Lun Tik Одержимый. Игра без правил

— Пап, правда, всё хорошо.

Он встал. Подошёл ближе. Положил ладонь мне на плечо. Тёплую. Надёжную. Настоящую.

— Ты же знаешь, что можешь сказать мне всё?

Вот. Вот он — тот самый момент. Точка невозврата.

Скажи.

Сейчас.

Просто скажи.

Но вместо этого я только кивнула. Потому что трусость иногда выглядит как сила.

— Знаю.

И снова соврала.

Отец долго смотрел на меня. Будто понимал. Будто уже знал, что я всё равно пойду туда, куда не должна. Но не остановил.

Только тихо сказал:

— Возвращайся не поздно.

Я сглотнула.

— Хорошо.

Мама поцеловала меня в щёку.

— Напиши, как дойдёшь.

— Угу.

И вот тогда стало совсем тяжело. Потому что любовь — это иногда худшее чувство. Она делает тебя виноватой ещё до того, как ты совершила ошибку.

Я вышла из дома. Холодный воздух ударил в лицо. Небо затянуло серыми тучами. Город жил своей жизнью — машины, люди, свет окон, чьи-то разговоры. А у меня было ощущение, будто я иду не в парк. А на собственную казнь.

Телефон в кармане казался тяжелее кирпича. Шаги — слишком громкими. Сердце — слишком живым. Я шла и думала только об одном:

Если это ошибка, пусть она станет последней. Потому что сил на новые у меня уже не осталось.

Дорога до парка заняла, наверное, минут пятнадцать. И каждую из них мне хотелось развернуться.

Серьёзно.

Просто остановиться посреди улицы, послать всё к чёрту и вернуться домой. Под плед. Под защиту стен. Под папино «я разберусь». Под мамин чай с мёдом, будто от этого можно вылечить всё, включая чужую одержимость. Но я продолжала идти. Потому что страх тоже бывает разным. Есть тот, от которого бежишь. А есть тот, который загоняет тебя прямо в пасть зверю, потому что неизвестность страшнее. Сегодня был именно такой.

Парк встретил меня влажным воздухом, запахом сырой земли и редкими прохожими, которые спешили домой, не замечая чужих катастроф. Озеро было впереди. Спокойное. Тёмное. Слишком тихое. Я остановилась у входа, крепче сжимая телефон в кармане.

16:02.

Он уже должен быть здесь.

Или...

А если это правда ловушка? Если за следующим деревом стоит тот, кто две недели дышал мне в затылок? Если я сейчас просто сама пришла к своему кошмару?

Гениально, Лика. Просто премия Дарвина в сфере эмоциональной тупости.

Я нервно усмехнулась себе под нос и сделала ещё шаг. Потом ещё. Каждый шаг отдавался где-то под рёбрами. Я оглядывалась слишком часто. Прислушивалась к каждому шороху. К каждому чужому голосу. Каждому движению. Паранойя уже не казалась чем-то преувеличенным. Она стала нормой.

И вот тогда я увидела его. У лавки у воды. Высокий силуэт. Тёмная куртка. Руки в карманах. Он стоял ко мне спиной. Сердце резко ударило сильнее. Вот он. Саша. Настоящий. Живой. Не буквы на экране. Не голос в голове. Человек. И почему-то именно в этот момент мне стало страшнее всего. Потому что переписка — это иллюзия контроля.

А реальность — нет.

Я остановилась в нескольких шагах. Он будто почувствовал. Медленно обернулся. И я сразу поняла: что-то не так. Слишком не так. Это был не тот человек, которого я представляла и который был на фото. Вообще не тот. Парень. Незнакомый. Чуть старше. Светлые волосы. Напряжённый взгляд. И в этом взгляде было что-то такое. Неуверенность. Будто он сам не хотел здесь быть. Мы смотрели друг на друга несколько секунд. И тишина между нами стала почти осязаемой. Он первым нарушил её.

— Лика?

Голос тоже чужой. Совсем.

У меня внутри всё похолодело.

— Ты Саша?

Он на секунду замялся. Слишком заметно. Слишком подозрительно. И этого хватило.

Этого, блядь, хватило.

Я сделала шаг назад.

— Нет.

Он быстро поднял руки, будто успокаивая.

— Подожди, Лика—

— Нет.

Голос сорвался.

Я уже чувствовала это. То самое. Опасность. Настоящую. Живую. Не в телефоне. Здесь. Сейчас.

— Кто ты такой?

Он тяжело выдохнул, провёл рукой по затылку.

— Это сложно объяснить.

— О, прекрасно. Просто прекрасно. — я нервно усмехнулась, отступая ещё на шаг. — Я прихожу на встречу с человеком, который две недели изображал из себя моего спасителя, а он говорит мне, что это сложно объяснить?

— Я не хотел, чтобы это выглядело так—

— А как ты хотел?! — голос сорвался выше. — Как романтическая комедия для психически нестабильных?!

Он поморщился.

— Послушай—

— Нет, это ты послушай. Кто. Ты. Такой.

Каждое слово — отдельно. Как пощёчина.

Он посмотрел куда-то мимо меня. И именно это было самым страшным. Не на меня. За меня. Будто ждал чего-то. И тогда я поняла. Нет.

Нет-нет-нет.

Холод пробежал по позвоночнику.

