Уолтер Лесли Ривер "Торгуты"

Санд-чаб, напевающая детям в сумерках туманных весенних ночей, казалась по-настоящему счастливой — пожалуй, впервые в жизни.

На тринадцатый день пути по болотам она повернула назад, чтобы переброситься шутками с тремя казаками-заложниками. Они ехали в одной из ханских повозок, связанные, под неусыпным надзором старого воина. Из семнадцати пленников, захваченных ордой, в живых остались лишь эти трое: двенадцать погибли в первые же дни, Васильев бежал, а измученное тело капитана Дудина наконец обрело покой.

Больше всех Санд-чаб симпатизировала лейтенанту Михайлову — веселому парню, с которым еще недавно вальсировала и кокетничала на приеме в честь именин царицы, когда офицеры форта Дженат и их дамы принимали у себя знатных торгутов с западного берега. Раздумывая, как бы приободрить Михайлова и его друзей, Санд-чаб направила коня сквозь вязкую грязь на поиски повозки, в которой в плену, словно в тюрьме, томились те, с кем ее когда-то связывала беззаботная жизнь.

Она нашла их в самом сердце топи: повозка почти полностью ушла под воду, и люди были на волосок от гибели. Старый торгутский гвардеец, приоткрыв рот, безучастно наблюдал, как пленники захлебываются в жиже. Когда Санд-чаб приказала ему перерезать путы, он лишь огрызнулся: озлобленный бесконечной грязью и ледяным дождем, старик упрямился.

- На то, видать, воля Небес, — проворчал он. — Пусть тонут.

Санд-чаб, в глазах которой вспыхнула ярость, молниеносно выхватила нож у него из-за пояса.

- Сгинь, старый козел! — крикнула она, запрыгивая в повозку. — Отныне я за них в ответе.

Когда ремни, стягивавшие руки казаков, пали, Михайлов едва нашел в себе силы пробормотать слова благодарности, но глаза всех троих выражали признательность красноречивее любых речей.

- Ну же, очнитесь! — торопила Санд-чаб, стараясь перекричать барабанную дробь проливного дождя. — Вы получите трех лошадей моего брата, если дадите слово, что не попытаетесь сбежать.

Михайлов, изможденный, покрытый грязью, стоя по колено в жиже, отвесил ей неуклюжий, но исполненный достоинства поклон.

- Госпожа княгиня, — произнес он, наконец обретая голос и пытаясь выдавить улыбку, — вы получили наше слово — и наши преданные сердца.

Час спустя, в густеющих сумерках, казаки вернулись на лошадях самого Убаши, пригнав с собой ту самую тюремную телегу, которую им чудом удалось вытащить из трясины. Они привели ее в порядок: вычистили, устлали свежей соломой и укрыли теплым войлоком. Как заметил Михайлов, в нынешние времена такая спальная повозка была достойна самой принцессы.

Санд-чаб, глубоко тронутая их заботой, тут же предложила телегу Мандере и детям. Но та лишь ласково улыбнулась золовке и прошептала:

- Мне удобно и здесь, по крайней мере, еще на несколько дней. Иди, отдохни, поспи спокойно. И позаботься о том, чтобы наша младшая сестренка тоже хоть одну ночь поспала в тепле и покое.

В ту ночь Кедар-чаб и Санд-чаб лежали в телеге, вслушиваясь в мерный, убаюкивающий шум дождя за пологом. Санд-чаб негромко рассказывала о том, как нашла тонущих в болоте казаков и как решилась их вызволить.

- Да, — вяло отозвалась Кедар-чаб, растворяясь в монотонном рокоте ночной непогоды. — Субэдэй тоже освободил бы их, будь он здесь.

- Послушай, — внезапно нарушила тишину Санд-чаб, широко открыв глаза в непроглядной темноте. — Ты ведь влюблена в этого Субэдэя, правда?

Кедар-чаб всхлипнула, беззвучно кивнула и прижалась щекой к руке сестры, ища в этом тепле хоть какого-то утешения. Помолчав, Санд-чаб тихо спросила:

- Скажи, он совсем беден?

Кедар-чаб вздрогнула, и ее тело сотрясли глухие рыдания. Санд-чаб крепко обняла сестру, лихорадочно перебирая в уме слова, которые могли бы принести облегчение. Снаружи дождь, казалось, вознамерился идти вечно; холодная ночная сырость просачивалась под полог, пробирая до самых костей. Наконец, не найдя ничего, кроме горьких отголосков собственного опыта, Санд-чаб прошептала:

- Но ведь есть пути… другие пути…

Кедар-чаб беспомощно вздрогнула и мотнула головой, отрицая саму возможность такого спасения. Санд-чаб тяжело вздохнула.

- Пожалуй, ты права, — пробормотала она почти беззвучно. — Ты не такая, как я.

Она ласково погладила сестру по волосам и, стараясь придать голосу бодрости, добавила:

- И всё же, не терзай себя. Всё равно что-нибудь да случится. Подумай сама, Кедар-чаб! — в ее тоне промелькнула мягкая, ироническая нотка. — Твой юный герой в следующий раз может захватить самого Нурали. Уж за киргизского хана дадут выкуп, достойный царя, правда ведь? В жизни всё возможно!

- Ничего не случится, — безнадежно отозвалась Кедар-чаб. — Нет никакого выхода. Ничего нет. И этому не будет конца…

А за пологом всё так же монотонно сеялся холодный весенний дождь. В ту тринадцатую ночь на болотах многим в орде казалось, что выхода нет и не будет, что сам мир превратился в бесконечную, серую и безнадежную трясину.

Но на рассвете, когда утренний туман растаял, словно призрачный дым, небо внезапно распахнулось — чистое, пронзительно синее. Теплый ветер пронесся над топями, принеся с собой долгожданное дыхание весны. В искрящемся солнечном воздухе птичьи крылья больше не казались зловещим знамением: они сверкали белизной свежего оперения, легко паря в радостных потоках ветра.

Когда люди тронулись в путь, болото всё еще цепко держало колеса телег и ноги скота, но всё вокруг вдруг сделалось невесомым: и воздух, и птицы, и само солнце, плывущее в синеве, подобно золотому блику в море.

Воды озера Ринкуль на юге тоже налились глубокой синевой, подернутые рябью от ласкового теплого ветра. Зазеленели болотные травы и тростник, а вдали, там, где несла свои воды река Тургай, отчетливо проступила живая зелень деревьев.

После долгой, суровой зимы, почти иссушившей всякую надежду, наконец пришла весна. Топи остались позади, словно страшный сон. Воины, весело насвистывая и напевая, споро срезали тростник, вязали из него плоты и сноровисто наводили переправы через Тургай. А на том берегу, насколько хватало глаз, под ярким весенним солнцем расстилалась сочная зелень - безмятежная, безлюдная, ждущая их Тургайская степь.

Кедар-чаб, ожидая очереди на переправу, почувствовала, как на душе стало удивительно легко. Там, где прежде таилось лишь холодное одиночество, теперь пробивалась и расцветала надежда. Она ликовала, словно узник, внезапно обретший свободу, и всем своим молодым существом ощущала: сейчас, вопреки всему, начинается новая жизнь.