Уолтер Лесли Ривер "Торгуты"

Весна в тот год запоздала, и орда всё еще томилась на зимних стоянках. Юный Васильев, вооруженный лишь пращой, прочесывал высокий скалистый берег Волги севернее Джената в поисках добычи. Внезапно его взгляд выхватил торгутского мальчишку: тот переправлялся через реку вместе со своим пони, упорно пробиваясь сквозь холодные, искрящиеся на солнце воды весеннего половодья, борясь с напором течения. Васильев замер в кустах и с напряженным вниманием прицелился.

Разве грех убить торгута? Разве они не сродни зверью — как птицы, зайцы или любая другая дичь?

Но когда мальчик и пони выбрались на берег, сверкая в лучах весеннего солнца, Васильев вдруг услышал голос: мальчишка напевал — обрывки мелодии, тихой и щемяще-грустной. Рука Васильева, уже готовая запустить острый камень точно в глаз ребенку, дрогнула. Он отвел прицел в сторону, и камень с глухим стуком вонзился в землю в опасной близости от передней ноги пони.

Животное споткнулось, безуспешно пытаясь удержаться на скользкой гальке и, казалось, ушибло колено. Торгутский мальчик оборвал песню и вскинул голову, словно видел, как Васильев затаился в гуще кустов. И тут же — с видом нарочитого, бесстрашного презрения (хотя, как он признается Васильеву много позже, в тот миг ему было вовсе не до храбрости) — мальчик с нежностью обернулся к своему испуганному пони.

Васильева внезапно охватило странное чувство: смесь вины, раскаяния и какой-то беззащитной наготы, будто каждое его движение оценивал невидимый, беспристрастный судья. Он украдкой спрятал пращу в листве и поднялся во весь рост, подгоняемый звенящим предчувствием, что его уже обнаружили.

Придав лицу максимально беззаботное выражение — будто он и не подозревал о чьем-либо присутствии, — Васильев заскользил вниз по крутому каменистому склону к галечному пляжу. Внезапно он «случайно» обернулся и оказался нос к носу с мальчиком. В глазах Васильева отразилось такое неподдельное изумление, что для Субэдэя это прозвучало красноречивее любых слов: «Надо же, как ты меня напугал! Не думал, что здесь кто-то есть!» И Васильев, озабоченно насвистывая сквозь зубы, тут же принялся с подчеркнуто профессиональным видом осматривать ногу пони, в точности копируя повадки солдат гарнизона крепости.

Так началась их дружба.

Однажды они вместе исследовали Сарепту. Два дня, проведенных на шумной осенней ярмарке в услужении у торговцев, пролетели как один миг, а ночи они коротали в тени пустующих лавок. Наградой им стал табак: Васильев подсмотрел, что взрослые порой не курят трубки, а просто жуют табачный лист. Не до конца постигнув секрет этого «взрослого» удовольствия, они с Субэдэем не только попробовали жевать, но и проглотили едкую дрянь. Какое-то время они отчаянно храбрились, изображая на лицах блаженство от «мужского занятия», но вскоре их скрутило так, что оставалось лишь лежать плашмя, глядя друг на друга с позеленевшими лицами и с последней надеждой думая: «А он-то выглядит куда хуже меня!»

Зимой, когда аймак Субэдэя вставал лагерем за Волгой, они встречались, чтобы рыбачить — прорубали лунки в толстом льду и часами сидели над черной водой. В этих беседах каждый по крупицам открывал для себя иной мир: чужой язык, непривычные обычаи, странные суеверия и горести. А позже, будучи уже подростками, они провели две недели в заснеженной степи, живя в охотничьей палатке и выслеживая куницу в бескрайних ледяных просторах.

Всё это чередой всплывало в памяти Васильева.

В темноте неподалеку беспокойно ворочался скот, слышалось мерное дыхание тощего снежного барана. Снегопад почти прекратился, ветер стих, и воздух стал заметно мягче и теплее.

