых часов мелькнули цифры. Он с опаской провёл пальцем по потёртому ремешку, проверяя застёжку. Снимать такие часы запрещалось, а их потеря приравнивалась к преступлению: в них хранилось всё, что подтверждало, кто ты такой, что имеешь и что должен делать.

Имя: Данил.

Фамилия: Просто.

Возраст: 17 лет.

Место жительства: Петербург-3.

Профессия: архивариус третьей категории.

Цель перехода: перевод.

Под стрелками дисплей показывал маршрут: П3/П6-3221. Рядом мерцали данные — до конца пути оставалось семьдесят шесть минут.

Данил оторвался от часов и огляделся. Он ещё ни разу не покидал Центрального убежища Петербург-3. Теперь же, оказавшись снаружи, он запрокинул голову и вертелся из стороны в сторону, пытаясь разглядеть мир, который всегда был закрыт как для него, так и для жителей убежищ.

Он пытался понять, на что смотрит, когда взгляд зацепился за одно здание. Фасад весь пошёл трещинами, краска облупилась, окна исчезли, оставив ровные ряды пустых проёмов. Но одно, на первом этаже, выделялось сразу — огромное, распахнутое, как тёмная пасть.

Коричневая рама покосилась и потрескалась, сохранив лишь намёк на прежнюю форму. Время стёрло стекло, лишило его отражений, но от этого места веяло чем-то знакомым, пробуждающим смутное, едва уловимое чувство — тень воспоминания, ещё не сформировавшегося в мысль.

И вдруг память вспыхнула: Данил вспомнил свой первый школьный день. День, когда мир перевернулся.

5 432 136 минут назад

Первое сентября. Данил сжимал в руках букет, кутаясь в новую, ещё неразношенную школьную форму. Дождь моросил, тонкими струйками стекая по рукавам; капли собирались на туфлях, но Данил их не замечал. Незнакомые дети, чужие голоса, вся эта суета — всё вокруг казалось чужим.

Но родители, как всегда, стояли рядом, чуть позади, среди других взрослых. Мама ободряюще улыбнулась, папа кивнул ему, будто говоря: ты справишься. Между ними стоял младший брат Данила — Боря. Он держался за их руки и с любопытством вертел головой.

Данил поймал их взгляды — и на миг тревога отступила.

Директор что-то говорил в старый микрофон, шипящие динамики глотали половину слов. Данил слушал вполуха, всё время поглядывая на родителей и стараясь не терять их из виду. Когда линейка наконец закончилась, детей повели в класс.

Он запомнил этот момент отчётливо: длинный коридор, запах свежей побелки, скрип обуви о линолеум. Данил прошёл за учительницей в класс и сел за первую парту в третьем ряду.

В дверях стояли родители, высматривая его среди других детей. Мама махнула рукой, папа ответил лёгкой усмешкой. Рядом с ними вертелся Боря, порывался прорваться в класс, но рука отца всякий раз мягко останавливала его.

Мама смотрела на него и улыбалась, но в глазах у неё блеснули слёзы. Данил смутился и неловко отвёл взгляд.

Вначале по полу прошла лёгкая дрожь, едва заметный толчок, словно где-то далеко что-то рухнуло. А потом ударил вой — низкий, невыносимый. Воздух задрожал, стёкла треснули и разлетелись, класс вспыхнул ослепительной белизной. Данила швырнуло назад, подбросило, ударило о пол.

Боль полоснула по всему телу, дыхание перехватило.

Он слышал крики, плач, звон, но не мог открыть глаза. Мир крутился и рассыпался на пятна, стулья, парты, обломки. Данил попытался подняться, найти родителей, закричать, но из горла вырвался только сдавленный хрип.

Всё случилось слишком быстро. А потом пришла темнота.

Когда Данил открыл глаза, его окружала вязкая тьма. Тишина звенела в ушах. Он лежал на холодном кафеле, спиной чувствуя шершавый бетон.

— Мама? Папа?.. — позвал он в темноту и дёрнулся подняться, но чьи-то крепкие руки усадили его обратно.

— Тихо, парень, — прохрипел голос из темноты.

— Даня?! — донеслось с правой стороны, знакомо, по-детски испуганно.

— Боря! — Данил почти вслепую протянул руку и нащупал брата. Тот сразу бросился к нему и крепко обнял.

— Тише! — снова рявкнул тот же голос, уже ближе и резче, и тут же осёкся.

