Уолтер Лесли Ривер "Торгуты"

- Ах! — воскликнул Темуру. — И тем самым дать царице повод обрушить на нас всю мощь русской армии?

- Повод у нее найдется и без того, — заметил Цебек. — Вчера утром прикончили еще двоих казаков.

- Как?! После моего прямого приказа никого больше не трогать? — возмутился Убаши.

Цебек лишь равнодушно пожал плечами:

- Спроси Бамбара. Это были пленники из его улуса.

Бамбар смущенно потупился:

- Ну мои люди заявили, что эти мерзавцы обесчестили их жен. Вот они и таскали их по снегу, пока те не испустили дух.

- А мои трое казаков? — спросил хан.

- Всё еще живы, — отозвался лама Лоузанг, не отрывая взгляда от четок. — Как ты и приказал. И как на то воля Божья.

Темуру с досадой сплюнул в костер:

- Мы отвлеклись от сути. Речь шла о Кулагиной.

- Да, и дело именно в том, — подхватил Шеаренг, — что мы здесь оказались в ловушке. Пора взглянуть правде в глаза. Мало того, что в Кулагиной стоит гарнизон — весть о нас наверняка уже дошла до Траубенберга. Как только снег возьмется настом, они обрушат на нас всю свою мощь. К югу — каракалпаки и Аральское море. И это еще не всё... Даже если поступок сына Темуру, пощадившего Берана, еще можно было как-то оправдать, теперь нам грозит беда посерьезнее: Нурали и киргизы прознают, где мы укрылись. Сомкнут кольцо, прижмут нас к Мугоджарским горам и перережут наш народ, как овец. Мы в безвыходном положении.

Темуру яростно нахмурился, с трудом сдерживаясь, чтобы не разразиться бранью. Разве не Шеаренг собственной персоной еще совсем недавно сладкоречиво убеждал их: «Это самое идеальное место для обороны! Мугоджары прикроют тылы, а Эмба встанет перед врагом, словно острый меч!»

«Где же Момотубаш?» — с досадой подумал Темуру, озираясь по сторонам в поисках хоть кого-то, с кем можно было бы разделить свое отвращение. Шайка изворотливых, подлых пройдох!

Хуже всего было то, что Темуру, как и Убаши с Чокту, не мог не признать: Шеаренг прав. Джунгарский князь, прежде рисовавший — намеренно или нет — столь заманчивые перспективы, теперь, когда они наконец достигли земель у Эмбы, оказался до боли точен в своих мрачных выводах. Новоприбывших в Саргу терзало горькое предчувствие, что их попросту обвели вокруг пальца.

Убаши, выдавая охватившее его волнение — лицо его залила краска, а взгляд приковало к пляшущим языкам пламени, — тихо произнес:

- Похоже, пока нас не было, Совет уже успел принять решение.

- Никаких решений, — ответил Цебек. — Напротив, это лишь констатация фактов.

- Фактов? — переспросил Убаши-хан. — Фактом является и то, что люди совершенно измождены, и заставлять их сделать еще хоть шаг было бы преступлением. Быть может, ситуация не столь безнадежна, как кажется. Это хорошая земля, и, возможно, мы сумеем ее отстоять, — добавил он, помолчав. — В конце концов, моему народу сейчас нужен отдых, а не факты.

- Им нужны прежде всего хорошие пастбища, — сухо парировал Цебек. — Будь эта земля и вправду плодородной, я бы, возможно, согласился с тобой: за такой край стоило бы бороться, чтобы удержать его хотя бы на время.

- Но она плодородна! — настаивал Убаши. — Это благодатный край, наш народ под началом Хо-Орлюка уже жил здесь.

- Тогда и людей было втрое меньше, — возразил Цебек. — Да и пастбища, надо полагать, были куда богаче. Мы раскапывали снег — трава скудная, ни на что не годная. Момотубаш, ушедший в дозор, уже прислал донесения: земли здесь в обрез, с водой беда. Со всех концов орды приходят вести одна тревожнее другой. Топлива почти нет, жалобы растут, с каждым днем их становится всё больше и больше. Это не та земля, что спасет наш народ.

- Почему же вы не сказали обо всем этом раньше? — с горечью спросил Темуру.

Убаши положил руку ему на плечо, призывая к спокойствию.

- Откуда им было знать? — негромко промолвил он. — Здесь нет ничьей вины.

- Не знаю, не знаю, — отозвался Бамбар, мрачно глядя в сторону. — Но я знаю другое: мы здесь как на ладони, открыты для любого удара, как и предупреждал Цебек. Защищать эту землю нет никакого смысла. Мы уже потеряли немало скота, а под снегом — пустота, травы почти нет. Нужно немедленно забить половину самого слабого стада, мясо засолить, высушить, выморозить... Иначе сгинут все — и скот, и мы сами в придачу.

