Уолтер Лесли Ривер "Торгуты"

Прежде всё это — дурманящий аромат благовоний, блеск драгоценных металлов и величественная музыка — наполняло сердце Субэдэя восторгом. Но сегодня празднество казалось ему бессмысленным, чуждым и самому месту, и времени. Большинство молящихся выглядели жалкими: озябшие, сломленные нуждой, они казались лишними посреди роскошного убранства храмовой кибитки. Люди встречали Новый год, почти утратив надежду и веру в перемены к лучшему.

А может, дело было в его собственной усталости? В бесконечной череде караулов, в невосполнимой горечи утрат — бабушки и Васильева, в той глухой тоске, что камнем легла на душу, заставляя смотреть на мир с таким пугающим равнодушием. Тяготясь этим тягучим одиночеством и разочарованием, Субэдэй наконец отвернулся от храмовой кибитки.

В этот же миг он нос к носу столкнулся с шаманом Багхой.

— Ты здесь? — удивился Багха, вглядываясь в его лицо. — Отчего же взор твой столь печален, а думы тяжелы?

Субэдэй пожал плечами:

— Не знаю. Быть может, людям следовало бы тревожиться о вещах куда более существенных. Например, о том, что ждет нас там, за Мугоджарами.

Багха горько усмехнулся:

— Что ж, скажу тебе прямо: люди глупы. Порой я лечу верблюда, а в награду получаю лишь баранью кость. Изгоняю бесов из жены Елдена — и мне перепадает лишь миска похлебки да лицемерные вопли: «О, великий чародей!», — он насмешливо передразнил толпу. — А посмотри, что они творят на деле? Бредут в храмы, точно безмозглые овцы, отдают последнее, несут масло и драгоценные подношения на последние крохи, пялятся на жреческие трубы, будто музыка способна исцелить их от всех невзгод. И стоят, истово молясь на зады лам, ожидая, что вот-вот с небес им в ладони упадут золотые яйца.

Шаман помолчал, глядя куда-то вдаль, и продолжил тише:

— Послушай, Субэдэй. Один из «желтых шапок» вознамерился проделать дыру в голове твоей бабушки — якобы для того, чтобы дух ее мог обрести свободу. Но я-то видел истину: ему нужны были лишь ее овцы. Поэтому я сказал Темуру: «Ему нужны овцы, только и всего». А самому монаху ответил: «Оставь ее. Она никогда не разделяла ваших идей. Всегда именно я оберегал ее от недугов и невзгод. Ее дух был слишком велик для жалкой дырочки в макушке — он был необъятен, как сам мир, и такой дыры, чтобы он выбрался наружу, ты проделать не можешь». Я провел обряд, как подобает: разделил тело и дух, отгоняя демонов, что жаждали удержать ее в плену мертвой плоти. Освободил ее, призывая: «Иди вперед, Линга! Иди вперед!» — и вел ее через длинный мост, пока она наконец не обрела покой в Белом Дворце.

— Благодарю тебя, Багха, — Субэдэй слегка улыбнулся, тронутый до глубины души, и в его голосе прозвучала неприкрытая теплота. — Но прости, мне нечем отплатить тебе за такой дар…

— Оставь, — буркнул Багха, отмахнувшись. — Я сделал это не ради платы. Старушка была мне по душе — она всегда была щедра, часто отдавала мне целую овцу за раз за мою услугу. Но послушай… помнишь тот разговор, что был у нас однажды ночью?

— Какой еще разговор?

— О той самой особе, — Багха произнес это с преувеличенной, почти театральной деликатностью.

Субэдэй внезапно покраснел.

Шаман вгляделся в его лицо и усмехнулся:

— Вижу, помнишь.

Он несколько раз кашлянул в кулак и понизил голос:

— Не подумай, что я сидел сложа руки. Первым делом мне в голову пришла мысль разыграть карту с Гашун и тем казаком.

— Это твоих рук дело? — недоверчиво спросил Субэдэй.