Боря всхлипнул и зарыдал, уткнувшись Данилу в грудь. Данил прижал брата к себе и стиснул зубы.

Тишину прорезали сухие щелчки. Под закопчённым потолком мигнула лампочка и налилась тусклым жёлтым светом. Из полумрака проступили сырые стены.

Данил зажмурился от внезапной вспышки, потом открыл глаза и, моргая, огляделся.

Они очутились в помещении без окон — с низким потолком, облупленными стенами, запахом плесени, сырости и чего-то ещё, похожего на канализацию.

Перед Данилом и Борей на корточках сидел незнакомец. Его лицо скрывала тень, и только в линзах очков иногда мелькал слабый отсвет лампы.

— Парень, слушай меня внимательно, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Ты и твой брат пока в безопасности. Скоро придут люди. Они заберут вас. Отвезут туда, где будет спокойнее. Слушайся их. Не отставай. И не теряйся. Понял?

Данил едва заметно кивнул.

— А мама и папа? — прошептал он. — Где они? Я хочу к ним...

Данил лишь крепче прижал к себе Борю, изо всех сил стараясь не заплакать. Незнакомец помолчал, подыскивая слова, потом тихо заговорил:

— Они просили передать, что теперь ты — за старшего. Что ты отвечаешь за брата. Как в те дни, когда родители уходили и оставляли вас вдвоём. Помнишь?

— Я... я хочу к ним...

— Нет, парень, теперь ты — главный. И ты отвечаешь за своего брата. Ты меня понял? — повторил незнакомец жёстче.

Данил быстро закивал, не решаясь заговорить.

— Вот и молодец, — произнёс тот и поднялся в полный рост. В свете одинокой лампочки его фигура показалась Данилу слишком высокой. — Не подведи. Ни их. Ни его.

И тут Данил не выдержал. Он зарыдал, громко, взахлёб, прижимая Борю к себе так, чтобы защитить его от всего на свете. Боря тоже всхлипывал, но крепко держался за брата. Незнакомец в ответ просто молчал.

А когда Данил чуть позже приоткрыл заплаканные глаза, человека уже не оказалось. Осталось только пустое место. Ни шагов, ни следов — лишь тусклый свет лампы, дрожащий на бетонном полу.

До конца пути оставалось семьдесят шесть минут.

Данил внимательно разглядывал остатки здания — по всей видимости, своей бывшей школы. Или того, что когда-то ею было. Эти места одновременно казались знакомыми и чужими, словно искажённым отражением воспоминаний.

Выжившие говорили, будто в день, когда мир перевернулся, кто-то перевернул огромные песочные часы, и прежний порядок рассыпался вместе с песком. Улицы, дома, целые районы больше не стояли там, где должны были. Время продолжало идти, но уже по чужим законам.

Возможно, перед Данилом и правда стояла его школа. А может, лишь её кусок, заброшенный сюда вместе с обломками других мест.

Он помнил другое: прямой проспект, которому, казалось, не было конца, канал за углом, серое здание с белыми приборами поодаль. Здесь же улица шла наперекосяк. Дома наползали друг на друга, торчали под странными углами, фонари возвышались посреди дороги, а рядом теснились крошечные дачные домики. Всё вокруг лишилось своей логики и своего места.

А вдруг это действительно та школа?

Надежда затеплилась в нём, слабая, почти неощутимая. Он вспомнил слёзы и улыбку мамы, взгляд отца. Они, как эхо, доносились до Данила из глубины пустого проёма огромного окна на первом этаже.

Вдруг родители оставили ему весточку? Хоть что-то, хотя бы крохотное напоминание о них? Маленькую частичку прошлого, которую можно будет удержать в руках.

Конечно, Данил уже давно перестал надеяться, что найдёт родителей. От той надежды почти ничего не осталось — её вытеснила ответственность за брата, и с тех пор он держался только за одно: брат должен выжить. Не голодать. Не болеть. Продержаться ещё день.

Но Борю он не видел уже два года, с того дня, как их разделили.

Ради этого Данил хватался за любой след и любую возможность, как бы сомнительно они ни выглядели. Остальная жизнь давно сузилась до простых вещей: достать еду, отработать смену в архиве, не сорваться.

