- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Уолтер Лесли Ривер "Торгуты"
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
- Ах! — воскликнул Темуру. — И тем самым дать царице повод обрушить на нас всю мощь русской армии?
- Повод у нее найдется и без того, — заметил Цебек. — Вчера утром прикончили еще двоих казаков.
- Как?! После моего прямого приказа никого больше не трогать? — возмутился Убаши.
Цебек лишь равнодушно пожал плечами:
- Спроси Бамбара. Это были пленники из его улуса.
Бамбар смущенно потупился:
- Ну мои люди заявили, что эти мерзавцы обесчестили их жен. Вот они и таскали их по снегу, пока те не испустили дух.
- А мои трое казаков? — спросил хан.
- Всё еще живы, — отозвался лама Лоузанг, не отрывая взгляда от четок. — Как ты и приказал. И как на то воля Божья.
Темуру с досадой сплюнул в костер:
- Мы отвлеклись от сути. Речь шла о Кулагиной.
- Да, и дело именно в том, — подхватил Шеаренг, — что мы здесь оказались в ловушке. Пора взглянуть правде в глаза. Мало того, что в Кулагиной стоит гарнизон — весть о нас наверняка уже дошла до Траубенберга. Как только снег возьмется настом, они обрушат на нас всю свою мощь. К югу — каракалпаки и Аральское море. И это еще не всё... Даже если поступок сына Темуру, пощадившего Берана, еще можно было как-то оправдать, теперь нам грозит беда посерьезнее: Нурали и киргизы прознают, где мы укрылись. Сомкнут кольцо, прижмут нас к Мугоджарским горам и перережут наш народ, как овец. Мы в безвыходном положении.
Темуру яростно нахмурился, с трудом сдерживаясь, чтобы не разразиться бранью. Разве не Шеаренг собственной персоной еще совсем недавно сладкоречиво убеждал их: «Это самое идеальное место для обороны! Мугоджары прикроют тылы, а Эмба встанет перед врагом, словно острый меч!»
«Где же Момотубаш?» — с досадой подумал Темуру, озираясь по сторонам в поисках хоть кого-то, с кем можно было бы разделить свое отвращение. Шайка изворотливых, подлых пройдох!
Хуже всего было то, что Темуру, как и Убаши с Чокту, не мог не признать: Шеаренг прав. Джунгарский князь, прежде рисовавший — намеренно или нет — столь заманчивые перспективы, теперь, когда они наконец достигли земель у Эмбы, оказался до боли точен в своих мрачных выводах. Новоприбывших в Саргу терзало горькое предчувствие, что их попросту обвели вокруг пальца.
Убаши, выдавая охватившее его волнение — лицо его залила краска, а взгляд приковало к пляшущим языкам пламени, — тихо произнес:
- Похоже, пока нас не было, Совет уже успел принять решение.
- Никаких решений, — ответил Цебек. — Напротив, это лишь констатация фактов.
- Фактов? — переспросил Убаши-хан. — Фактом является и то, что люди совершенно измождены, и заставлять их сделать еще хоть шаг было бы преступлением. Быть может, ситуация не столь безнадежна, как кажется. Это хорошая земля, и, возможно, мы сумеем ее отстоять, — добавил он, помолчав. — В конце концов, моему народу сейчас нужен отдых, а не факты.
- Им нужны прежде всего хорошие пастбища, — сухо парировал Цебек. — Будь эта земля и вправду плодородной, я бы, возможно, согласился с тобой: за такой край стоило бы бороться, чтобы удержать его хотя бы на время.
- Но она плодородна! — настаивал Убаши. — Это благодатный край, наш народ под началом Хо-Орлюка уже жил здесь.
- Тогда и людей было втрое меньше, — возразил Цебек. — Да и пастбища, надо полагать, были куда богаче. Мы раскапывали снег — трава скудная, ни на что не годная. Момотубаш, ушедший в дозор, уже прислал донесения: земли здесь в обрез, с водой беда. Со всех концов орды приходят вести одна тревожнее другой. Топлива почти нет, жалобы растут, с каждым днем их становится всё больше и больше. Это не та земля, что спасет наш народ.
