Уолтер Лесли Ривер "Торгуты"

Когда Субэдэй вполз в кибитку, он с первого взгляда понял всё: бабушка лежала неподвижно, бледная, как снег, словно холодное изваяние, высеченное из камня по ее подобию. Его рука дрогнула, когда он потянулся погладить доброе иссохшее лицо. На губах усопшей застыла усталая улыбка — след последней мысли, которую знала лишь она одна и которую унесла с собой в вечность. В тот миг Субэдэй не чувствовал горя: он был не в силах превратить неоспоримый факт смерти в осознание личной, невосполнимой утраты.

Но вдруг Гедесу затрясся всем своим тучным телом и разразился рыданиями, словно терзаемый невыносимой мукой. Если мгновение назад Субэдэю казалось, что они с бабушкой пребывают в тихом единении, то этот жалкий, надрывный вой брата внезапно напомнил ему: смерть — это не только спокойный финал достойно пройденного пути, но и раздирающая агония для тех, кто остался. Издав долгий, содрогающий душу всхлип, Субэдэй вслепую припал к брату, и они, крепко прижавшись друг к другу, зарыдали возле покойной.

- Она была такой доброй, — всхлипывал Гедесу, — такой богатой столько труда такие стада такая старая

Он захлебывался слезами, шмыгая носом. Но Субэдэй, не способный разглядеть корыстных мыслей, уже роящихся в голове брата, лишь крепче обнял его. Собственное горе казалось ему почти ничтожным на фоне той безмерной боли, что, как он полагал, терзала Гедесу. Казалось, этот человек был поражен известием так, будто сам стоял на пороге смерти. Впервые в жизни ощутив прилив искренней нежности к брату, Субэдэй тихо вывел его из кибитки, приговаривая:

- Пойдем, Гедесу, здесь мы уже ничем не поможем. Нам нужно найти Гашун. Она знает она ведает, что нужно сделать для бабушки. Пойдем.

Встречные люди с сочувствием указывали им путь к стоянке Гашун.

Братья ехали молча, плечом к плечу. Где-то позади, на почтительном расстоянии, следовал Лев Золоцкий, поминутно разминая пальцы, чтобы те не закоченели на пронизывающем ветру.

Гедесу наконец умолк, и лишь грязные борозды на его щеках напоминали о недавних потоках слез. Время от времени его крупное тело сотрясала судорога, подобная снежному обвалу, сходящему с гор, но вскоре и эти признаки горя утихли. Он ехал, застыв и окаменев — совсем как Субэдэй, — только к его привычной напыщенной дородности прибавилось теперь некое меланхоличное достоинство. А внутри у самого Субэдэя разливалась холодная белая пустота, бескрайняя, как заснеженная степь, и тяжелый, ледяной камень застрял в горле, не давая ни вздохнуть, ни проронить слова.

Они пробирались сквозь стада Гедесу, когда увидели Мергена: он был занят тем, что расчищал снег. Заметив братьев, тот замер в изумлении, беззвучно хватая ртом воздух, и наконец выдавил:

- Что? Ты Гедесу? Но мы думали, что ты в своей Впрочем О, Будда, Хан-Тенгри! Разве такое возможно?

Субэдэй, решив, что Мерген уже знает о кончине бабушки и пытается выразить соболезнование, глухо ответил:

- Оставь, Мерген. Что случилось — то случилось Где Гашун?

Мерген судорожно сглотнул, испуганно переводя взгляд с Субэдэя на Гедесу.

- Ну, это — пробормотал он, запинаясь, — послушай, Гедесу, она она ушла. К жене Елдена. Да, точно, к ней! Та захворала Сходи за ней, а я тут пока всё приведу в порядок.

Гедесу молчал, и Мерген, почувствовав неладное, заговорил настойчивее, почти умоляюще:

- И послушай, Гедесу, там у них, у Елдена, барана целого жарят. Думаю, они будут рады, если ты заглянешь перекусить Только мне оставь немного, ладно? — добавил он, пытаясь придать своим словам хоть каплю правдоподобия.

В этот миг из-за повозок высыпали дети. Заметив Гедесу, они замерли, уставившись на него широко распахнутыми глазами и в ужасе прижав ладони к губам, а секунду спустя с визгом бросились врассыпную.

- Его там нет! — кричали они наперебой. — Это не Гедесу он же здесь!

