Уолтер Лесли Ривер "Торгуты"

Книга 2. Глава 1.

Величие деяния - в его завершенности.

«Опавший лист не вернется на ветвь, что его вскормила. Бегущая вода и вольный ветер не знают пути назад к своим истокам. Так и те, кто шагнул во тьму иного мира, никогда не вернутся к свету жизни».

Глава 1.

Азия — колыбель ветров, земля, чья древность не поддается исчислению. Быть может, те края, по которым нынче пролегал путь торгутов, были среди тех первых скальных глыб, что когда-то поднялись из первородной океанской пучины. На этих бескрайних равнинах и плоскогорьях почва давно обратилась в сухой, безжизненный песок, где круглый год ведут свой нескончаемый спор ветры всех времен года. О здешних местах хан Чингис когда-то обронил слова: «Реки здесь забыты; они ниспадают в иссушенную зноем землю, словно тихий вздох».

Через эти земли пролегали великие караванные пути, воспетые античными историками и заново открытые в эпоху Средневековья железной волей Чингисхана. На древних трактах путнику открывались то остовы пересохших озер, то безмолвные пустыни, то редкие оазисы — живые полоски густой зелени у берегов рек, что еще хранили память о древних оросительных системах. Там, посреди песков и камня, вырастали города — белые жемчужины Востока: Коканд, Ташкент, Самарканд. Эти артерии связывали Китай с Вавилонией и Финикией, а во времена Монгольской империи — вольные степи Монголии с Багдадом и далекой Европой.

Большая часть торговых маршрутов пролегала южнее сорок пятой параллели. На севере же города почти не встречались: в разные сезоны эти земли превращались в непроходимый лабиринт из бескрайних топей и заболоченных озер, раскинувшихся в междуречьях. По иронии судьбы, влага Западной Азии будто стекалась в эти негостеприимные края, проливаясь обильными, но бесполезными дождями. Густые заросли камыша, сплетения тростника и зыбкая, предательская почва делали местность неприступной преградой — здесь не могли пройти ни купеческие караваны, ни кочевники со своими бесчисленными стадами.

И всё же именно в эту древнюю, забытую Богом страну на северо-востоке, едва миновав горные хребты, держали свой путь торгуты.

С того самого момента, как позади остались Мугоджарские горы, природа словно сменила гнев на милость. Весна 1771 года пришла нежданно рано: уже в конце февраля снег начал таять под ногами, открывая измученным кочевникам дорогу.

На азиатских склонах торгутов встретили глубокие снежные заносы, ставшие братской могилой для многих телег и павшего скота. С приходом оттепели путь сделался еще суровее, а потери — невыносимее. В конце февраля и в марте земля покрылась коварной сетью беспорядочных потоков: талая вода прорывалась сквозь гниющий снег, точно кровь из вскрытых артерий. По ночам над промозглыми болотами поднимался густой туман, пропитанный ледяной сыростью, а днем небо разверзалось тяжелыми, колючими ливнями, и встречные ветры с яростью терзали этот серый, тонущий в слякоти мир.

Стоило торгутам преодолеть Мугоджары и ступить на азиатскую землю, как ропот утих сам собой. Люди перестали оплакивать забитый скот: каждый понимал — с прежними огромными отарами пройти здесь было бы попросту невозможно.

Большинство фургонов, некогда доверху груженных кормом, теперь стояли пустыми. Овцам и коровам приходилось добывать скудное пропитание из-под мерзлого наста. Но даже оставшееся поголовье казалось чрезмерным бременем для этих бесплодных земель, где каждый переход требовал предельного напряжения сил.

Первую ночь после изнурительного горного перехода торгуты провели лагерем на бескрайнем белом склоне. В густеющих синих сумерках, в объятиях ночной мглы, новые хошуны нескончаемым потоком пробивались меж темных, вздымающихся стен Джанан-Тага и Джакси-Тага, спускаясь к равнинам, уже озаренным трепетным маревом костров. Всю ночь в каменном тесном проходе полыхали факелы из пропитанного жиром камыша, бросая пляшущие тени на скалы.

К утру больше половины хошунов всё еще оставалось на европейской стороне Мугоджар. Весь второй день в Азию втягивалась бесконечная живая река: с жалобным скрипом осей, гулким грохотом и тяжелой поступью тысячи ног поток из телег и скота неумолимо заполнял горный проход.

Те, кто преодолел перевал раньше, постепенно уступали место прибывающим, растворяясь в заснеженной дали. Вперед пускали табуны: копыта лошадей с глухим стуком протаптывали глубокий, еще не тронутый настом снег, прокладывая путь для остальных. Скоту давали волю, позволяя разбрестись по склонам, чтобы в поисках скудной зимней травы животные могли разрывать копытами плотную ледяную корку.