Васильев с горечью размышлял о том, как близки они были когда-то с Субэдэем и как безвозвратно разошлись их пути теперь. Ему казалось, друг и весь его народ переменились, напоминая лунатиков, бредущих сквозь явь: они видели и слышали лишь призраков, а всё вокруг — люди, события, сама жизнь — утратило плоть и стало пугающе нереальным. Васильев невольно содрогнулся, вспомнив капитана Дудина: ту страшную груду зеленоватых обрубков, лежавшую в повозке, — жалкие, еще живые остатки человека, который когда-то гремел на всю округу, зычно выкрикивая приказы и с яростью рассекая воздух бичом.

Как же далеко позади остались Волга и форт Дженат! Ах, если бы только торгуты остались и приняли бой Но что они могли выгадать, срываясь с насиженных мест и скитаясь по чужой, безразличной к ним земле? Да и что теперь общего у него, казака, с Субэдэем и его людьми? Скорее всего, его присутствие лишь навлечет на друга новые беды. Если бы удалось бежать, если бы каким-то чудом получилось добраться до Волги Спрятаться в лесах, разыскать Пугачева, затаиться под полом у той мадьярки — а потом, в одну из темных ночей, наконец обрести долгожданную свободу!

Васильев попытался вглядеться в темноту, устремив взгляд на юго-запад, но прохладные, плотные хлопья снега словно отсекли его от мира. Там, вдали, лишь редкие часовые — а за ними свобода! Рядом же — чужие люди, погруженные в тяжелый ночной сон, да овцы, которые, словно призрачные тени, путались в ногах, стоило ему отойти чуть дальше на север

«Ах, — с тревогой подумал Васильев, — но ведь мой долг здесь, рядом с Субэдэем».

Он не мог уйти тайком, без слова прощания; всё в его жизни теперь было связано с этим человеком — отдалившимся, странным, но всё еще его капитаном, его другом Субэдэем.

Васильев почувствовал облегчение, когда в разрыве облаков наконец блеснул ущербный месяц, похожий на серебряный серп, вонзившийся в заснеженные горные кряжи. Сначала он осторожно снял с Субэдэя свой полушубок, а затем тронул его за плечо:

- Луна взошла уже давно, но только сейчас пробилась сквозь облака.

Вдвоем они выехали из спящего лагеря к самым дальним дозорам. Вокруг царила тишина, лишь изредка нарушаемая протяжным волчьим воем, доносившимся из пустоты. По мере того, как поднималась луна, нетронутые снежные просторы начинали светиться изнутри. Мелкий, частый снег висел в воздухе, словно густой туман. Здесь, в низине, ветер почти стих, но высоко над головой клочья облаков неслись с бешеной скоростью, будто гонимые могучим дыханием самой луны.

Наконец Субэдэй нарушил молчание:

- Снег слишком глубокий и слишком рыхлый.

- Для чего?

- Для пути.

- С чего бы это? Мы что, собрались куда-то? — наивно спросил Васильев.

Субэдэй едва заметно улыбнулся:

- Как бы мне хотелось снова пойти с тобой на охоту, мой русский брат. Хорошее было время. Помнишь, как мы ловили дикого кабана в силки?

- Как он бесновался, как брызгал слюной!

- Да, но ты был смельчаком! — отозвался Субэдэй. — Засунул ему руку в глотку, когда мы еще даже не были уверены, что он издох!

- Сердце колотилось так, что едва не выскочило, скажу я тебе! — рассмеялся Васильев. — Только мальчишки могли сотворить такое А помнишь, как ты учил меня готовить сурка по рецепту твоей бабушки? Закладывать внутрь раскаленные камни и разводить огонь сверху?

- Да, она была великой женщиной, — промолвил Субэдэй. — Теперь ее нет.

- Все когда-нибудь уходят, брат мой Субэдэй.

- Да, — вздохнул он. — Те времена прошли, Васильев. Теперь наши пути расходятся.

- Я доставил тебе немало хлопот. Моя жизнь стоила тебе многих овец

- Я с радостью отдам их все до единой, лишь бы ты ушел в безопасности.

- Но снег слишком рыхлый, слишком глубокий для долгого пути.

- Через пару дней ударит мороз, и он схватится коркой Ты ведь видел, что стало с твоим капитаном?