— А чьих же еще? — Багха горделиво выпрямился. — Конечно! Немного колдовства да кувшин доброй араки, подсунутый под полог палатки. Скажу я тебе, пришлось несладко — до костей продрог, дожидаясь в снегу, пока они не окажутся там, где нужно. Я караулил, пока не убедился, что они замышляют, а потом подсунул им этот кувшин.

Субэдэй невольно рассмеялся.

— И всё же, — заметил он, — не вижу, чем именно это помогло. Мне эта затея стоила сотни овец и тех доспехов, что я выиграл у Берана.

— Не видит он! — Багха всплеснул руками, возмущенно воззрившись на собеседника. — Да как же ты не понимаешь? Теперь ее словам грош цена! Никто не поверит ей! Послушай, Субэдэй, разве есть на свете сила страшнее ревнивой женщины? Да она хуже десяти тысяч демонов! Если она безупречна, люди внемлют ее ядовитым речам. Но стоит ей однажды оступиться, утонуть в пьянстве и грехе, как ее голос теряет свою власть. Никто больше не станет слушать ее бредни. Ее клыки вырваны, и демоны, не имея возможности терзать других, начинают медленно пожирать ее изнутри.

— Возможно, ты и прав, — задумчиво проронил Субэдэй.

— Конечно, я прав! — горячо воскликнул Багха. — Теперь, при правильном применении магии и заклятий, я подчиню ее таким могущественным духам, что она станет послушной и безобидной, как старая беззубая сука.

— Брось, Багха, это всё чепуха про магию. Ты же сам признался, что подстроил всё при помощи араки.

— Вот вечно ты так! — обиженно протянул Багха. — Стоит показать человеку один фокус, который он может понять, как он тут же решает, что во всем остальном нет никакой магии… Скоро, как и все, побежишь к ламам, забыв про своего старого друга Багху. А ведь я как раз собирался поведать тебе, что узнал по костям об одной особе, — добавил он многозначительно.

— Ну, прости меня, Багха! Рассказывай, что ты узнал?

— Ого! Быстро же ты сменил тон. «Милый Багха, дорогой Багха, о мудрый чародей!»… Нет уж, благодарю покорно — я не делюсь тайнами с неверующими.

— Но я верю, Багха, верю!

Багха немного смягчился.

— Ладно. Кость слегка дымилась, на ней выступили капли влаги. «Ага, — подумал я, — она чем-то недовольна». И правда, на следующий день я видел ее — издалека, конечно, но приметил, что глаза у нее были влажные…

— Продолжай!

— А потом я внезапно бросил в огонь новую кость. Заметь, это было сверх нашего уговора.

— Неважно, я восполню тебе это, Багха. Какого цвета была первая кость?

— Белая, разумеется.

— Да, она должна быть белой… А вторая? Какого цвета была новая?

— Тоже белая.

— Ах, — тяжело вздохнул Субэдэй, — значит, это была не моя кость.

Багха нахмурился, словно торговец, внезапно усомнившийся в честности своего покупателя.

— Но ведь твой отец — из «Белой кости», разве не так? — прищурился он.

— Да, он был рожден в знатном роду. Но сам я — «Черная кость», вольный пастух без отары, просто бродячий воин.

— Вот тут-то всё и сошлось! — оживился Багха. — На этой новой кости проступила кровь.

— Но ты же сказал, что она была белой.

— Не совсем. Видишь ли, в огне она мгновенно почернела от дыма.

— А-а…

— Именно. Первая кость лишь слегка дымилась, оставаясь чистой, а вот новая — почернела.

— Что было дальше?

— А потом первая кость сама покатилась к почерневшей.

— Сама по себе?

— Сама по себе! Пар исчез в мгновение ока, и, клянусь духами, искры так и посыпались градом! Новая кость вдруг побелела, сравнявшись с первой. Они лежали и мерцали, словно в безмолвном смехе!

— Багха, благодарю тебя от всей души!

— Эй, ты куда? — крикнул шаман вслед Субэдэю. — Не забудь старого друга Багху, когда к рукам прилипнет богатство!