- Почему же вы не сказали обо всем этом раньше? — с горечью спросил Темуру.
Убаши положил руку ему на плечо, призывая к спокойствию.
- Откуда им было знать? — негромко промолвил он. — Здесь нет ничьей вины.
- Не знаю, не знаю, — отозвался Бамбар, мрачно глядя в сторону. — Но я знаю другое: мы здесь как на ладони, открыты для любого удара, как и предупреждал Цебек. Защищать эту землю нет никакого смысла. Мы уже потеряли немало скота, а под снегом — пустота, травы почти нет. Нужно немедленно забить половину самого слабого стада, мясо засолить, высушить, выморозить... Иначе сгинут все — и скот, и мы сами в придачу.
- Но тогда, — голос Убаши, почувствовавшего, как его загоняют в угол, дрогнул, — что вы предлагаете?
Лама Лоузанг на мгновение замер, перестав перебирать четки, и бросил быстрый взгляд на Шеаренга. Тот вскочил с места и поспешил к массивному сундуку, где среди прочих бумаг хранились списки с переписью торгутского народа.
- А! — воскликнул Шеаренг, в его голосе прозвучало странное оживление. — Мы как раз рассматривали такой исход на случай, если он окажется единственно верным...
Он снял с крышки сундука плотный свиток и принялся бережно разворачивать карту.
- Извольте взглянуть, — произнес он, указывая на пожелтевшее полотно. — Перед нами четыре пути, по которым мы можем двинуться дальше.
- Поразительно! — проворчал Темуру.
Шеаренг пропустил его выпад мимо ушей, словно не услышал ядовитой нотки.
- Во-первых, — невозмутимо продолжал он, — мы можем вернуться на запад, к волжским землям.
По кругу пронесся глухой ропот – предложение встретили единодушным несогласием.
- Что ж, — Шеаренг обвел взглядом притихший круг. — Путь на север заказан: там мы угодим прямиком в объятия Траубенберга. На юге — Аральское море, а к юго-востоку лежат земли каракалпаков, зажатые меж морем и хребтами Мугоджар. Край этот невелик, скуден, и со всех сторон окружен пустынями.
Советники вновь зашумели, и чей-то голос перекрыл гул:
- А четвертый путь? Что скажешь о нем?
- Восток, — ответил Шеаренг. — В самую сердцевину Азии.
- Но Мугоджары! Как преодолеть эти скалы?
- Прямо здесь, между двумя пиками, лежит перевал. Это наш единственный шанс. Стоит нам преодолеть его, как путь на запад окажется отрезан для врага, а перед нами распахнутся бескрайние просторы Азии.
- К тому же, — подхватил Цебек, — за озером Шалкар простираются благодатные земли Тургая, куда, по слухам, почти не ступала нога человека. Достигнув их, мы обретем надежную крепость, возведенную самой природой: топкие берега озер, извилистые русла Иргиза и Тургая, да зыбучие пески Муюнкумов станут нашим щитом. Быть может, именно к этим краям нам следовало держать путь с самого начала.
После этих слов поднялся гул оживленных споров. Кто-то поправил костер, подбросив сухой кизяк; по рукам пошла пиала с горячим чаем, и вскоре над головами советников поплыли густые, тяжелые клубы табачного дыма.
Убаши молчал. Он слушал их препирательства, чувствуя, как мысли в голове сплетаются в тугой, спутанный узел, теряя ясность. Доводы проницательного кузена, как всегда, казались безупречными — даже старый воитель Темуру, скупой на похвалы, неохотно склонялся к его правоте. И всё же Убаши не покидало гнетущее предчувствие: в их бедах сквозило нечто большее, чем просто злая воля случая. Гибель двух малых улусов, угроза окончательного распада орды, кровавая расправа над казачьими заложниками и горькая пропасть между обещаниями о плодородии земель Эмбы и суровой реальностью — все эти звенья складывались в слишком уж стройную цепь. Эти события так искусно отсекали любые пути, кроме восточного, что видеть в этом простое совпадение было невозможно. И всё же Убаши знал: он не имеет права позволить личным обидам и сомнениям встать на пути благополучия его народа. Теперь, с пугающей ясностью, он осознал главное: торгуты еще не достигли тех земель, где их ждет долгожданный покой, где можно обрести истинный мир и свободу.