- Невелика потеря! — отрезал Васильев, грубовато скрывая за резким тоном волнение. — Такие люди отравляют жизнь, делают ее невыносимой Быть может, именно из-за таких, как он, твой народ идет своей тропой, а мой — своей.

- Нет народа добрее моего, но нынче среди нас поселилось зло, — тихо ответил Субэдэй. — На то воля Божья.

- Да, пожалуй, на то воля Божья.

- Я видел, как смотрят на тебя мои люди, Васильев Многие считают, что тебе следовало бы лежать в повозке рядом с Дудиным.

- Я знаю, маленький Субэдэй, — вздохнул Васильев. — Когда придет время, с твоего позволения, я уйду

Несколько дней погода оставалась обманчивой: стояло нехарактерное тепло, и степь тонула в густой, удушливой мгле. Затем наступила короткая оттепель; под скупым солнцем снег на Аральской равнине осел, уплотнился и сделался тяжелым. А следом вновь налетел ветер, принесший холодный дождь, который в считанные мгновения обернулся ледяной крупой, заковав просторы в панцирь твердой, непроницаемой корки. Лишь на шестой день небо наконец прояснилось, установилась сухая, звенящая от мороза погода.

В эти дни Субэдэй старался разузнать всё возможное о настроениях и быте людей Цебека, об их отарах и истинных размерах состояния самого князя. Богатство Цебека, приумноженное под чутким руководством Льва, недавно выросло еще больше: получив от Гедесу тысячу овец на прокорм отряда Субэдэя, он без тени сомнения присвоил половину себе, тем самым сберегая пятьсот голов из собственного стада.

В это же время Субэдэй отчаянно пытался отогнать мысли о Кедар-чаб: перед глазами то и дело вставал ее кроткий, опущенный взгляд и рука Цебека, властно сжимающая ее ладонь. Эти видения преследовали его неотступно, становясь лишь горше от осознания собственной нищеты на фоне надменного княжеского величия соперника.

За шесть дней и ночей патрулирования юго-восточных пустошей произошло лишь одно событие, заслуживающее внимания. В ранних сумерках пятого дня неподалеку от Субэдэя и Васильева внезапно показался отряд каракалпаков. Эти люди, дородные и по натуре своей незлобивые, были искусными пастухами, но никак не воинами. Впрочем, являясь союзниками киргизов Малой орды, они, вероятно, по наущению гонцов Нурали, вели разведку в предгорьях Мугоджар. Каракалпаки двигались по замерзшему руслу одного из немногих водотоков Аральской равнины; внезапно выбравшись на низкий берег, они поначалу заметили лишь двух всадников — Субэдэя и Васильева. Коротко посовещавшись, каракалпаки рассредоточились и двинулись в атаку, вяло потрясывая копьями. Однако стоило Субэдэю с яростным кличем броситься им навстречу, как из-за холмов на подмогу подоспели патрульные. Опешившие каракалпаки тут же развернули коней и обратились в бегство. Проскакав за ними немного, Субэдэй с товарищами повернули назад, насмешливо переговариваясь о трусости противника.

На обратном пути к караульному посту Субэдэй, подмигнув Васильеву, заметил:

- Когда каракалпаки выходят в поход, снег должен быть достаточно мягким, чтобы по нему не побоялась проехать даже женщина.

На следующий, шестой, день вернувшийся из улуса Убаши Цебек велел позвать Субэдэя в свою кибитку.

- Великий военачальник, юный господин, — проговорил Лев, принесший весть, — князь Цебек желает лично выслушать ваш доклад о каракалпаках.

Субэдэй последовал за Львом, ощущая смутную, грызущую душу тревогу. Он редко видел Цебека вблизи и никогда толком с ним не разговаривал, зато был наслышан о кузене хана от Бату, Норбо, молодых воинов и Темуру — и ни одно из этих свидетельств не сулило ничего доброго.