— Никогда! — донеслось в ответ.

Субэдэй летел через хошуны, не жалея коня. Мир вокруг внезапно преобразился: музыка, смех, вкусная еда и хмельные напитки — теперь всё казалось таким же ярким, как в старые добрые времена. Как же удачно, что Убаши призвал его именно в эту ночь!

Для хана и его семьи возвели три огромные кибитки, соединенные между собой крытыми переходами. Вокруг стоял шум и гам: люди теснились у громадных костров, где на вертелах жарились целые бычьи и бараньи туши. Воздух был пропитан дурманящим ароматом жареного мяса и шкварчащего жира, а толпа восторженно обсуждала мастерство поваров.

Субэдэй спрыгнул с седла, и стража тут же проводила его к хану.

Убаши на мгновение замер, не замечая вошедшего. Сидя по-турецки на расшитом ковре, он был целиком поглощен созерцанием китайской утвари. Рядом с ним выстроились изящные винные кувшинчики с крошечными носиками и воздушными клапанами — жемчужины знаменитого «зеленого семейства» бисквитного фарфора. Однако два крупных предмета, стоявшие прямо перед ханом, приковывали всё его внимание, затмевая собой прочую утварь. Один из них — высокий белоснежный фарфоровый чайник, чью глазурь украшали порхающие среди трав и цветов золотые и синие бабочки. Второй — одна из тех легендарных ваз «Черный боярышник» высотой с ребенка, поражающая своей строгой совершенной простотой. Убаши вглядывался в них, словно пытаясь навсегда запечатлеть в памяти эту хрупкую мимолетную красоту.

— Как же мне поднять руку на такое совершенство? — прошептал он, не замечая Субэдэя и обращаясь словно к самому себе. — Они проделали столь долгий путь из Поднебесной, присланные Тулишэнем как великий дар моему прадеду Аюке...

Убаши снова погрузился в молчание. Лишь спустя долгое время он поднял глаза и посмотрел на Субэдэя так, будто увидел его впервые.

— Ну, воин, хватило бы у тебя духу покончить с ними? — спросил хан. — Они занимают слишком много места в повозках.

— Но — Субэдэй замялся, не зная, какой ответ будет верным. — Разве есть такая необходимость?

— Да, мы должны показать пример, — отрезал Убаши. — Кто знает, как далек наш путь? Вещей много, а повозок мало. О том же забитом скоте стоит подумать уже сейчас. А всякие праздные безделушки, всю эту бесполезную красоту придется оставить здесь.

Он внезапно умолк, и его взгляд подернулся туманной дымкой.

— Ах, бабочки, цветы… — прошептал хан, словно забыв о присутствии постороннего в комнате. — Быть может, нам похоронить вас под снегом? Хотя нет… Что станет с цветами, с боярышником, с нежными крыльями бабочек, когда лето ослабит свою хватку? Сохранятся ли они где-то — зеленые, синие, как небесная лазурь, золотые, как сам застывший воздух — в ожидании, пока зима растопчет их хрупкую жизнь? Нет. Когда лето отступает, оглядываясь назад с тихой меланхолией, всё это превращается в прах.

Внезапно он обернулся к Субэдэю:

— Скажи мне, удалось ли тебе оценить богатство Цебека?

Субэдэй, сбитый с толку резкой переменой в настроении хана, ответил сдержанно:

— Насколько я смог выяснить, у него менее трех тысяч овец и едва ли сотня голов скота.

— Ах, так много! — воскликнул Убаши. — Гм… Значит, его состояние каким-то образом приумножилось Что ж, благодарю. А теперь ответь: что за слухи ходят о твоем казаке? Цебек утверждает, будто ты позволил ему сбежать.

Убаши произнес это мягко, почти ласково, но Субэдэй почувствовал, как к лицу прилила кровь.

— Он был моим другом. За его жизнь я отдал свою последнюю овцу. Нас связывала долгая дружба — прекрасная, как вон те китайские вазы. Я не мог позволить ему погибнуть.