Убаши поднял взгляд на советников и твердо произнес:
- Решено. Так тому и быть. Но мы останемся здесь, пока люди не наберутся сил, а заготовка мяса не будет завершена.
- Разумеется!
- А что еще остается в такую погоду?
- Мы пробудем здесь до Цаган-Сара, — отрезал Убаши, цепляясь за этот единственный островок определенности. — Переждем здесь празднование Нового года.
Решение было принято, и среди советников завязались оживленные споры. Однако Убаши, несмотря на приятную иллюзию единства, снова достигнутую лишь ценой новых уступок Цебеку, с тоской смотрел на догорающие угли аргола. Он гнал от себя непрошеные мысли: ведь здесь они могли бы удержать позиции, здесь, как и планировалось изначально, можно было искать мира с царицей, здесь наверняка нашлись бы пастбища для всех Но подозрение, что Цебек, человек ненадежный, ведет свою игру, жгло его сильнее, чем когда-либо. Наконец, он нарушил молчание:
- Кузен, твой фланг кажется наиболее уязвимым для внезапных налетов, подобных тем, что уже стоили нам Ассарко и Маши, а ведь среди их людей было немало достойных воинов.
- Это правда, — отозвался Цебек. — Нам и без того нелегко, чтобы еще присматривать за каждым улусом в отдельности. К тому же сейчас нужна особая осторожность: если до людей дойдут слухи о наших планах двигаться дальше на восток, они могут вздумать повернуть назад.
Цебек нахмурился. Убаши, не уступавший кузену в искусстве скрывать свои чувства, ответил ему спокойным, пронзительно ясным взглядом:
- Но теперь, когда мы твердо решили идти вперед, — многозначительно произнес он, — подобные толки не потревожат тех, кто жаждет лишь одного: отдохнуть в безопасности и достойно встретить Цаган-Сар.
- И то верно. Что ты предлагаешь, кузен?
- Выделить тебе, скажем, тысячу воинов, — продолжил Убаши. — В подкрепление к твоим силам этого хватит, чтобы отбить набеги казаков, каракалпаков и волков, а заодно пресечь любые слухи, способные в неподходящий час посеять в народе смуту.
- Прекрасно, — кивнул Цебек. Он отпил чаю и опустил взгляд на угли аргола, мерцавшие в сизом мареве кибитки. — К тому же, не скрою, со скотом нам повезло куда меньше, чем остальным. Так что было бы кстати, если бы твои люди пришли с полным обеспечением. И еще — он внезапно нахмурился, словно силясь что-то припомнить. — Пожалуй, пусть с ними придет тот молодой парень, что так отличился под Кулагиной. Как же его вылетело из головы.
- Субэдэй.
- А, точно, Субэдэй — паренек Темуру, не так ли? — пробормотал Цебек, дуя на горячий чай. — Нам нужны именно такие — довольно смелый малый. По крайней мере, именно так о нем отзывалась принцесса Кедар-чаб...