- Здесь что-то не так, — выдохнул Гедесу, и в его голосе прорезались пугающие, резкие нотки. — Говори, где Гашун?! Она тоже мертва? Что здесь происходит?! С дороги! Прочь с пути!

Он рванулся вперед, пробиваясь сквозь испуганный скот и нагромождения повозок. Гедесу шел по сугробам напролом, не выбирая пути, и тяжелые пласты слежавшегося снега с сухим, яростным хрустом обрушивались под его сапогами, разлетаясь белой пылью.

Перед его кибиткой столпились зеваки. Изнутри доносился гомерический хохот, пьяная икота, обрывки хмельных песен, бессвязные выкрики и совершенно нечленораздельные звуки — там царил хаос шумного разгульного пиршества.

От ярости лицо Гедесу раздулось и пошло пятнами, кожа натянулась на скулах, теряя всякий цвет и становясь мертвенно-бледной, словно баранья кишка, туго натянутая на раму барабана.

Одним мощным рывком он сорвал полог кибитки. Резкий треск рвущейся ткани прорезал морозный воздух — поступок, столь несвойственный сдержанному Гедесу, что не только все присутствующие, но и он сам на мгновение замер, провожая взглядом обрывок полотна, уносимый ветром. Но взоры толпы уже были прикованы к иному, куда более дерзкому захватывающему зрелищу. Там, где еще миг назад под крышей была скрытая от чужих глаз внутренность кибитки, на расстеленной циновке, в самом центре пьяного разгула, лежали Гашун и Васильев.

- Что же предпримет Гедесу? — пронеслось по толпе, охваченной недобрым предвкушением. — Ваша, ты еще щенок! Марш домой, зови тетушку Сарху — да поживее!

Гашун, ошеломленная тем, что над головой вместо привычного войлочного свода кибитки внезапно разверзлось холодное небо, часто заморгала, обводя собравшихся мутным, расфокусированным взглядом.

- Помогите, убивают! — вдруг истошно завопила она, икая от хмеля. — Насилуют!

На крик сбежался весь лагерь: тетушка Сарха, женщины, мужчины, дети — все замерли в немом изумлении. Гашун, с трудом поднявшись на ноги, принялась яростно пинать пьяного русского, настойчиво вопя на всю округу: «Насилуют! Насилуют!». Васильев же лежал рядом, запрокинув голову, и заливался безумным, надрывным хохотом.

Взгляды толпы скрестились на Гедесу. Тот уже сбросил с плеча мушкет, готовый, вопреки всякой бережливости, пустить на ветер еще больше своего имущества - пристрелить собственного раба!

Гедесу, чувствуя на себе сотни любопытных взглядов, неуклюже возился с непривычным оружием. Он пыхтел, пытаясь шомполом загнать заряд в ствол, но излишняя полнота мешала ему совладать с мушкетом. Толпа, поначалу наблюдавшая за его действиями с благоговейным трепетом, не выдержала: сначала кто-то прыснул, а следом раздались первые смешки. Субэдэй, не меняясь в лице, молча выхватил оружие из дрожащих рук брата, в одно мгновение приготовил мушкет в боевую готовность и вернул владельцу. Толпа снова отозвалась приглушенным хохотом, а Гедесу, багровея от стыда, сердито проворчал что-то себе под нос. Когда он вновь принял мушкет, люди притихли, затаив дыхание. Они вытягивали шеи и привставали на цыпочки, боясь пропустить решающий момент. Гедесу принялся нарезать круги, выбирая позицию, но каждый раз, вскидывая оружие, разочарованно опускал его — угол казался неверным. После нескольких бестолковых маневров терпение зрителей окончательно лопнуло: из толпы донесся издевательский выкрик: «Да просто ткни ему в живот! Встряхнись уже, не стой столбом!»

Шум нарастал. Васильев же, лежа на циновке, продолжал хохотать, выкрикивая что-то неразборчивое, словно происходящее его вовсе не касалось. Это странное бесстрашие казака, помноженное на всеобщее презрение к Гедесу и Гашун, начало менять настроения людей: симпатии толпы незаметно склонялись на сторону пленника. Насмешки становились всё ядовитее, и Гедесу, окончательно потеряв голову от позора, запаниковал. Отчаянно пытаясь одним махом вернуть себе авторитет, он выпалил наугад, крепко зажмурив единственный здоровый глаз и в ужасе отвернув лицо от лягающегося при выстреле железа.