— Хорошо сказано, — задумчиво проронил Убаши. — А теперь отправляйся в аймак Момотубаша. Там ты найдешь принцессу Кедар-чаб — она как раз занята распределением ежегодной подати, и князь Цебек сейчас при ней. Оставайся с принцессой, если пожелаешь, но передай Цебеку, чтобы он немедленно явился ко мне… Постой, подай мне вон те щипцы для огня.

Когда Субэдэй выполнил просьбу, хан несколько раз с глухим стуком ударил щипцами по вазе «Черный боярышник». Сосуд отозвался глубоким серебристым гулом, напоминавшим приглушенный колокольный звон. Убаши задумчиво произнес:

— Разумеется, я человек мирный. Но в такие времена, чтобы идти с миром, нужно не обременять себя ни дружбой, ни красотой.

Крепко зажмурившись, он нанес по вазе сокрушительный удар. Субэдэй поспешил удалиться, стараясь ступать как можно тише. Уже у самого выхода из кибитки ему почудилось, будто хан всхлипнул, и он, не оглядываясь, бросился прочь.

Тем временем в аймаке Момотубаша, расположенного в нескольких верстах, Цебек и Кедар-чаб навещали бедные семьи. Многие из этих людей были больны и безутешны, изнуренные холодом и тяжким зимним кочевьем.

Лучшие укрытия, которые удавалось соорудить этим несчастным, едва спасали от непогоды. Те, кому посчастливилось владеть двумя повозками, натягивали поверх них полог, возводя стены из плотно утрамбованного снега. Там же, где была лишь одна повозка, кров и вовсе казался лишь жалкой попыткой спрятаться от стужи.

Субэдэй нашел Кедар-чаб в одном из таких тесных убежищ.

Места было совсем мало. Принцесса сидела, поджав под себя ноги — поза, очевидно, доставляла неудобство, но она улыбалась так искренне и безмятежно, словно отдыхала на мягких шелках в покоях дворца.

Цебек некоторое время пытался усидеть рядом с ней. Он вежливо улыбался, цедя сквозь зубы скудное просяное пойло, которое хозяин дома, ошеломленный визитом столь знатных особ, второпях заставил приготовить жену. Но вскоре Цебек не выдержал. Его душила тошнотворная смесь запахов: смрад четырех немытых детей, один из которых был явно болен, вонь паршивых собак и тяжелый дух умирающей старухи, чьи легкие разрывал мучительный, со свистом и хрипом, кашель. Здесь же, в тесноте, прижимался к людям больной ягненок, которого маленькая хозяйка вырвала из когтей смерти, упрямо настояв на том, чтобы оставить его своим питомцем. Ко всему этому примешивалась навязчивая, неотесанная услужливость хозяев. Чувствуя, что теряет самообладание, Цебек был вынужден отступить туда, где дышалось легче — навстречу пронизывающему зимнему холоду.

Когда Субэдэй передал ему послание Убаши, князь сперва нахмурился и досадливо махнул рукой, но уже через мгновение его лицо озарила неожиданная улыбка. Цебек по-дружески похлопал Субэдэя по плечу и велел подать коня. Ускакал он стремительно, не оглядываясь.

Субэдэй проводил его долгим взглядом и лишь пожал плечами.

Из глубины укрытия донесся голос Кедар-чаб. При этом звуке Субэдэй побледнел и невольно вздрогнул. Пригнувшись, он протиснулся внутрь. Кедар-чаб, казалось, даже не заметила его присутствия: она продолжала негромко беседовать с больной девочкой.