- Но тогда, — голос Убаши, почувствовавшего, как его загоняют в угол, дрогнул, — что вы предлагаете?

Лама Лоузанг на мгновение замер, перестав перебирать четки, и бросил быстрый взгляд на Шеаренга. Тот вскочил с места и поспешил к массивному сундуку, где среди прочих бумаг хранились списки с переписью торгутского народа.

- А! — воскликнул Шеаренг, в его голосе прозвучало странное оживление. — Мы как раз рассматривали такой исход на случай, если он окажется единственно верным...

Он снял с крышки сундука плотный свиток и принялся бережно разворачивать карту.

- Извольте взглянуть, — произнес он, указывая на пожелевшее полотно. — Перед нами четыре пути, по которым мы можем двинуться дальше.

- Поразительно! — проворчал Темуру.

Шеаренг пропустил его выпад мимо ушей, словно не услышал ядовитой нотки.

- Во-первых, — невозмутимо продолжал он, — мы можем вернуться на запад, к волжским землям.

По кругу пронесся глухой ропот – предложение встретили единодушным несогласием.

- Что ж, — Шеаренг обвел взглядом притихший круг. — Путь на север заказан: там мы угодим прямиком в объятия Траубенберга. На юге — Аральское море, а к юго-востоку лежат земли каракалпаков, зажатые меж морем и хребтами Мугоджар. Край этот невелик, скуден, и со всех сторон окружен пустынями.

Советники вновь зашумели, и чей-то голос перекрыл гул:

- А четвертый путь? Что скажешь о нем?

- Восток, — ответил Шеаренг. — В самую сердцевину Азии.

- Но Мугоджары! Как преодолеть эти скалы?

- Прямо здесь, между двумя пиками, лежит перевал. Это наш единственный шанс. Стоит нам преодолеть его, как путь на запад окажется отрезан для врага, а перед нами распахнутся бескрайние просторы Азии.

- К тому же, — подхватил Цебек, — за озером Шалкар простираются благодатные земли Тургая, куда, по слухам, почти не ступала нога человека. Достигнув их, мы обретем надежную крепость, возведенную самой природой: топкие берега озер, извилистые русла Иргиза и Тургая, да зыбучие пески Муюнкумов станут нашим щитом. Быть может, именно к этим краям нам следовало держать путь с самого начала.

После этих слов поднялся гул оживленных споров. Кто-то поправил костер, подбросив сухой кизяк; по рукам пошла пиала с горячим чаем, и вскоре над головами советников поплыли густые, тяжелые клубы табачного дыма.

Убаши молчал. Он слушал их препирательства, чувствуя, как мысли в голове сплетаются в тугой, спутанный узел, теряя ясность. Доводы проницательного кузена, как всегда, казались безупречными — даже старый воитель Темуру, скупой на похвалы, неохотно склонялся к его правоте. И всё же Убаши не покидало гнетущее предчувствие: в их бедах сквозило нечто большее, чем просто злая воля случая. Гибель двух малых улусов, угроза окончательного распада орды, кровавая расправа над казачьими заложниками и горькая пропасть между обещаниями о плодородии земель Эмбы и суровой реальностью — все эти звенья складывались в слишком уж стройную цепь. Эти события так искусно отсекали любые пути, кроме восточного, что видеть в этом простое совпадение было невозможно. И всё же Убаши знал: он не имеет права позволить личным обидам и сомнениям встать на пути благополучия его народа. Теперь, с пугающей ясностью, он осознал главное: торгуты еще не достигли тех земель, где их ждет долгожданный покой, где можно обрести истинный мир и свободу.

Убаши поднял взгляд на советников и твердо произнес:

- Решено. Так тому и быть. Но мы останемся здесь, пока люди не наберутся сил, а заготовка мяса не будет завершена.

- Разумеется!

- А что еще остается в такую погоду?

- Мы пробудем здесь до Цаган-Сара, — отрезал Убаши, цепляясь за этот единственный островок определенности. — Переждем здесь празднование Нового года.

Решение было принято, и среди советников завязались оживленные споры. Однако Убаши, несмотря на приятную иллюзию единства, снова достигнутую лишь ценой новых уступок Цебеку, с тоской смотрел на догорающие угли аргола. Он гнал от себя непрошеные мысли: ведь здесь они могли бы удержать позиции, здесь, как и планировалось изначально, можно было искать мира с царицей, здесь наверняка нашлись бы пастбища для всех Но подозрение, что Цебек, человек ненадежный, ведет свою игру, жгло его сильнее, чем когда-либо. Наконец, он нарушил молчание:

- Кузен, твой фланг кажется наиболее уязвимым для внезапных налетов, подобных тем, что уже стоили нам Ассарко и Маши, а ведь среди их людей было немало достойных воинов.