Но сейчас, глядя на это здание, Данил вдруг ощутил почти забытое волнение. Ему захотелось найти хоть что-нибудь, что подтвердило бы: они были здесь. Мамину серьгу с бирюзовым камешком. Командирские часы папы с потёртым ремешком и красной звездой. Взять это с собой и показать Боре, когда отыщет его.

И вдруг, как лёгкое дуновение ветра, в голове прозвучало странное эхо. Оно было не голосом, не звуком, а чем-то едва уловимым — чем-то, что шевельнулось глубоко внутри. Оно звало. Давало надежду, манило в слепую темноту зияющего портала, в огромный провал окна, которое, казалось, вело не внутрь здания, а куда-то дальше, глубже — туда, где время больше не существовало.

Он посмотрел на Проводника. Тот сидел спиной ко всем, опираясь на посох. Лампочка мигнула один раз — прошло пять минут, значит, впереди оставалось ещё десять. Проводник не оборачивался и не шевелился.

Данил оглянулся назад. Люди сидели, опустив головы, кто-то дремал, кто-то просто смотрел в пустоту. Безучастные, измученные, они не замечали ничего вокруг. Позади спал пожилой мужчина, всю дорогу ползший на четвереньках. Его руки, в ссадинах и засохшей крови, безвольно лежали на земле.

Это и давало ему несколько секунд: никто не смотрел в его сторону.

Главное правило перехода — не нарушать цепь. Данил это знал. Знал и другое: до окна всего несколько шагов, а белый свет горит ещё десять минут. Если быстро — туда и обратно, Проводник, может и не заметит.

Данил решился. Он медленно двинулся к стене здания, краем глаза наблюдая за остальными.

Шаг. Всё спокойно. Ещё шаг. Тишина.

Перед ним нависла тёмная пропасть окна. Данил быстро коснулся бетона, нащупал трещины, выступы, прикинул высоту. Подняться будет непросто.

Он оглянулся проверить Проводника. Тот не смотрел в его сторону.

Данил нашарил ногой выступ в кладке, толкнулся, но ботинок соскользнул, и он больно ударился локтем о стену. Звук показался слишком громким. Он прислушался, потом снова поднял голову к окну.

Со второй попытки ухватился за раму. Пальцы скользнули по крошившемуся пластику, но он всё же подтянулся выше, напрягся, перекинул ногу через подоконник.

Под ним чернела пустота. Он уже начал переносить вес вперёд, когда рама хрустнула. Кусок пластика обломился и посыпался вниз. Данил рванулся грудью через подоконник, на миг удержался, но всё же перевалился внутрь и глухо ударился о холодный камень.

Он замер, распластавшись на холодном камне. Дышал тяжело, пытаясь перевести дух. Тьма сомкнулась вокруг.

Данил осторожно приподнялся, смахнул пыль с одежды и сначала выглянул обратно в окно. Проводник по-прежнему сидел спиной ко всем, не меняя позы. Остальные так и лежали на местах своего маршрута, не поднимая голов.

Никто не заметил его. Тогда Данил развернулся и направился вглубь школы.

Под подошвами похрустывало стекло. Воздух тянул сыростью, пылью и старой краской. Узкий коридор уходил в темноту. По обеим сторонам тянулись двери; за ними темнели пустые классы, заваленные обломками. Данил шёл осторожно, стараясь не шуметь и не задерживаться. Где-то впереди мерцал тусклый свет.

И вновь это странное эхо, зов откуда-то из глубины, прозвучало в его голове, с каждым шагом становясь всё громче, всё отчётливее. Оно не было голосом, но пронизывало сознание, как старый, забытый мотив, который внезапно всплыл в памяти.

Данил приближался к приоткрытой двери, из-за которой пробивался зыбко колышущийся свет. Он прислушался. Тишина. Только сердце отбивало неровный ритм. Осторожный шаг вперёд. Он заглянул внутрь.

Он сдавленно охнул. Не мог поверить.

Люди в классе стояли как статуи. Всё застыло в том самом мгновении десять лет назад. Даже пыль, подсвеченная мягким светом из окон, висела в воздухе неподвижно.

Учебники так и остались раскрытыми; страницы выгнулись, будто движение оборвали на полпути. Один карандаш висел у края парты, едва не сорвавшись вниз. Из окон падал приглушённый свет. Он ложился на парты, на раскрытые страницы, на застывшие спины учеников.

Кто-то остановился с раскрытым ртом, на полпути к крику. Другие замерли в падении, так и не достигнув пола. Их тела зависли в воздухе.