Когда гонцы были разосланы во все концы орды с приказом забить и заготовить впрок добрую половину стад, Убаши откинул расшитый полог кибитки Совета и огляделся в поисках Субэдэя. На губах хана промелькнула улыбка: он увидел, что юноша привязал свою бар-кульскую кобылу и коня Берана неподалеку от сине-белых тугов, торчавших из снега у самого входа. Субэдэй, помогавший при храмовых кибитках, тут же поспешил на зов хана. Убаши отвел его в сторону, по-отечески положил руку на плечо юноши и негромко произнес:
- Отправляйся к князю Цебеку. Возьми тысячу воинов и на время прими его людей под свое крыло. Смотри, чтобы всё шло гладко, и никто из безумцев не вздумал повернуть назад, в заснеженные степи, откуда мы пришли. — Убаши понизил голос почти до шепота: — Узнай всё, что сможешь, о положении дел в его стане: каков достаток, как обстоят дела со скотом. Поговори с его евреем. Выведай всё, что удастся...
Пока хан говорил, они дошли до коня Субэдэя. В этот момент из кибитки вышла Кедар-чаб. Она неуверенно улыбнулась юноше и взяла брата под руку. Склонив голову, она с загадочным видом перебирала серебряные кольца кольчуги, лежавшей на седле коня Берана. Субэдэй густо покраснел, изо всех сил стараясь не отвлекаться и сосредоточиться на словах хана. Убаши, заметив это, улыбнулся и обронил несколько слов похвалы за подвиг у Кулагиной, отчего лицо юноши вспыхнуло еще ярче.
В это время из юрты Совета вышел Цебек и направился к ним. На миг он скользнул рассеянным взглядом по военным трофеям Субэдэя, затем, по-свойски продев свободную руку Кедар-чаб под свою, посмотрел на юношу.
- Слушай, парень, — произнес он с едва уловимой усмешкой. — Ты найдешь моего еврея рядом с твоим братом Гедесу. Он отправится с тобой в аймак твоего отца и поможет снарядить провизией тех воинов, которых ты приведешь. А после — укажет верный путь к моему улусу. Помни: он человек толковый, мой еврей.
Не проронив ни слова, смущенный и пылающий от стыда Субэдэй вскочил на своего белого коня и вихрем умчался прочь, не смея обернуться.
Цебек что-то бросил Кедар-чаб и коротко, сухо рассмеялся. Она лишь потупилась, глядя на истоптанный белый снег. И только Убаши, погруженный в тяжелые думы, задумчиво провожал взглядом удаляющегося всадника.
Глава 11.
Тем временем, укрывшись от ветра за стеной кибитки Совета, Гедесу вел негромкую беседу с человеком Цебека — евреем по имени Лев Золоцкий.
Лицо Льва, смуглое и угловатое, напоминало сложную геометрическую фигуру додекаэдр, где доминантой выступал огромный крючковатый нос — истинный клюв беркута. На фоне этого «оружия» маленькие пухлые губы казались почти неуместными, зато темные, блестящие глаза, глубоко посаженные под покатым лбом, обретали особую, пронзительную силу. Казалось, взгляд этот прорезал линию лба лишь для того, чтобы еще отчетливее выделить выдающийся вперед «полуостров» лица; нос напоминал ствол орудия или мушку мушкета, вдоль которой, не мигая, целились зрачки. Эти черты неизменно завораживали торгутов. Сам Цебек порой часами сидел неподвижно, с причмокиванием потягивая арак и неторопливо разглядывая своего еврея, словно натуралист, которому посчастливилось обнаружить редкую, диковинную птицу — гостью из позабытых легенд или вымерших миров.
Впрочем, Цебек высоко ценил Льва за его редкий дар: тот умел обращаться с богатством так, словно был искусным фокусником, для которого законы материального мира — лишь досадная условность.
Еврей оказался в руках князя минувшей осенью. Во время визита в Новгород Цебек увлекся карточной игрой с русскими. Фортуна была переменчива: вскоре он проигрался в пух и прах, лишившись даже золотой печати, которая, по преданию, принадлежала самому Чингисхану. Впрочем, и его соперник, знатный русский дворянин, оказался на грани разорения. Когда остальные игроки покинули стол, двое азартных безумцев решили попытать счастья в последний раз. Русский поставил на кон Льва Золоцкого — своего пленника, захваченного у крымских турок во время недавней войны под Астраханью, — против тысячи овец Цебека. Торгутский князь выиграл. Именно тогда Лев, склонив голову, промолвил:
- Великий господин, о, щедрый владыка! Никогда не ставьте тысячу овец против одного еврея.