Душную тесноту лачуги разгонял лишь тусклый огонек сальной лампы; он яростно метался и дрожал всякий раз, когда старуха, лежавшая в углу, заходилась в надрывном кашле. В воздухе плыл пряный, тягучий дымок тибетских благовоний — дар, принесенный Кедар-чаб, — и казалось, что только этот тонкий аромат хоть немного очищает спертый воздух. Чай и благовония — вот и всё, на что могли рассчитывать бедняки в этом году от фонда принцессы. Ее представительницы знатного рода раздавали дары в этот вечер преимущественно больным. Даже такие скромные подношения здесь были редкостью и принимались с глубокой благодарностью. Обычно же доставались иные подарки: куклы, мастеримые княжнами из шерсти и конского волоса, лоскутки тонкой вышивки или ножи, купленные на турецких рынках. Желая хоть немного скрасить разочарование девочки, которой не досталось личного подарка, Кедар-чаб принялась загадывать ей загадки.

— Тридцать жердей в канаве.

— Зубы?

— Верно! Какая же ты догадливая! А вот еще: половина копейки на подушке, заплатка на овчине?

— Луна! — в один голос воскликнули и больная девочка, и один из ее братьев.

— Помолчи, — одернула мать мальчишку, — ты ведь не болен.

— Не хочу болеть, не хочу! — вдруг зашлась плачем девочка.

— Тише, тише, — успокаивающе произнесла Кедар-чаб, — я загадаю тебе другую.

Девочка мгновенно притихла. Старуха, тяжело хрипя, с трудом выдавила из себя слабую улыбку.

— Всё так же, как мы делали! — прошептала она с изумлением. — Всё так же, как мы когда-то говорили

Она отвернулась и тут же зашлась в судорожном кашле.

— А эта загадка потруднее, — продолжала Кедар-чаб. — Четыре — утром, две — в полдень, три — вечером?

На мгновение в лачуге воцарилась тишина.

— Я сдаюсь, — прошептала девочка.

— Дай мне сказать, я знаю! — выкрикнул кто-то из детей.

— Ну?

— Овца, коза, собака и лошадь… а потом еще овца и…

Все дружно рассмеялись, но правильного ответа не знал никто. Даже родители растерянно переглядывались, смущенно улыбаясь и почесывая затылки.

— Ну что, Субэдэй? — Кедар-чаб произнесла это на удивление мягко, словно с самого начала знала, что он здесь.

Субэдэй густо покраснел, улыбнулся, словно хмельной, и не нашел, что ответить, хотя ответ, пришедший из далекого детства, уже давно всплыл в его памяти.

— Неужели никто не знает? — спросила тогда Кедар-чаб.

Умирающая старуха заворочалась, ее пальцы нервно задрожали. Она пристально посмотрела на маленькую внучку и попыталась жестами изобразить сначала ползущего младенца, потом идущего человека, а после – дряхлого прихрамывающего старца, опирающегося на посох. Наконец она с трудом выдохнула: «Человек!» — и тут же зашлась в новом приступе кашля.

— Это слишком сложно, — посетовала больная девочка. — Спроси меня о чем-нибудь другом.

— Да, спроси ее про умножение на пальцах, — подал голос один из братьев. — В этом она мастер.

— Хорошо, — согласилась Кедар-чаб.

Девочка подняла руки вверх.

— Семью семь, — произнесла принцесса.

Малышка согнула по два пальца на каждой руке.

Этот древний способ счета основывался на простой логике: для каждой цифры, превышающей пять, нужно было загнуть соответствующее количество пальцев. Так, при умножении восьми на девять следовало загнуть три пальца на одной руке и четыре на другой. Затем согнутые пальцы складывали — три плюс четыре давало семь десятков, а оставшиеся прямыми пальцы перемножали — дважды один давало две единицы. В сумме получалось семьдесят два.

Девочка, глядя сквозь свои пальцы на Кедар-чаб, услышала вопрос:

— Ну? Семью семь?

— Сорок два, — наконец ответила малышка.

— Неправда! — возмутился ее брат. — Она хитрит, она прекрасно знает правильный ответ!

— Ну же, ягненочек мой, будь добра, скажи правду этой милой даме, — ласково уговаривала мать, заглядывая дочери в глаза. — Ты ведь знаешь верный ответ, почему же не хочешь сказать?