Часть класса была в беспорядке: казалось, их сорвало с мест в одно мгновение; другие так и остались за партами, словно ещё не успели понять, что происходит.

И тут, в дверном проёме класса, на границе света и тени, он увидел фигуру. Знакомая куртка. Наклон плеч.

Данил невольно качнулся в сторону.

Это был отец.

Папа стоял в той же одежде, в которой был десять лет назад. Куртка, чуть потрёпанная на локтях, знакомая обувь. Его поза была напряжённой, застывшей, но в ней всё ещё чувствовалось движение: он сделал шаг внутрь, и время схватило его, оставив на пороге. Рука была слегка вытянута вперёд, пальцы едва разжаты, будто он пытался кого-то схватить.

Данил медленно поднял взгляд. За плечом отца он увидел маму. Она смотрела на своего мужа. В её глазах застыло удивление и подступающий ужас.

Отец бежал к ней — к маме, — но расстояние между ними так и не сократилось. Они не успели друг до друга коснуться.

Данил чувствовал, как разум отказывался принимать происходящее, а сердце выворачивалось от боли.

Это они. Его мама. Его папа. Он хотел закричать, позвать их, но горло перехватило, и с губ не сорвалось ни звука.

Он думал, что эта боль давно утихла, спряталась где-то глубоко, но сейчас она поднялась разом — острая, невыносимая.

Шаг. Потом ещё один.

Пальцы дрожали, но он всё равно тянулся вперёд. Ему нужно было коснуться отца, убедиться, что это реально. В голове шумело, в груди сдавило. Данил схватился за дверной косяк и уже подался вперёд, собираясь сделать ещё шаг.

Но что-то с силой отбросило его назад и поволокло, уводя от входа в класс. Удар.

Тело впечаталось в стену, в глазах вспыхнули искры. Воздух вышибло из лёгких, грудь пронзила боль, голова загудела.

Раздался низкий, металлический голос:

— Что ты тут делаешь?

Данил поднял глаза и увидел в проёме двери силуэт Проводника.

Тот вжал его в стену и навис почти вплотную. Из-под металлической маски доносилось тяжёлое дыхание. Чёрные линзы смотрели прямо на него. Маска была старой, потёртой, по краям проступала ржавчина.

— Зачем полез? — глухо бросил Проводник, ещё сильнее вжимая его в холодную стену. — Отсюда не выходят.

— Там... — Данил попытался поднять руку, показать на отца, но слова застряли в горле.

— Их больше нет.

Проводник оборвал его на полуслове. Чёрные линзы смотрели прямо на Данила без жалости и сомнения. Данил почувствовал, как дрогнули губы, но ничего не сказал.

— Стой здесь.

Данил и так не смог бы пошевелиться. Он остался у стены, не чувствуя ничего, кроме пустоты.

Он не сразу заметил, что рука Проводника соскользнула с его плеча. Тот отступил на шаг и повернулся ко входу в класс.

— Диспетчер. Проводник-24 на связи.

Выставив перед собой посох, Двадцать Четвёртый обвёл им дверной проём.

— По маршруту П3/П6-3221 зафиксирована аномалия в районе ФП-4:НМ-78.

Он опустился на корточки, достал из поясной сумки кусок мела.

— Класс Д-3. Находится с Нулевого дня. Уровень опасности: критический.

Двадцать Четвёртый провёл мелом границу по порогу. Данил безучастно наблюдал за ним. Мыслей не было, чувств тоже.

Проводник поднялся, всё ещё глядя в проём, достал из сумки ярко-красный листок и прижал его к стене рядом с дверью.

— Эффект от прямого контакта

Данил медленно перевёл взгляд на красный листок, на котором белыми буквами было написано единственное слово, которое вырвало его из оцепенения.

— Смерть... — прошептал он, не отрывая глаз от предупреждения.

— Смерть, — спокойно закончил Проводник. — Конец связи.

Проводник развернул Данила и толкнул вперёд.

— Уходим.

Каждый шаг отдавался в нём глухо и пусто. Проводник держал его за плечо, не давая остановиться, и вёл обратно — к окну, к маршруту, туда, где прошлое уже не вернуть.

Данил шёл почти машинально. Под ногами хрустело битое стекло, но он не слышал его. Перед глазами стояли только лица матери и отца. Ещё минуту назад он снова был тем мальчиком, который не успел попрощаться.