С высоты перевала Азия открывалась взору бескрайним, взволнованным белым морем, в мерцающей дали которого, теряясь у самого горизонта, роились бесчисленные темные точки. А снизу, у подножия склонов, если взглянуть на увенчанные снегом пики, перевал казался высоким узким горлышком песочных часов. Через него — по десять телег, по двадцать голов скота, по тридцать человек в ряд — торгуты медленно вытекали из привычной тьмы в ослепительный, пустынный и неведомый мир.

К исходу третьего дня все пять тысяч хошунов Торгутского знамени благополучно оставили позади Мугоджарские высоты. Великое переселение возобновилось, но теперь движение утратило былую стройность: вместо трех четких, широких колонн орда превратилась в необозримую, лишенную видимого порядка лавину.

Казалось, хошуны и аймаки брели, куда глаза глядят — в поисках скудного корма, в обход непроходимых сугробов, а позднее, с приходом весенней распутицы, — в тщетных попытках избежать разливов рек и вязких снежных топей. Лишь войска — авангард, фланговые дозоры и арьергард — единственные во всей орде сохраняли незыблемую дисциплину.

И всё же этот кажущийся хаос, эта растянутость и громоздкость кочевий, были для торгутов делом привычным. Незримая нить, связывающая хошуны, аймаки и улусы, не прерывалась; власть демчи и шуленг, зайсангов и князей в этих суровых условиях стала даже ощутимее, чем прежде. По сути, единственное, что пришлось принести в жертву безжалостной зиме и голоду бесчисленных стад, — это жесткий воинский строй, уступивший место стихийной поступи великого народа.

Бесплодная, продуваемая ледяными ветрами земля и рыхлый, тающий снег сделали прежний марш невозможным. Дневные переходы сжались до нескольких верст. Но теперь, когда хребты Мугоджар остались позади, спешка утратила смысл: что значили царские войска, казаки или отряд Траубенберга теперь, перед лицом самой природы? Скоту требовался корм, людям — путь в обход гибельных сугробов и поглощающих всё топей. С приходом ранней весны 1771 года движение замедлилось до предела, став изнурительным и мучительным. Орда, пробивавшаяся сквозь пустынные, коварные земли, безвозвратно утратила облик стремительной, сплоченной армии.

На смену четкому походному строю пришло медленное, растекающееся движение миллионов кочевников и их стад. Такая тактика позволила свести к минимуму потери скота от бескормицы, однако платой за это стала постоянная, незримая угроза со стороны затаившихся врагов.

В степи объявились хищники — немногочисленные, но искусные в своем ремесле отряды налетчиков. Пользуясь растянутостью орды, они совершали дерзкие вылазки, обрушиваясь на окраинные хошуны и отбившиеся от общей массы отары. Особенно опасно становилось к вечеру: когда утомленные животные разбредались, вязли в снежной каше, а повозки проваливались в размокшую землю, воинам приходилось бросать все силы на то, чтобы собрать стада в безопасный круг и вызволить застрявший в грязи скарб.

В такие мгновения, словно из самого марева, из ниоткуда возникали тени конных хищников. Отряды диких всадников налетали внезапно, обрушиваясь на беззащитные аймаки, уводя скот и не зная жалости ни к старикам, ни к женщинам, ни к детям.

Впрочем, масштабных нападений на орду удавалось избегать. Налетчики опасались вступать в открытый бой, избегая крупных столкновений с основным ядром великого переселения.

Однако к исходу марта мелкие шайки киргиз-кайсаков, множившиеся с той же неумолимой настойчивостью, что и насекомые над первыми оттаивающими лужами, стали настоящим бедствием для уязвимых окраин растянувшейся, неповоротливой орды. Защититься от этих стремительных налетов было почти невозможно: торгуты, вынужденные искать скудный корм и безопасные тропы, оказались разбросаны на огромном пространстве. Стоило появиться отряду защитников, как налетчики тут же растворялись в дождевой пелене или густеющих сумерках, оставляя погоню ни с чем.

В редкие часы, когда небо прояснялось, путники сверялись со звездами или солнцем, во что бы то ни стало удерживая северо-восточный курс. Случались дни, когда путь почти не сокращался: за два месяца странствий после Мугоджарских гор орда преодолела немногим более четырехсот пятидесяти верст. И всё же верность выбранному направлению питала их надежду: каждый шаг, каким бы тяжким и медленным он ни был, приближал их к землям Тургая — краю, о котором так много слышали с самого ухода от берегов Эмбы, где каждый надеялся обрести новый дом.