Все подались вперед, вытягивая шеи в тщетной попытке разглядеть сквозь пелену дыма, что же произошло. Когда едкое облако рассеялось, взорам открылась удивительная картина: Васильев был жив. Шатаясь, он поднялся на ноги и, тыча пальцем в сторону незадачливого стрелка, залился громким, искренним смехом:

- Ого! Да он уложил собственную овцу!

И вправду: на земле распростерлась туша, вокруг которой уже суетились визжащие собаки. Гедесу промахнулся, угодив в одну из своих же овец.

Толпа взорвалась дружным хохотом.

Гедесу открыл свой единственный глаз, и лицо его мгновенно залилось багровой краской. Бормоча проклятия сквозь зубы, он с яростью швырнул мушкет в сторону и соскочил с коня. На ходу выхватив кинжал — последняя, отчаянная попытка хоть как-то спасти остатки достоинства, — он закричал, задыхаясь от унижения:

- Я вам покажу! Кто-нибудь, свяжите его! Свяжите его, как паршивую овцу, по закону!

Но никто не шелохнулся.

- Мерген!.. Гашун! — взревел Гедесу, мечась в бессильной ярости.

Однако Мерген уже был занят — он оттаскивал павшую овцу от своры голодных псов, а Гашун поспешила благоразумно скрыться из виду.

В этот напряженный момент, когда воздух, казалось, звенел от стыда и злобы Гедесу, вмешался Субэдэй. Он легко спрыгнул с седла и направился к брату.

- Послушай, — негромко произнес Субэдэй, — ты волен распоряжаться им как знаешь: хоть убей, хоть помилуй. Но я хочу выкупить этого человека. Какова его цена?

Удивительно, как быстро спесь сошла с Гедесу. Он всё еще сжимал рукоять ножа, не желая с ним расставаться — словно этот клинок был для его уязвленного самолюбия дороже любой звонкой монеты. Но его единственный глаз сузился, и, помедлив, он всё же с досадой загнал кинжал в ножны.

- Ну что ж — проворчал он, меняясь в лице. — А вот это уже совсем другой разговор!

Услышав его слова, люди снова рассмеялись. Толпа начала редеть: все чувствовали, что нелепый инцидент разрешился без драмы, вполне благополучно. Лишь немногие остались поглазеть на торг.

- У меня есть сотня собственных овец, — предложил Субэдэй.

- Этого мало! — горячо возразил Гедесу. — А как же скот, который причитается тебе от бабушки?

- Тот скот не мой, да и не твой. Он принадлежит отцу.

- Но рано или поздно он перейдет к тебе! — Гедесу подался вперед, вкрадчиво понизив голос. — Отец уже стар, как была стара бабушка. Ему не под силу больше присматривать за стадом, а тебе в одиночку не справиться Поверь, бабушка была бы спокойна, зная, что ее животные в надежных руках.

- Сто овец, — отрезал Субэдэй, не поддаваясь на уговоры канючившего брата.

Гедесу, осознав, что больше ему ничего не добиться, бросил алчный взгляд на доспехи Берана, которые несколько бездельников с явным восторгом ощупывали со всех сторон.

- Ну что ж — проговорил он, хитро прищурившись. — Пожалуй, если ты добавишь к этому свою серебряную броню

- Баранье жаркое! — внезапно донеслось из-за сугроба, и тут же показался Мерген.

- Какое еще жаркое? — опешил Гедесу.

- Как какое? То самое, которое ты только что так «удачно» подстрелил! — расхохотался Мерген и тут же исчез, словно его и не было.

Стоило Мергену упомянуть об этом, как морозный воздух мгновенно пропитался густым, дразнящим ароматом жареной баранины.

- Значит, по рукам? — с надеждой спросил Гедесу и подался вперед, в глазах его вспыхнул нездоровый блеск. Он уже рисовал в воображении, как эта кольчуга — тяжелая, звонкая, настоящая — каким-то чудом в одночасье вернет ему ореол доблестного воина. — Давай, закрепим сделку барашком!