Ещё несколько минут назад надеялся найти здесь хоть какой-то след, хоть обрывок прошлого, за который можно будет уцепиться. Теперь от этой надежды ничего не осталось.

Лишь безжизненное слово Проводника — Смерть.

Нужно было просто идти дальше. Данил посмотрел на проём злосчастного окна, и в этот момент Проводник удержал его на месте.

Данил осторожно повернул голову, всё ещё сбито дыша. Проводник стоял неподвижно, не убирая ладони с его плеча.

Сначала секундные стрелки двигались синхронно. Потом стрелка на первых часах едва заметно отстала. Проводник напрягся. Его дыхание стало коротким и рваным, пальцы сильнее сжали посох, будто он пытался удержать сбившийся ритм.

Данил замер, не понимая, что происходит.

Стрелка отстала ещё на один такт. Потом ещё. А затем начала двигаться всё медленнее.

Проводник резко оттолкнул Данила к стене и бросился к окну, на ходу разворачивая телескопический посох.

Он перегнулся через подоконник, выставил посох наружу и поднял его над головой. Алые всполохи ударили в темноту, скользнули по стенам, по обломкам, по застывшим на улице людям.

— Все сюда! Бросайте вещи и быстрее сюда! — его крик эхом разлетелся по пустым улицам. — Прилив! Начинается прилив!

Внутри всё оборвалось, и воздух вышибло из груди.

Про прилив Данил знал только одно: если он появляется, никто не возвращается живым. Снаружи люди уже вскакивали, бросая мешки и коробки. Кто-то поскользнулся, кто-то пополз к зданию на четвереньках. Весь переход сорвался с места.

Глава 2. Время

Голос Проводника прозвучал иначе, чем раньше: резче, выше, почти на срыве. Данил невольно задержал дыхание, пытаясь понять, что от него требуется и как быть дальше.

Снаружи сразу зашевелились. Люди вскакивали рывками, бросали мешки прямо на мостовую, толкались, спотыкались, но никто не задавал вопросов. В проёме мелькали лица — серые, испуганные, слишком послушные.

Первые ещё пытались сохранить порядок, но через несколько секунд цепь распалась. Кто-то срывал с плеч мешок и швырял его под ноги, кто-то лез вперёд вместе с поклажей, застревая в проёме. У подоконника всё сбилось в плотную кучу: локти, ремни, чужие ладони, перекошенные лица.

Один путник споткнулся и упал. По его спине тут же прошли сапоги. Он дёрнулся, попытался отползти, но сверху уже навалились другие. Кто-то, вцепившись в край подоконника, почти подтянулся наверх, но чужая рука сдёрнула его вниз. Он рухнул обратно и увлёк за собой ещё двоих.

Под окном хрустнул ящик. На мостовую посыпались вещи: жестяная кружка, свёрток с сухарями, бумажные талоны. У кого-то на запястье бешено мигнули Порядковые часы, но их тут же скрыла чужая спина. Люди, всю дорогу боявшиеся нарушить дистанцию даже на шаг, теперь рвались вперёд, сметая друг друга.

Только Проводник не поддавался хаосу.

Ударом посоха Проводник отодвинул мешок, застрявший в проёме, схватил кого-то за ворот и втолкнул внутрь. Свободной рукой перехватил ладонь, уже стаскивавшую человека с подоконника. Потом коротко кивнул следующему и тут же заслонил проход плечом, не пуская тех, кто лез поверх остальных.

Данил остался у стены. Плечо ещё ныло там, где его сжимала рука Проводника, ноги не слушались, воздух застрял где-то в горле. Он слышал крики, слышал, как кто-то срывается, падает, бьётся о подоконник, но всё это доходило до него будто через толщу воды.

Перед глазами всё ещё стоял класс: отец на пороге, мама дальше, неподвижная пыль в светлом воздухе. Данил моргнул, но картина не исчезла сразу — только дрогнула, смазалась, смешалась с нарастающим шумом.

Он полез туда. Нарушил цепь. Проводник пошёл за ним.

Мысли били одна за другой, коротко и тупо.

— Чтобы больше ни шагу в сторону, — прорычал Проводник и с силой ударил посохом об пол.

Путеводное устройство сложилось с сухим щелчком.

— И что теперь делать? — просипел Данил, едва сдерживая дрожь.