Родословная Цебека и Убаши восходила к двум братьям — Чакдор-Джабу и Гунджапу, сыновьям могущественного хана Аюки. Однако после кончины великого правителя оба брата, известные своим суровым и неукротимым нравом, были отстранены от власти. Престол достался младшему и самому слабому из наследников — Церен-Дондуку. В годы его правления ханская власть заметно пошатнулась, а торгутский народ оказался в тени вассальной зависимости от русских царей.

Когда Церен-Дондук скончался, власть перешла к сыну его старшего брата, Дондук-Омбо. Новый правитель был силен духом, но лишен мудрости и дальновидности, что вскоре привело к открытому мятежу: против отца восстал собственный сын, Галдан-Норбо. Разгневанный хан изгнал наследника в Казань. Там, вдали от вольных степей, у Галдан-Норбо родился сын Цебек-Дорджи, там же сам изгнанник и встретил свой конец, умирая среди чужаков и проклиная собственный народ.

После смерти Дондук-Омбо молодой князь Цебек вернулся в родные края торгутов, предъявив права на престол как законный наследник старшей ветви рода Аюки. Но народ уже сделал свой выбор, провозгласив ханом Дондук-тайшу — сына Чакдор-Джаба.

С кончиной Дондук-тайши амбиции Цебека вспыхнули с новой силой. Он принялся плести искусные интриги, переманивая на свою сторону торгутскую знать обещаниями щедрого передела земель — по примеру того, как русские бояре распоряжались землями народа. Однако торгуты вновь остались верны памяти хана, избрав своим правителем его юного сына Убаши. Когда заговор Цебека против молодого соперника был раскрыт, он бежал под защиту русских в Черкасск. Там, в безопасности, Цебек мастерски разыграл роль жертвы, уверяя всех вокруг, что сторонники Убаши покушались на его жизнь - жизнь «законного хана».

Несмотря на то что российская императрица официально признала власть Убаши, она всё же пошла на уступки хитроумному интригану, учредив торгутский совет — Саргу. Возглавив этот орган, Цебек получил в руки инструмент для методичного подрыва ханской власти. По его настоянию царица отменила ежегодную государственную помощь всему народу — две тысячи мешков муки и две тысячи золотых монет. Отныне золото стало оседать в карманах членов Сарги: каждому из них полагалось теперь по сто монет в год, что окончательно превратило Совет в послушное и корыстное орудие в руках Цебека.

Субэдэй мысленно восстановил всю хронику долгой борьбы Цебека за власть. В последние годы князь действовал куда изощреннее: оставив попытки прямо оспаривать законный статус Убаши, он сменил тактику на более коварную. Теперь Цебек ратовал за расширение полномочий верховного ламы Лоузанга, клеймя Убаши за «преступную терпимость» к шаманским обрядам и бездействие перед лицом христианской экспансии. Под маской реформатора он настойчиво продвигал идею раздела общинных торгутских земель между частными владельцами, облекая свои амбиции в благовидную форму реформ, за которыми скрывалось стремление окончательно расшатать устои ханской власти.

Лишь год назад, осознав, что российская корона стремится ослабить не только Убаши, но и его самого, Цебек резко сменил курс. Он заговорил о возвращении торгутов в исконные кочевья — в опустевшую Джунгарию. Цебек умел гнуться под напором обстоятельств, словно тростник на ветру, но, как верно подметил Темуру, «всегда сохранял свою ось». Однако, едва великое переселение перестало быть мечтой и начало обретать черты неизбежности, Цебек притих, перестав упоминать Джунгарию как конечный пункт. В этот критический момент он, подобно Убаши, казалось, жаждал лишь одного — найти кратчайший путь к спасению и благополучию своего народа.

Субэдэю были известны и другие стороны жизни Цебека — история его растраченного наследства. Поговаривали, что львиную долю скота и несметных богатств, доставшихся от деда Дондук-Омбо, он спустил в азартных играх в русских городах. Слухи гласили, что князь неделями не смыкал глаз в шумных компаниях, прожигая жизнь в бесконечном круговороте вина, карт и женщин. В результате к тридцати пяти годам былое обаяние померкло: изможденное лицо с потухшим взглядом несло на себе тяжелую печать порока, а истерзанная душа лишила его покоя даже в ночные часы.