- Это правда, — отозвался Цебек. — Нам и без того нелегко, чтобы еще присматривать за каждым улусом в отдельности. К тому же сейчас нужна особая осторожность: если до людей дойдут слухи о наших планах двигаться дальше на восток, они могут вздумать повернуть назад.

Цебек нахмурился. Убаши, не уступавший кузену в искусстве скрывать свои чувства, ответил ему спокойным, пронзительно ясным взглядом:

- Но теперь, когда мы твердо решили идти вперед, — многозначительно произнес он, — подобные толки не потревожат тех, кто жаждет лишь одного: отдохнуть в безопасности и достойно встретить Цаган-Сар.

- И то верно. Что ты предлагаешь, кузен?

- Выделить тебе, скажем, тысячу воинов, — продолжил Убаши. — В подкрепление к твоим силам этого хватит, чтобы отбить набеги казаков, каракалпаков и волков, а заодно пресечь любые слухи, способные в неподходящий час посеять в народе смуту.

- Прекрасно, — кивнул Цебек. Он отпил чаю и опустил взгляд на угли аргола, мерцавшие в сизом мареве кибитки. — К тому же, не скрою, со скотом нам повезло куда меньше, чем остальным. Так что было бы кстати, если бы твои люди пришли с полным обеспечением. И еще — он внезапно нахмурился, словно силясь что-то припомнить. — Пожалуй, пусть с ними придет тот молодой парень, что так отличился под Кулагиной. Как же его вылетело из головы.

- Субэдэй.

- А, точно, Субэдэй — паренек Темуру, не так ли? — пробормотал Цебек, дуя на горячий чай. — Нам нужны именно такие — довольно смелый малый. По крайней мере, именно так о нем отзывалась принцесса Кедар-чаб...

Когда гонцы были разосланы во все концы орды с приказом забить и заготовить впрок добрую половину стад, Убаши откинул расшитый полог кибитки Совета и огляделся в поисках Субэдэя. На губах хана промелькнула улыбка: он увидел, что юноша привязал свою бар-кульскую кобылу и коня Берана неподалеку от сине-белых тугов, торчавших из снега у самого входа. Субэдэй, помогавший при храмовых кибитках, тут же поспешил на зов хана. Убаши отвел его в сторону, по-отечески положил руку на плечо юноши и негромко произнес:

- Отправляйся к князю Цебеку. Возьми тысячу воинов и на время прими его людей под свое крыло. Смотри, чтобы всё шло гладко, и никто из безумцев не вздумал повернуть назад, в заснеженные степи, откуда мы пришли. — Убаши понизил голос почти до шепота: — Узнай всё, что сможешь, о положении дел в его стане: каков достаток, как обстоят дела со скотом. Поговори с его евреем. Выведай всё, что удастся...

Пока хан говорил, они дошли до коня Субэдэя. В этот момент из кибитки вышла Кедар-чаб. Она неуверенно улыбнулась юноше и взяла брата под руку. Склонив голову, она с загадочным видом перебирала серебряные кольца кольчуги, лежавшей на седле коня Берана. Субэдэй густо покраснел, изо всех сил стараясь не отвлекаться и сосредоточиться на словах хана. Убаши, заметив это, улыбнулся и обронил несколько слов похвалы за подвиг у Кулагиной, отчего лицо юноши вспыхнуло еще ярче.

В это время из юрты Совета вышел Цебек и направился к ним. На миг он скользнул рассеянным взглядом по военным трофеям Субэдэя, затем, по-свойски продев свободную руку Кедар-чаб под свою, посмотрел на юношу.

- Слушай, парень, — произнес он с едва уловимой усмешкой. — Ты найдешь моего еврея рядом с твоим братом Гедесу. Он отправится с тобой в аймак твоего отца и поможет снарядить провизией тех воинов, которых ты приведешь. А после — укажет верный путь к моему улусу. Помни: он человек толковый, мой еврей.

Не проронив ни слова, смущенный и пылающий от стыда Субэдэй вскочил на своего белого коня и вихрем умчался прочь, не смея обернуться.

Цебек что-то бросил Кедар-чаб и коротко, сухо рассмеялся. Она лишь потупилась, глядя на истоптанный белый снег. И только Убаши, погруженный в тяжелые думы, задумчиво провожал взглядом удаляющегося всадника.