Девочка задрожала, словно собираясь снова расплакаться, и выпалила на одном дыхании:

— Потому что, если я скажу правильно, дама уйдет, а я не хочу, чтобы она уходила… Сорок девять! — закончила она внезапно и тут же показала язык брату, который всё это время корчил ей рожи.

— Но я непременно скоро вернусь, — мягко пообещала Кедар-чаб.

Ей предстояло навестить еще несколько семей, и по пути от одного жилища к другому она время от времени с любопытством поглядывала на Субэдэя, однако разговор их не клеился, ограничиваясь лишь ничего не значащими фразами. И всё же Субэдэя не покидало отчетливое, почти осязаемое предчувствие: между ними должно произойти нечто важное. Сердце его начинало биться чаще всякий раз, когда он украдкой поглядывал на Кедар-чаб.

Среди хошунов то тут, то там зажиточные люди уже вовсю жарили мясо для праздничного пира, который начнется в полночь, с приходом Нового года. Повсюду — пусть и не с таким размахом, как у Убаши — шли приготовления; охваченные предвкушением праздника, люди теснились у костров, и в воздухе разливалось радостное оживление.

Завершив свои визиты, Кедар-чаб окинула взглядом шумную толпу и коснулась рукава Субэдэя.

— Увези меня отсюда, — тихо попросила она. — Нам нужно поговорить наедине.

Ее просьба прозвучала настолько неожиданно, что Субэдэй, вспыхнув и смешавшись, лишь растерянно уставился на нее.

— Не смотри на меня так, будто я свалилась с луны, — бросила она с легкой усмешкой. — Или я настолько дурна собой, что ты мечтаешь сбежать и оставить меня одну? Пойдем же, до полуночи остались считанные мгновения. Клянусь, мне кажется, ты тяготишься моим обществом и предпочел бы компанию тех, кто веселится у костров!

Субэдэю стоило немалого труда взять себя в руки:

— Как же мне ответить тебе, когда ты разишь словами, словно палками, не оставляя мне шанса сказать?.. Не даешь мне даже вымолвить того, что у меня на душе.

На мгновение она опустила глаза, но тут же, закусив яркие губы, спросила:

— Послушай, Субэдэй, где хошун твоей бабушки?

— Она умерла, — глухо ответил он.

— Я знаю, — мягко отозвалась Кедар-чаб, накрыв его руку своей, затянутой в меховую варежку. — Но, может быть, ты отвезешь меня туда? Я хотела бы оставить ей дар масляный лотос.

Субэдэй не нашелся, что ответить. Они молча развернули коней и поехали бок о бок среди костров, покидая шумную суету кануна Цаган Сар. И всю дорогу Субэдэя терзал лишь один вопрос: что это значит? Что Кедар-чаб хочет сказать ему у могилы его бабушки?

Наконец они добрались до места: впереди замаячили темные остовы заброшенных повозок, послышался тревожный вой собак, а в лунном свете проступил осевший снежный курган.

Субэдэй резким движением спрыгнул с коня.

— Эй, что здесь происходит?! — его голос, прорезавший ночную тишину, прозвучал как удар хлыста. — …Тенек?

От его окрика в гуще овец, заметавшихся по загону с тревожным блеянием подобно ожившей снежной лавине, поднялась суматоха. Тенек был мертв: его окоченевшие ноги торчали из раздавленного купола кургана. Субэдэй потянул за них, и тело горбуна вывалилось так, что только голова и безжизненно обмякшие руки остались на краю темной ямы.

— Убит. Выстрел в спину, — прошептал Субэдэй, потрясенный чудовищностью увиденного.

Кедар-чаб, прижавшись к нему в непроглядной тьме, дрожала всем телом, охваченная невольным ужасом.

— Брысь! — прикрикнул Субэдэй на назойливых псов, пытавшихся подобраться ближе и лизнуть ему руки.