Субэдэй едва сдержал облегченный вздох. Он был только рад этой сделке, позволившей ему избавиться от такого груза. Кольчуга была слишком тяжелая и сковывающая движения для повседневной носки, для него этот доспех был лишь громоздким, обременительным трофеем, который оттягивал плечи и мешал в пути. Но куда больше его забавляла мысль о том, как Гедесу будет кряхтеть, багроветь и обливаться потом, силясь натянуть стальные пластины на свои необъятные складки жира. Субэдэй позволил себе короткую, почти незаметную усмешку. Как бы позеленел от ярости надменный Беран, узнай он, что его великолепная, кованая кольчуга досталась толстяку-«герою», который зажмуривается от страха и отворачивается в сторону, боясь посмотреть на свою жертву, даже когда стреляет в овцу!

Гедесу, вцепившись в увесистый кусок мяса, заметно приободрился, однако торжество его было недолгим. Вскоре появилась Гашун — сухая, желчная, с неизменным ледяным спокойствием, которое казалось неестественным на фоне бушевавших вокруг страстей.

- Шевелись, олух Мерген, мы же здесь на ветру коченеем! — рявкнула она на парня, который вместе с остальными хлопотал над установкой кибитки Гедесу.

Затем, резко развернувшись к мужу, обрушила на него поток ядовитых слов:

- Перестань набивать свои жирные щеки, трус! Жрешь так, будто это чужая овца, а не твоя собственная!.. Хорош делец! И какой прок от этого жестяного хлама? Ты думаешь, его можно подоить, остричь или пустить на жаркое? Требовать надо было три сотни овец — именно столько получил Корлок за обесчещенную жену!.. И кто теперь будет тянуть всю тяжелую работу — я, что ли? Ну, на это даже не рассчитывай!

Фыркнув, словно оскорбленная в своих лучших чувствах, она без тени смущения небрежно выхватила кусок мяса и себе. Гедесу замер с набитым ртом, его лицо стремительно пошло багровыми пятнами.

- Ах ты да я и тебя прикончить могу! — задохнулся он, захлебываясь праведным гневом. — Не думай, что я слеп — даже с одним глазом вижу всё! Ты и твои изнасилования нашлась мне, поучать меня вздумала! Да как ты как ты смеешь!

Гашун резко развернулась к нему, и в ее взгляде полыхнула такая холодная ненависть, что Гедесу невольно поперхнулся собственными угрозами.

- Слушай сюда! — отрезала она. — Еще раз вякнешь подобное, и я заберу своих овец, свой скот и вернусь к отцу. Помяни мое слово — я это сделаю!

Гедесу в панике вскинулся, в его единственном глазу мелькнул неподдельный испуг.

- Нет, не говори так! — взмолился он, вмиг растеряв всю спесь. — Останься, я не ведал, что молол прошу, не уходи!

Субэдэй, которому вся эта сцена была до тошноты противна, молча вытер жирные пальцы о голенища сапог и отошел от костра. Он передал поводья коня Берана Васильеву, который к тому времени уже успел протрезветь. Не обменявшись ни словом, они вдвоем вскочили в седла и ускакали прочь — их ждали дела: нужно было раздобыть хоть какую-то приличную одежду для казака и собрать людей, готовых отправиться в улус Цебека.

Лев Золоцкий остался с Гедесу.

Его колотило, несмотря на то что он плотно кутался в одну из старых меховых шуб, выброшенных Цебеком. Странное дело: ветер, казалось, утих, и воздух — или та редкая снежная крупа, что беззвучно сыпалась с неба, — стал ощутимо мягче, но Лев никак не мог унять озноб. Возможно, виной тому была вовсе не стужа, а гнетущая, липкая тоска, пропитавшая всё вокруг, словно дым от костра.

Жаровня, шипевшая и выбрасывавшая искры всякий раз, когда в угли попадала случайная снежинка, не дарила тепла — она лишь подчеркивала мертвенный холод, сковавший поляну. Вокруг, подобно безмолвным изваяниям, высились сугробы, а брошенные телеги почти полностью скрылись под снежным саваном. Даже остов кибитки Гедесу, возведенный неподалеку, лишь напоминал о том, как безжалостно гуляет по степи ветер, с тоскливым свистом прорываясь сквозь тонкое ивовое плетение стен.

Лев вдруг вспомнил знойный Дамаск и живо представил солнце, спускающееся золотым пыльным одеялом на его тихие улочки, густую черную тень, дарующую спасительную прохладу, и бездонную синеву неба. Он с тоской зажмурился, в который раз задаваясь одним и тем же вопросом: «Ох, что я здесь делаю? Ради чего?»