- Отчего же? — удивился Цебек, разглядывая странный «выигрыш».
- О, господин и властитель, великий князь! В этой игре вы обретаете лишь разум еврея, но не его плоть. Тело же его — словно овца, отданная на пастбище. Овцы остаются с хозяином лишь до тех пор, пока он добр к ним, как к почетным гостям в своем доме. Но истинный плод еврея — его мысли, подобные золотым яблокам: их можно сорвать и вкусить. В залог стоило брать не самих овец, а лишь их плод – густую шерсть, о великий господин! Так вы никогда не рисковали бы лишиться своего стада.
Словно живительный ключ в иссушенной пустыне, Лев Золоцкий сумел вернуть часть растраченного богатства Цебека. Казалось, золото дремало где-то в недрах земли, ожидая лишь его легкого касания, чтобы вновь пробиться на поверхность ослепительным фонтаном. Лев совершал это с такой обезоруживающей простотой, будто не творил чудес, а лишь приводил в действие некий естественный закон мироздания. Люди вроде Гедесу, привыкшие идти к достатку через тяжкий труд, суету и досадные промахи, были потрясены. Они напоминали незадачливых учеников фокусника, чьи неуклюжие движения выдают секрет трюка еще до его завершения. Очарованные Львом Золоцким, они жаждали выведать у него то самое магическое слово, которое позволило бы им достичь золотой цели, не теряя лица и не обжигаясь о позор былых неудач.
Пользуясь удобным моментом, Гедесу склонился ко Льву, заговорив хриплым, вкрадчивым шепотом:
- Но это же пагубно, Лев, дорогой мой брат. Приказ забить половину наших стад Мы ведь даже не в силах съесть столько, разве не так?
Он замер в ожидании ответа, наморщив узкий лоб и вопросительно раздувая щеки. Его взгляд, полный тревоги, был прикован к острому, словно хищный клюв, носу собеседника.
- Великий господин, мой щедрый друг, — неспешно начал Лев, облекая свои слова в ту изысканную, витиеватую форму, к которой привык прибегать в беседах с самим Цебеком.
Лев изъяснялся на торгутском языке с причудливой смесью турецких, арабских, еврейских и русских интонаций. Его речь, полная ошибок и странного произношения, напоминала драгоценный самородок, затерянный в груде пустой породы. Он вечно путал порядок слов, из-за чего фразы звучали для торгутов вывернутыми наизнанку — точно так же, как если бы они сами пытались говорить на языке чужеземного грамматика шиворот-навыворот. Лев мог запросто сказать: «Тогда здесь снег я, которому неизвестно, наслаждался». Подобные речевые курьезы поначалу вызывали у слушателей приступы искреннего веселья. Торгуты смеялись так же заразительно, как при звуках забавного лепетания китайцев, которые вечно проглатывали букву «р», превращая «Торгут» в «Тогут», а «Турки» — в «Туки», что каждый раз приводило окружающих в полный восторг и вызывало взрывы хохота. Впрочем, золотое зерно истины в словах Льва было столь ценно, что вскоре слушатели научились закрывать глаза на его речевые странности, всецело погружаясь в самую суть его мыслей.
- Великий господин, мой состоятельный друг, — с нажимом повторил Лев, — поверь, всё не так, как ты себе рисуешь. Мясо уже мертво и столь же бесполезно в ином мире, как золото. К чему обременять себя тем, что не заберешь в мир иной? Разве золото там ценнее праха? Оставь себе лишь то, что способно утолить голод, а остальное — раздай.
- Но... — голос Гедесу дрогнул, — я положил целую жизнь, чтобы собрать эти отары и стада. Это ведь плод моих трудов!