Одна из собак, отскочив к отаре, вдруг обернулась и замерла, словно призывая следовать за собой. Субэдэй нахмурился, пытаясь осмыслить происходящее. Пес снова гавкнул, сделал несколько шагов, рассекая стадо, и опять обернулся. На этот раз Субэдэй, напряженно вглядываясь в колышущуюся в темноте массу овечьих спин, последовал за взглядом собаки. Среди мельтешащих во мраке теней овец трудно было разглядеть – неужели там кто-то прячется? Он двинулся вслед за псом, а за ним, едва слышно ступая, последовала Кедар-чаб, тихо подбадривая животное: «Хороший пес! Молодец что ты там нашел?»

Среди овец, охваченных паникой, метался Гедесу. Ему казалось, что демоны, вырвавшиеся из горба убитого Тенека, вот-вот настигнут его.

— Я не хотел! Клянусь, я не хотел стрелять! — рыдал он, отчаянно пробиваясь сквозь непроглядную тьму посреди плотного, обезумевшего стада. Овцы, бросаясь из стороны в сторону, сбивали его с ног, заставляли спотыкаться и падать, словно сама тьма ополчилась против него.

— Выходи! — властно позвал Субэдэй. — Иди сюда!

Гедесу, барахтаясь в овечьей толчее, услышал родной голос брата. Конечно же, это Субэдэй! Только он сможет защитить его от демонов, что тянут свои невидимые холодные пальцы к его ногам и пытаются задушить в этой кромешной тьме! Собрав последние силы, Гедесу поднялся и, ведомый слепой надеждой, на ощупь бросился на зов. Поверженный, жалкий в своих нелепых доспехах, он рухнул к ногам брата.

— Спаси меня! — истерически закричал Гедесу, захлебываясь слезами. — Я не хотел, оно само вышло, я не знаю как Я так несчастен, брат! Все вокруг против меня, все смеются, все презирают меня — и Васильев тоже, и даже дети дразнят, как паршивую овцу Забирай моих овец, Субэдэй, дорогой мой брат! Забирай всё, что хочешь! Делай со мной что хочешь — только спаси меня, брат, умоляю, спаси!

Субэдэй посмотрел на него сверху вниз, и в его взгляде читалось холодное презрение, смешанное с горечью.

— Перестань ныть, — тихо, но твердо произнес он. — Вставай.

Гедесу с трудом поднялся на ноги; его тучное тело мелко и судорожно дрожало. Вцепившись в руки Субэдэя, он разразился новым потоком отчаянных причитаний:

— Забирай всё! Я не убийца! Я готов ходить босиком, нищим монахом, прося подаяние с чашей в руках Ты помнишь, Субэдэй? — он почти умолял, вглядываясь в лицо брата. — Скажи, что помнишь: я ведь всегда мечтал стать священником! Как я докатился до этого — до лжи, воровства, убийства? Забирай всё, брат мой, дай мне шанс исправить мою жизнь и начать всё заново, дай мне стать хотя бы монахом

Но, по иронии судьбы, именно Субэдэй — тот самый человек, которого некогда глубоко тронуло притворное горе Гедесу после смерти бабушки, — теперь слушал этот исповедальный поток с презрительной гримасой. Ирония заключалась в том, что нынешний порыв Гедесу был куда искреннее прежних. Конечно, окажись он вновь в безопасности, в своей уютной кибитке, перебирая чётки и подсчитывая накопленные стада, он тут же отрекся бы от этого отречения. И всё же, возможно, именно сейчас для такого человека, как Гедесу, настал решающий миг. Вся ткань его бытия, сколь бы ярко ни мерцала она в отсветах драгоценных бусин чёток, была пуста, словно призрачная тень. По-своему, он жаждал теплой, осязаемой сути сострадания — подобно червю, что истово ищет живую землю, но обитает лишь в собственных пустых подземных коридорах, через чье одинокое тело плодородная, богатая почва проходит лишь как мимолетный золотистый солнечный луч сквозь полусгнивший ствол дерева. Кто знает, если бы Субэдэй поверил ему, если бы произнес слово прощения, быть может, алчность Гедесу могла бы смягчиться, преобразившись в нечто иное, похожее на сострадание?