Таким был человек, на встречу с которым направлялся Субэдэй, и с каждым шагом на душе у него становилось всё тревожнее.

Вопреки толкам о своей нужде, Цебек жил с вызывающей роскошью. Кибитка, в которую с невольной робостью ступил Субэдай, поражала убранством: стены, затянутые тяжелыми шелковыми гобеленами, казались чужеродными в степном жилище, а вместо привычных войлоков вдоль них выстроились диковинные для кочевника русские кровати. Но больше всего Субэдэя ошеломило отсутствие у Цебека, поборника веры, буддийского алтаря — напротив входа там, где по незыблемому обычаю должна была встречать гостя святыня, зияла лишь пустота. В жаровне весело трещал огонь, а сам хозяин, укутав ноги горой алых турецких ковров, восседал за изящным столом французской работы, сосредоточенно выводя строки на бумаге.

Заставив гостя томиться в ожидании, Цебек наконец поднял голову и усталым жестом провел ладонью по лицу. Последовавший разговор был вежлив, но пронизан скукой и явным оттенком снисходительности. Расспросив молодого воина о каракалпаках и его собственных людях, Цебек вдруг обронил с кривой усмешкой:

- Но скажи мне, капитан, разве не правда, что каракалпаки — лишь кучка баб?

- Сами по себе — да, к войне они не тяготеют, — ответил Субэдэй. — Но всё меняется, когда за их спинами встают киргизы с копьями и ружьями.

Цебек с иронией оглядел юношу, неловко переминавшегося по ту сторону французского стола. Как он мог всерьез заподозрить в чем-то этого мальчишку? Князь поднял крепкую смуглую руку — на удивление молодую, совсем не гармонирующую с его изборожденным лицом — и произнес:

- Ну что ж, а принцесса Кедар-чаб уверяет меня, что ты — лучший боец среди всей нашей молодежи. Готов поспорить, ты один справишься с целым отрядом каракалпаков!

Субэдэй вспыхнул, смутился и, переминаясь с ноги на ногу, пробормотал:

- Ну видите ли принцесса я, по правде говоря, еще и в бою-то не был

- Чепуха, — устало улыбнулся Цебек. — Беран — боец достойный Но сейчас, капитан, вернемся к этим трусливым каракалпакам.

Он продолжал убеждать в том, что опасаться каракалпаков нет причин, и настойчиво просил Субэдэя не тревожить хана Убаши понапрасну, когда через день-два отряд вернется в свои улусы, и не сеять панику среди людей россказнями о противнике, который вряд ли способен воевать, даже если вздумает преградить торгутам путь в Азию.

- Полагаю, вы осведомлены о наших планах двигаться дальше на восток? — вкрадчиво поинтересовался Цебек.

Выяснилось, что не только Субэдэй слышал об этих намерениях — слух уже успел широко разойтись среди людей улуса самого Цебека.

- Да, многие знают, что мы идем дальше, — ответил юноша.

- Вот как! И что же говорят люди?

- Ну — Субэдэй вновь ощутил неловкость, — кто-то, конечно, ропщет, но большинство верит, что это к лучшему. Здесь почти не осталось подножного корма даже для тех немногих животных, что у нас еще уцелели.

- Хорошо, — кивнул Цебек, указывая пером на собеседника. — Очень хорошо.

Некоторое время он задумчиво постукивал кончиком пера по столу, а затем, сменив тон на еще более мягкий и вкрадчивый, любезно произнес:

- А теперь, капитан до меня дошли слухи, что у вас есть казак, которому вы позволяете разъезжать так свободно, будто он один из ваших.

Субэдэй облизнул пересохшие губы и начал:

- Но

- Для нашего народа станет ударом, — голос Цебека внезапно ожесточился, в нем проступила холодная сталь, — если этот человек окажется на свободе. Подумайте сами: сбежав, он первым делом направится к своим казачьим станицам и доложит, как сурово мы расправились с Дудиным и остальными. После таких вестей о возвращении на Волгу можно будет забыть навсегда, капитан.