- Послушайте, — переговаривались в толпе. — Если бы наш путь лежал в Джунгарию, мы бы шли южнее озера Шалкар. К чему такой огромный крюк?

Те же, кто по привычке цеплялся за прежнюю мечту о Джунгарии, лишь загадочно обрывали:

- Поживем — увидим. До наших ушей доходили и иные вести.

- То, что слышит ухо, - обманчиво, — отвечали им, припоминая старую мудрость. — Истинно лишь то, что видит глаз.

Когда в конце марта караван внезапно взял курс на север, огибая берега Шалкара, даже закоренелые скептики умолкли: стало очевидно — цель их изнурительного пути действительно лежит в Тургае.

С окрестных возвышенностей порой открывался вид на тусклую серую гладь озера, затерянную где-то на западе. Над далекими камышами уже пролетали первые стаи гусей и уток — вестники долгожданной весны. А впереди, по мере приближения к берегам Иргиза, всё чаще попадались деревья, чьи набухшие почки вот-вот готовы были лопнуть, выпуская молодую листву.

До тургайских земель оставалось преодолеть две реки: Иргиз, текущий с северо-запада, и Тургай, берущий начало на северо-востоке. Обе реки впадали в большое озеро, разливаясь между руслами широкой заболоченной дельтой.

Приближение к Иргизу всколыхнуло в душах торгутов прилив надежды — на краткий миг она вытеснила гнетущую усталость долгих, промозглых дней пути.

Воины авангарда, ушедшие далеко вперед, уже вовсю трудились на берегу, возводя вереницы плавучих мостов. В ход шел крепкий, жесткий тростник: стебли длиной до двух саженей (4,5 метров) связывали в увесистые снопы, скрепляя их воловьими жилами и сыромятными кнутами. Для перевозки легкой клади мастерили плоты, к которым для плавучести привязывали надутые желудки забитого скота.

На многие версты вдоль высокого западного берега стремительного Иргиза царило несмолкаемое оживление, несмотря на серый, бесконечный дождь, который не переставал лить уже несколько дней. Когда первые хошуны и аймаки орды хлынули к переправам, поднялся невообразимый гвалт. Повозки с грохотом наезжали на тростниковые настилы, животные оглашали воздух испуганным ржанием и мычанием, и этот хаос звуков сливался в единый, оглушительный гул.

Зыбкие мосты то и дело уходили под воду, и обезумевшие от страха вьючные животные проваливались в поток по колено. Женщины и пастухи, выкрикивая команды и щелкая длинными бичами с металлическими наконечниками, верхом на конях входили в мутную воду. Плывя вровень с тростниковыми понтонами, они не давали волам и навьюченному скоту в панике броситься в стремнину. Случалось, мосты не выдерживали и с треском рушились, унося в пучину повозки и скот, и тогда измученные воины, не теряя ни минуты, бросались к берегу за новой охапкой тростника, чтобы поскорее залатать прорехи.

Пространство между Иргизом и Тургаем утопало в густых, непролазных зарослях тростника. При приближении огромной орды над болотами с оглушительным криком взмывали в небо тучи диких птиц. Временами воздух становился настолько плотным от шума тысяч крыльев, что казалось, будто брошенное наугад копье нашло бы себе десяток целей разом. Но никто не помышлял об охоте — все мысли людей были поглощены лишь одним: как можно скорее выбраться из Шалкарских топей. Куда бы ни направлялись торгуты, пытаясь отыскать путь без болот и непроходимых зарослей, под ногами не было твердой опоры. Вся дельта между двумя реками превратилась в одну бескрайнюю, коварную трясину.

Торгутам предстояло преодолеть всего тридцать с небольшим верст, но этот короткий отрезок обернулся для них суровым испытанием: передовым хошунам потребовалось долгих две недели, чтобы наконец достичь западного берега Тургая.

Этот путь стал для них истинным проклятием. Треть уцелевшего скота осталась в топях: обессиленные животные вязли в липкой, ненасытной грязи, становясь жертвами болота. В этой жиже тонули люди, обозы и весь нехитрый скарб. Телеги, накренившись, опрокидывались, и драгоценные запасы вяленого мяса бесследно исчезали, втоптанные в месиво под ногами. Когда колеса уходили в трясину по самые оси, повозки приходилось бросать — зачастую даже без надежды спасти хоть малую часть нажитого добра.

Вспоминая теперь зимний переход к Эмбе, казавшийся когда-то невыносимым, люди лишь горько усмехались: нынешние бедствия затмили всё, что им довелось пережить прежде.