Впрочем, это была лишь минутная слабость. Лев открыл глаза, возвращаясь в промозглую реальность торгутского лагеря на Аральской равнине. Его вновь подстегнул холодный расчет: при должной сноровке и хитрости эти люди могли принести ему немалую выгоду.

«Но никогда, — подумал он, — слава Богу, никогда я не стану подобен этому жирному болвану, и его жене — жадному мешку с костями Что ж, мой богатый лицемерный остолоп, либо ты, либо я — такова правда жизни».

Он натянул мех до самого кончика своего большого, дымящегося от холода носа, и в глазах, вновь ставших острыми и немигающими, как у хищника, блеснула сталь.

Наконец Лев обратился к Гедесу:

- О, милосердный отпуститель грехов, мой щедрый друг! Пойдем же, как и уговаривались, займемся забоем.

Так наступил полдень, прошло обеденное время, близился вечер, а Лев всё неторопливо прохаживался среди отар Гедесу. Он то и дело останавливался, властным жестом указывая на тех овец, что обещали дать самое нежное и сочное мясо.

- Вон ту, — ронял он небрежно. — Посмотри, какая упитанная, жирная — даже двигаться ленится! Да и шерсть никудышная, толку с нее чуток, поверь мне на слово.

Гедесу, а следом за ним и Гашун, оказались полностью во власти его обволакивающего красноречия. Гашун, которая наверняка встретила бы ледяным безразличием любого соседа, вздумай он просить в долг хотя бы ягненка, теперь, казалось, была искренне счастлива услужить «великому господину Цебеку» — именно так Лев преподнес эту расправу над овцами. С пугающим азартом она сама орудовала ножом, сея кровавую смерть среди животных, которых они с мужем собирали по крупицам в ходе долгих и утомительных махинаций.

Гедесу, охваченный странным порывом, ощущал прилив пьянящей власти и ложного самоутверждения. Он разил овец с жесткой, нарочитой решимостью, словно пытаясь перед лицом невидимых свидетелей искупить свою утреннюю нерешительность. Лишь Мерген, наблюдая, как огромные безглазые морды животных бледнеют в предсмертной агонии, поглядывал на Гедесу с опаской. Впрочем, стоило ему перехватить взгляд Льва, как он тут же подмигивал ему, безразлично пожимал плечами и возвращался к своей черной работе.

Наконец вернулся Субэдэй со своим отрядом. Каждый всадник вез на крупе лошади тяжелую тушу; белое руно с пятнами крови и грязного, слипшегося снега, еще хранило остатки тепла. В стороне, тяжело дыша, стояли измазанные кровью Гашун и Гедесу. Они выглядели неестественно довольными и подчеркнуто любезными, завершая какой-то разговор со Львом, который уже успел взобраться в седло своей кобылы.

Когда Субэдэй подал сигнал и отряд тронулся, Васильев — в добротных сапогах и плотно закутанный в теплый плащ — подался вперед. На миг он обернулся: его взгляд скользнул по Гашун, затем по Гедесу. Без улыбки, без единого живого огонька в глазах, он вдруг отчетливо издал звук пронзительного овечьего блеяния.

Стоявшие неподалеку дети замерли, ошарашенно переводя взгляды с Гедесу на удаляющегося всадника. А затем, словно повинуясь невидимой команде, разом обернулись к Гедесу и повторили этот дразнящий блеющий звук. Гедесу рявкнул на них, но это лишь заставило ребят отбежать на безопасное расстояние. К ним тут же присоединились другие ребятишки — и воздух наполнился дружным хором издевательского блеяния, обрушившимся на голову притихшего, раздавленного собственным позором Гедесу.

- Великий друг, — обратился Лев к Субэдэю. — Что за люди! Но скажи, богаты ли они?

Субэдэй ответил не сразу. В памяти вновь всплыла недавняя слабость — то, как легко он поддался слезам брата, и от этого на душе стало досадно.

- Да, — бросил он с глухим раздражением. — Только это о них и можно сказать. Но у богатых людей, Лев, нет ничего, кроме их богатства.

Лев вскинул брови и воскликнул:

- О, могучий господин, друг мой! Ты рассуждаешь как человек, для которого золото — пустой звук.

- Совершенно пустой.

Лев на мгновение задумался, глядя вдаль.