- Но ведь мы и не собираемся возвращаться, — озадаченно возразил Субэдэй. — Я был уверен, что мы уже решили

- Решил Совет, капитан, — Цебек улыбнулся, не отрывая от собеседника прямого, пронизывающего взгляда. — А что насчет тебя? Лично ты — хочешь вернуться?

- Никогда! — отрезал Субэдэй.

- Ну что ж, — отозвался Цебек. Он подался вперед, но тут же с показной ленцой расслабленно откинулся на спинку французского кресла. — Но поймите: я вынужден возложить на вас полную ответственность за это решение. Вы понимаете, о чем я, капитан?

На этом разговор был окончен. Субэдэй, не в силах уловить суть того, что, как он интуитивно чувствовал, было лишь искусно расставленной ловушкой, покраснел, пробормотал что-то невнятное и поспешил удалиться.

Лишь позже, обдумывая услышанное — словно путник, возвращающийся по своим следам на снегу, чтобы понять, где именно он сбился с пути, — Субэдэй осознал страшную догадку: Цебек каким-то образом вынудил его самого определить направление, в котором двинется вся орда. Стало очевидно: Цебек жаждал побега казака. Возможно, лишь для того, чтобы Убаши — о чьей нерешительности Субэдэй начал смутно догадываться — перестал колебаться в решении, которое Сарга уже принял за него.

«Да, — подумал Субэдэй, — должно быть, в этом и заключалась истинная цель нашей беседы».

И, возможно, отпустить Васильева — к лучшему. Даже для народа это благо: решительный шаг отсечет пути к отступлению, положит конец томительным спорам и бесконечным сомнениям. Субэдэй всё больше укреплялся в мысли, что торгуты никогда не должны возвращаться: спасение его людей лежало там, далеко, за Мугоджарами, в бескрайних просторах Азии.

И всё же, даже осознав, что освобождение Васильева послужит на пользу и другу, и народу, Субэдэй не мог избавиться от досадного, колючего чувства: поступая так после разговора с Цебеком, он невольно становился его сообщником, пешкой в чужой игре.

Тем не менее, той же ночью он отпустил Васильева.

Стояла ясная, безлунная ночь — до новолуния Цаган-Сар оставались лишь сутки. В неподвижном, застывшем воздухе царил пронизывающий холод. Звезды остро мерцали в темной вышине, а наст искрился под ногами холодным, рассыпчатым серебром.

Васильев и Субэдэй обнялись, не в силах вымолвить ни слова. На прощание торгут отдал другу своего коня - верного скакуна Берана. Там, далеко за пределами караульных постов, в объятиях темной ледяной пустыни, они расстались навсегда, словно между ними уже вырос непреодолимый, холодный хребет Уральских гор.

Всего в нескольких шагах к востоку лежали бескрайние, таинственные просторы Азии. На западе же, за снежной пеленой, затвердевшей от мороза настолько, что конь ступал по ней, словно по камню, тянулись каспийские рубежи Европы.

Субэдэй с тоской провожал друга взглядом: фигура Васильева стремительно таяла, пока не обернулась едва различимым черным пятнышком на тускло мерцающем снегу.

Субэдэя охватило чувство одиночества — острое, невыносимое, словно он добровольно принял обет отчуждения. Всё привычное, чем была полна его юность, рассыпалось в прах. Последние отголоски Европы - крепости, купола и колокола, некогда так его пленявшие, — ушли безвозвратно с Васильевым. Вместе с памятью о бабушке кануло в небытие тепло прежней жизни: дым кибиток, мерцание домашних алтарей, жар жаровен, уют сухой постели и даже сам привычный мир пастбищ, согретый дыханием овечьих отар.

В этот миг Субэдэй осознал: с прошлым покончено навсегда. Перед ним открылся новый путь — единственный, подобающий воину: путь одинокого дозора и гордой воинской меланхолии. И пусть другие еще пытались цепляться за старый быт, принимая великий исход лишь за затянувшуюся сезонную кочевку, а не за то, чем он был на самом деле — актом легендарного масштаба, — Субэдэй знал правду. С этим было всё кончено. Он замер в седле белого коня, окутанный ночной тьмой — одинокий, отрешенный, ставший чужим даже среди собственного народа.