- Так возведи на его месте нечто иное, — ответил Лев. — Богатство подобно воде – вещь текучая: оно не терпит застоя. В далеких краях мудрецы хранят свое состояние не в блеске металла, который не съешь, к тому же он тяжел в пути, манит воров и его легко украсть, и не в скоте, требующем вечного присмотра. Они хранят его в тонких листах бумаги, на которых начертаны особые знаки.
Гедесу нервно облизнул пересохшие губы:
- Неужели это правда? Выходит, человек может носить при себе богатство самого хана, просто спрятав за пазухой клочок бумаги?
- Именно так, — подтвердил Лев.
Гедесу нахмурился, погрузившись в раздумья:
- А что, если нагрянут разбойники и воры — люди, лишенные страха и совести, чья сила превосходит мою? Неужели они так же легко смогут отнять у человека все плоды его мудрости и богатства?
- Мой великий друг, признаю, риск есть, — кивнул Лев. — Но именно поэтому мудрые люди доверяют свое состояние и эти бумаги под защиту могущественных господ — банкиров. Их искусство состоит в том, чтобы беречь чужое достояние вернее, чем любой неприступный замок.
Гедесу тяжело вздохнул, глядя на свои пастбища:
- И то верно... Попробуй-ка уберечь отары и добро от человека с мушкетом.
Лев согласно кивнул.
- Всё это легко отнять — так же просто, как отделить кумыс от густого молочного осадка. А когда скот обессилен и не может идти следом, он становится лишь обузой, всего лишь мертвечиной, что сгниет под палящим солнцем. Важно осознать одну простую истину, мой милостивый друг: скот — всего лишь инструмент, подобный твоему глазу или пальцу. Это лишь средство, с помощью которого человек кует свое подлинное величие и власть.
- Это ценные знания, — поспешно отозвался Гедесу, заметив, что к ним на белом коне приближается Субэдэй, ведущий лошадь Берана с навьюченной на нее сверкающей кольчугой, и добавил хриплым шепотом:
- Мы продолжим позже. Мне нужно больше такой мудрости!
Субэдэй, не удостоив Гедесу даже мимолетным взглядом, обратился прямо ко Льву:
- Мы выступаем в улус Цебек-Дорджи. Берем тысячу воинов. Каждый обязан взять по овце на прокорм.
Лев широко развел руками в притворном изумлении:
- Но, прославленный господин, целая тысяча овец! Разве разумно заставлять каждого воина расставаться со своей животиной лишь ради того, чтобы помочь моему господину Цебеку защитить его людей и стада от хищников и казачьих отрядов? Куда разумнее было бы, если наш щедрый друг Гедесу одолжит нам тысячу своих уже забитых овец. Так мой господин останется у него в неоплатном долгу.
Субэдэй мрачно усмехнулся:
- А ведь в этом что-то есть. Неплохая мысль!
Гедесу, торопливо пришпорив кобылу, обернулся к ним, силясь скрыть смятение:
- Я я как раз собирался предложить то же самое! Право, эта мысль первой пришла мне в голову, — запинаясь, он бросил на Льва заискивающий взгляд, всем своим видом стремясь показать, что урок высокой стратегии усвоен на отлично.
Когда Гедесу отъехал на почтительное расстояние, Лев подался к Субэдэю и вполголоса добавил:
- Благородный военачальник, вы же понимаете суть: мой господин выделает шкуры и вернет их в качестве уплаты. Это будут превосходные овечьи меха, которые с лихвой покроют долг перед нашим щедрым Гедесу.
- Превосходно! Да вы просто колдун, — рассмеялся Субэдэй.
- Эй! О чем вы там шепчетесь? — обеспокоенно окликнул их Гедесу, снова разворачивая коня.
- Ничего особенного, великий кредитор, — невозмутимо отозвался Лев. — Мы лишь размышляли о том, что, когда дела вершатся с умом, как сейчас, в выигрыше остаются все. Воины получают бесплатный провиант — ведь половины туши на человека более чем достаточно, а свежее мясо для них — настоящий подарок. Мой господин, как и подобает, берет свою долю из тысячи туш, а вы, мой друг, выигрываете больше всех: вы сохраняете живое стадо и обретаете ту самую «золотую монету» доброго расположения моего господина, что ценится куда выше любого серебра.