- Вот именно, — тихо проговорил он. — В чем прок от этого металла? Или от тех бумаг, что я оставил им взамен? Олицетворяют ли они чей-то честный, тяжкий труд? Нет. Они не стоят даже щепотки табака. Разве можно постричь с них шерсть, как с овцы, или накормить ими голодного? Их нельзя ни надеть, ни съесть. Это ничто - лишь желтая никчемность, пустой клочок бумаги. Ах, мой доблестный воин, как же я тебе завидую! Одним мановением руки ты сметаешь и золото, и бумагу, а кончиком своего копья добываешь всё, что пожелаешь. Я же лишь собираю людской пот и называю это богатством, хотя самого богатства давно след простыл. Ты же подобен самой Смерти, могучий князь: ты восстанавливаешь порядок и расчищаешь дорогу для новой жизни.

Субэдэй ехал рядом со Львом, погруженный в тревожное молчание. Наконец, подбирая слова — осторожно, словно конь, нащупывающий путь в темноте по зыбкой каменистой осыпи, — он нарушил тишину:

- Я не могучий князь, и не вижу в смерти особого блага.

- О, но смерть — это необходимость, — задумчиво отозвался Лев, рассуждая скорее с самим собой, чем с собеседником. — Посуди сам: если бы всё сущее пребывало в вечности, где бы каждый нашел себе пропитание или приют? Потому-то Господь, вдохнувший в нас жизнь, предусмотрительно создал и голод, и потопы, и болезни. Подобно должнику, что, раздав множество расписок, вынужден плодить новые бумаги, чтобы покрыть старые, человеческие жизни множатся, словно векселя. Скажи мне, мой юный друг, неужели Господь менее мудр, чем простой банкир? Подобно тому, как банкир время от времени выпускает в мир своего верного агента — банкротство, чтобы аннулировать старые долги и очистить реестры, так и Иегова погашает старые счета. Он посылает смерть — своего верного слугу, чтобы собрать изжившие себя жизни, точно обанкротившиеся бумаги, и дать место новым жизням и новым надеждам.

- Но тогда, — возразил Субэдэй, — если ты придерживаешься столь суровых взглядов, зачем же сам погряз в бумагах, золоте и прочих уловках?

- О, мой юный друг, великий полководец, что за вопрос Разве ты не знаешь, что в каждом человеке уживаются две стороны? И потом, пусть я раб обстоятельств, но пока я держу в руках нити, вершащие ход событий, я храню надежду на свободу. Ибо лишь тот по-настоящему свободен, кто способен сам определять облик грядущего.

Он помолчал и задумчиво добавил:

- А еще порой, в глухие ночные часы, мне приходит мысль: быть может, я затеваю всё это лишь для того, чтобы жизнь не успела стать мне невыносимо скучной.

- Скучно жить? — переспросил Субэдэй.

- О да, — вздохнул Лев. — Тебе этого не понять.

Спустя несколько часов, миновав шумные пределы лагеря, они достигли внешних хошунов улуса Цебека. Несмотря на поздний час, люди устроились здесь с такой основательностью, словно их кибитки и палатки стояли на этом месте уже долгие дни. Прибытие отряда Субэдэя вызвало всеобщее оживление: кутаясь от колючего снега, народ с нескрываемым любопытством глазел на русского и еврея, ехавших рядом с предводителем. Старик-шуленга, отделившись от толпы, обступившей стоявшую неподалеку повозку, степенно направился навстречу всадникам.

- Добрый знак, — прокаркал старик. — Превосходный знак Глаза его текли, а теперь иссохли — верный признак того, что снегопад утихнет. А на лице уже взялась тонкая ледяная корка — значит, скоро всё прихватит крепким морозом.

Толпа, окружившая повозку, безмолвно расступилась.

Люди тяжело дышали, боясь отвести взгляд от того, что осталось от капитана Дудина — командира казаков-заложников, плененных у Волги. Тело, брошенное на грубую циновку, напоминало бесформенный узел зеленоватых комьев, стянутых с нечеловеческим усилием. На деле же сыромятные ремни наложили довольно свободно, но со временем, пересыхая и сжимаясь, они глубоко врезались в плоть, превращая человеческие останки в подобие пыточного изваяния.

- Смотри, — проговорил Лев глухим, странно вибрирующим голосом. — Точно разорванная ассигнация, подброшенная к порогу Царицы, чтобы должники, охваченные ужасом, под страхом смерти никогда не осмелились вернуться назад.