Гедесу, примкнувший к улусу Цебек-Дорджи уже после Мугоджар, хлебнул лиха не меньше других. Порой он проклинал собственное богатство: казалось, именно оно делает его наиболее уязвимым, ведь терять ему приходилось куда больше, чем остальным. К своим стадам и телегам, выторгованным у соседей, он присовокупил львиную долю скота, оставленного бабушкой, в то время как остальное поручил Елдену присматривать для Темуру и Субэдэя. Большая часть повозок, доверху набитых мясом, осталась без возниц: лишь двое наемников решились последовать за ним в улус Цебека, остальные же предпочли выждать, надеясь получить свою долю позже.

Гедесу, надрываясь и осыпая проклятиями всё вокруг, метался меж телег, отчаянно пытаясь сберечь огромное, но тающее на глазах имущество. Он нещадно бранил Гашун всякий раз, когда колесо вязло в непролазной грязи, и задыхался от бессильной ярости, видя, как тяжкое бремя потерь неумолимо обгладывает его достаток.

И всё же, несмотря на свинцовое, затянутое дымом небо и чавкающую под ногами болотную жижу, торгуты упорно пробивались к Тургаю. Они держались сообща, поддерживая друг друга в отчаянной борьбе: подставляли плечи под вязнущие телеги, пытаясь вызволить их из грязи, вырывали из цепких лап топи уцелевший скот и преодолевали трясины с тем суровым, горьким мужеством, которое дается лишь обреченным.

Долгими темными ночами, под аккомпанемент промозглого ветра, люди вполголоса искали причины обрушившихся на них бед. Одни видели в этом лишь гнев природы, решившей покарать незваных гостей за дерзость ступить на столь гибельные земли. Другие искали причину в чужеродном колдовстве — русском ли, киргизском ли. Но были и те, кто, понизив голос до дрожи, заговаривал о возмездии: о каре за невинно пролитую кровь, за убитых заложников и за жестокую резню в Мугоджарском проходе, утверждая, что теперь этот тяжкий грех камнем лег на их души.

- Это кара настигает нас, — шептал кто-то в кромешной тьме. — Расплата за то, что проливали кровь без нужды.

- Но этот перевал был нам необходим!

- Необходим-то необходим, да к чему было губить столько душ? Милосердие — тоже добродетель.

- Ты что, размяк? Баба ты, что ли, или поп-расстрига?

- Нет. Но наше боевое знамя стало ликом самой смерти.

- Ошибаешься. Всё куда проще: идешь весной через болото — без потерь не обойтись. Разве не так?

- В твоих словах есть правда... Но всё же это киргизское колдовство, не иначе.

- А наши маги? На что они нам тогда?

- Послушай, — голос первого сорвался на хрип. — Мы кичились своей удалью, воображали себя могучими героями, потому что убивали мало. Это был безрассудный вызов судьбе. А теперь мы на землях Азии, где наши предки сеяли смерть и разруху, и эта земля всё помнит. Смерть и гибель уже здесь, они подстерегают нас, слышишь?

Люди поежились, вжимаясь в плечи под покровом холодной весенней ночи.

- Ах, чепуха всё это, — отозвался кто-то из темноты.

Все закивали, но без особой уверенности.

- Сперва был Год Зайца, — напомнил первый.

- Да, и бежали мы тогда, как зайцы, — подхватил другой, пытаясь придать голосу бодрости. — А теперь — Год Тигра!

- Год Тигра, — повторил первый. — Да... Но кто же, соседи, этот Тигр?

В темноте воцарилась тишина. Слышно было лишь, как люди дрожат — то ли от стужи, то ли от липкого, подступающего к горлу страха.

Наконец кто-то вымолвил:

- Что бы ни случилось, соседи... на всё воля Небес, разве не так?

Они медленно закивали, по-прежнему не веря собственным словам. Несмотря на тяжелые длинные халаты, всех знобило: ночь становилась всё сырее, всё беспощаднее.

Каждое утро, когда две медные пушки с грохотом извергали железные ядра в сторону востока, прошивая дымную мглу над болотами, ламы начинали монотонный распев мантр. Они взывали к солнцу, которое никак не могло пробиться сквозь густую пелену, а Лоузанг лишь беззвучно шептал: «На всё воля Небес...»

Тринадцатый день на топях стал пределом их выносливости. В коварной трясине у озера Ринкуль, там, где рукава Тургая преградили путь к спасительному берегу, сгинуло еще больше повозок и обозного скота.