Удовлетворенный столь гладким объяснением, Гедесу позволил остальным поравняться с ним. Однако краем глаза он невольно впился в сверкающую кольчугу, которую его брат отвоевал у Берана, — жадность в его взгляде была сильнее любых слов.
- Недурная вещица, — обронил он, обращаясь к Субэдэю, и тут же метнул быстрый взгляд на Льва, словно ища у того негласного одобрения. — Как думаешь, сколько голов скота она могла бы стоить?
Субэдэй даже не удостоил брата взглядом. Повернувшись к одному лишь Льву, он отчеканил:
- Подобные вопросы звучат как блеяние овец, почуявших, что хозяева уже приближаются с ножами.
- О, ну и ладно! — пробормотал смущенный Гедесу и поспешил податься вперед, скрываясь из виду.
Путь их пролегал через бескрайние хошуны. Ветер и снег, еще недавно слепившие глаза яростным вихрем, стихли, теперь лишь подталкивая путников в спину. Лев, поравнявшись с Субэдэем, негромко произнес:
- Храбрый военачальник, мой золотой спутник, ты сказал истину. Жизнь подобна овце, которую мудрец должен стричь вовремя и без промаха. Твой брат Гедесу пытается выторговать взглядом и намеком то, что куда сподручнее добыть мушкетом или копьем.
- В твоих словах есть здравое зерно, — отозвался Субэдэй.
- Как и ты, — задумчиво произнес Лев, — я тоже своего рода воин. Только мой клинок — это разум, острый, как стальная пика. Когда-то, в далеком Дамаске я был прилежным учеником, постигал Талмуд и Тору — наши священные книги, в чем-то сродни вашему Бичику. Но отец мой, торговец, отправил меня к крымским туркам, и те пленили меня, обратив в рабство... Думаешь, мне по нраву участь невольника? Вовсе нет, благородный капитан! Но я человек неуемного любопытства. Я жажду новизны — новых земель, новых лиц, новых обычаев. Дважды, а если быть точным, то даже трижды, я менял в своей жизни всё, даже имя. Был Львом, сыном Самуила; стал Львом Сам-Али; среди русских нарекся Золоцким. Быть может, и среди твоего народа я приму истинно торгутское имя — скажем, Лев-амбар... Впрочем, разве в именах суть? Моя истинная ценность, мой прославленный друг, — в умении видеть путь среди чужих людей и невзгод, ясно, как острие копья. Я умею, подобно твоему кинжалу или ружью, выстраивать порядок вещей, в котором мне, наконец, позволят обрести покой и достаток.
Субэдэю не терпелось продолжить беседу со Львом Золоцким, углубиться в эти и другие материи, но в этот миг они приблизились к родовой кибитке бабушки. Радость возвращения домой, еще мгновение назад согревавшая его сердце, вмиг угасла и обернулась ледяным оцепенением: вокруг шатра толпились люди, воздух дрожал от их горького плача, а изнутри доносился пустой, призрачный стон. Что это могло означать?
Субэдэй спрыгнул с коня, но Гедесу, впервые в жизни опередив прославленного воина, первым рванулся вперед и рывком распахнул полог кибитки.
Внутри царил густой, удушливый мрак. Оттуда пахнуло таким тяжелым тленом, что стоявшие рядом невольно отшатнулись. Гедесу, однако, не дрогнул: он вцепился в ноги Тенека и выволок его наружу. Следом выбрались собаки — с поджатыми хвостами, припав животами к самой земле, с глазами, полными первобытного ужаса. Казалось, они сами пугались звуков, вырывавшихся из их глоток: то был не скулеж, а ледяной свист ветра, гуляющего в их испуганных утробах. Понурив головы, псы поплелись за Тенеком и забились в глубокий снег неподалеку.