Медные пушки окончательно увязли в жиже, и их пришлось оставить. Животные хрипели, беспомощно скользя в разверзшейся грязи, люди стонали от надрыва, пытаясь вырвать орудия из плена, но тяжелые колеса не поддавались. Пушки, которыми еще недавно так гордились, утратили свой грозный блеск. Покрытые толстым слоем липкой, зловонной тины, они были обречены на забвение в этой бездонной топи.

В отчаянии орда пробивалась вперед, совершая последнее, исступленное усилие, чтобы добраться до берегов Тургая.

В те дни грань между знатью и простыми кочевниками почти стерлась. Князья и богатые вельможи делили общую участь с народом, потери их были столь же велики: изнуряющий путь, леденящий холод и бесконечная сырость не щадили никого. Редко удавалось отыскать клочок твердой земли или островок сухой травы, чтобы поставить хотя бы простую палатку; чаще всего знатным особам, как и всем остальным, приходилось коротать ночи, свернувшись калачиком прямо на своих повозках.

Кедар-чаб не жаловалась. В памяти еще были живы недавние времена, когда она, живя среди простого люда, деля с ним и радости, и горести, имела привычку спать летом на голой земле. Единственное, что она могла сказать о множащихся с каждым днем невзгодах и бедствиях – это то, что все эти жертвы бессмысленны. В глубине души она чувствовала, что причина катастрофы кроется в нерешительности вождей и их пагубных советах.

Ей казалось очевидным: орда могла бы благополучно переждать лето под защитой азиатских склонов Мугоджар. А если переход к Тургаю был столь неотложен, стоило избрать путь через пустыню Каракумы, южнее озера Шалкар, и уже оттуда повернуть на север. Все эти маршруты были четко прочерчены на карте, составленной Цебеком и ламой Лоузангом — той самой, что она обнаружила в кибитке Убаши еще после праздника Цаган Сар.

Кедар-чаб терзалась недоумением: неужели никто не ведал, что болотистая низина между Иргизом и Тургаем весной превращается в гибельную ловушку? И всё же Цебек в последнее время казался таким податливым, а лама Лоузанг — таким смиренным, что она не решалась прямо обвинить их в постигшем всех крахе.

«Вероятно, — размышляла она, — именно эти советы — пускай и продиктованные благими намерениями, но по своей сути губительные, — наложившись на слабость, нерешительность и склонность к компромиссам самого Убаши, и привели торгутский народ к столь горестному финалу».

В те дни все ее мысли были поглощены заботой о Мандере: срок родов неумолимо приближался.

Кедар-чаб часто ехала рядом с огромным лохматым верблюдом, чьи серебряные колокольчики, забитые дорожной пылью и грязью, больше не звенелии. Она смотрела вверх, на жену брата, притаившуюся в широком паланкине. Мандере глядела на нее темными, полными первобытного ужаса глазами, и Кедар-чаб мучительно подбирала слова, способные хоть на миг унять тревогу в сердце невестки.

В такие минуты Мандере часто склонялась к ней и касалась холодной рукой ее щек — словно не она сама, а сестра мужа нуждалась в утешении. Ощущая ее прохладную ладонь на своем разгоряченном лице, Кедар-чаб порой отворачивалась, пряча внезапные слезы. Она и сама не понимала, отчего стала так уязвима для печали: иногда винила в этом щемящую жалость к Мандере, а иногда — ту бездонную, безотчетную скорбь, что камнем лежала на сердце за весь торгутский народ.

Всех, однако, поразила Санд-чаб: она не проронила ни слова жалобы.

Старшая сестра хана, вскормленная в неге и роскоши, была лишена той вольной жизни, что знала Кедар-чаб. В детстве ей никогда не дозволялось носиться и скакать с табунами, а в юности ее рано выдали замуж за богатого князя Галдана, предводителя дербетского улуса на западном берегу Волги. Поговаривали, что жил он, во всем подражая русским обычаям, даже пышнее самого Цебека.

Санд-чаб оставила это богатство, чтобы разделить участь своего народа — или, как шептались за спиной сплетники, чтобы последовать за ламой Лоузангом. И всё же путь от Волги до берегов Иргиза она проделала, не умолкая ни на миг и изводя всех бесконечными сетованиями.

Но стоило им переправиться через Иргиз, как Санд-чаб неузнаваемо переменилась. В той изматывающей, гибельной топи, через которую торгуты пробивались долгие четырнадцать дней, именно она, а вовсе не ее младшая сестра, с удивительной стойкостью переносила тяготы и лишения. Санд-чаб находила доброе слово для каждого, без устали помогала окружающим, словно позабыв о своих страданиях и не зная собственных забот. Устроившись в седле, подолгу развлекала двоих малышей, сидевших в корзине по ту сторону верблюда Мандере, и вечерами тихо пела им колыбельные.