Я медленно обернулась. И ещё до того, как увидела — я уже знала. Просто знала. Это чувство невозможно перепутать. Когда воздух становится тяжелее. Когда тело понимает опасность раньше мозга. Когда инстинкт орёт: беги. Но поздно. Слишком поздно.

Он стоял чуть поодаль, у дорожки между деревьями. Будто всегда там был. Будто всё это время просто наблюдал. Руки в карманах пальто, расслабленная поза, лёгкий наклон головы — со стороны можно было бы подумать, что это случайная встреча. Если бы не глаза. Господи. Эти глаза. Тёмные. Спокойные. И абсолютно страшные. Не ярость. Не крик. Хуже. Полное, холодное спокойствие человека, который заранее знал, чем всё закончится.

Артемий.

У меня будто выбило воздух из лёгких.

Нет.

Нет.

Нет.

Пожалуйста, только не это.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то медленно, с хрустом ломается. Все эти дни. Все сообщения.

«Я рядом».

«Ты не одна».

«Я помогу».

Меня не спасали. Меня вели. Как идиотку. Как послушную, наивную дуру. Как добычу. И самое страшное — я сама пришла. Сама. Ногами. Добровольно. Меня затошнило.

— Ты.

Голос предательски дрогнул. Я ненавидела это. Ненавидела, что он это видит. Что ему это нравится. А ему нравилось. Я видела. По едва заметному движению губ. По этому мерзкому спокойствию. По тому, как он смотрел. Будто вскрывал.

— Какая трогательная встреча, — произнёс он тихо, почти мягко. — Я даже немного растроган.

Я резко повернулась к парню рядом.

— Ты совсем больной?!

Тот — Саша, или кем бы он ни был — отвёл взгляд. И этого было достаточно. Он знал. Конечно, он всё знал.

— Лика, я—

— Не смей со мной разговаривать!

Голос сорвался на злость. На ту самую, которая появляется, когда страх становится слишком большим.

— Не смей вообще открывать рот.

Артемий тихо усмехнулся. Этот звук хотелось стереть из мира.

— Не будь так строга. Денис просто хороший друг. Иногда людям приходится помогать тем, кого они любят.

Я перевела взгляд на него. Медленно. Очень медленно.

— Ты больной.

— Возможно.

— Нет, блядь, это констанция факта, ублюдок.

Я сделала шаг вперёд. Меня трясло. От злости. От унижения. От желания либо ударить его, либо разрыдаться прямо здесь.

— Ты следил за мной.

— Да.

Спокойно. Без оправданий. Без стыда. Просто да. И от этого стало ещё хуже.

— Ты присылал эти фотографии.

— Да.

— Ты писал мне с левого аккаунта.

— Да.

— Ты специально довёл меня до состояния, в котором я боялась выйти из дома.

Он чуть склонил голову. И ответил так же спокойно:

— Да.

У меня перехватило дыхание. Потому что монстры в книгах хотя бы притворяются людьми. А этот — даже не пытался.

— Зачем?

Вот оно. Главный вопрос. Самый тупой. Самый страшный.

Зачем.

Он смотрел на меня долго. Так долго, что захотелось заорать. А потом сделал шаг ближе. Один. Медленный. Неторопливый. Как будто точно знал, что я не убегу. И я не убегала. Потому что тело будто забыло, как это делается.

— Потому что ты всё время убегаешь, Кошка.

Тихо. Почти ласково. От этого хотелось блевать.

— От разговоров. От правды. От меня.

Ещё шаг.

— А я терпеть не могу, когда от меня бегут.

— Ты не в себе.

— Возможно. Но ты всё равно здесь.

Он был уже слишком близко. Слишком. Я чувствовала его запах. Чувствовала этот чёртов контроль, который он всегда тащил за собой, как оружие.

— Ты пришла ко мне сама.

— Я пришла не к тебе.

— Нет? — его голос стал тише. — А к кому тогда?

Я сжала челюсти.

— К человеку, которого не существует.

Он улыбнулся. Медленно. Опасно.

— А вот здесь ты ошибаешься. Он существует. Просто тебе больше нравилась его версия без правды.

Удар. Прямо под рёбра. Потому что это было правдой. И я ненавидела это.

— Ты хотел посмотреть, как я сломаюсь?

— Нет.

Он наклонился чуть ближе. И прошептал:

— Я хотел, чтобы ты наконец перестала врать себе.

У меня дрожали руки. Я ненавидела, что он это видел. Ненавидела, что он стоял так близко. Ненавидела, что какая-то часть меня всё ещё помнила его голос по ночам и не хотела признавать, насколько глубоко он залез под кожу. Это было самым мерзким. Не страх. Не злость. А это.

— Ты жалок, — выдохнула я.

Он улыбнулся шире.

— А ты всё равно пришла.

Я смотрела на него и понимала одну ужасную вещь: мне хочется его ударить. И хочется, чтобы он сейчас просто сказал, что это была какая-то больная шутка. Чтобы это оказалось чем угодно — мерзостью, игрой, издевательством — но не тем, чем было на самом деле. Не правдой. Потому что правда была слишком унизительной. Я доверилась. Ему. Единственному человеку, которому доверять было нельзя.

— Ты псих, — тихо сказала я.

Голос звучал хрипло. Сломано. Будто не мой.

— Да, ты уже говорила.

Он стоял так спокойно, будто мы обсуждали погоду, а не моё медленное моральное убийство. Меня это бесило.

Нет.

Бесило — слишком слабое слово. Меня выворачивало от его спокойствия. От того, что он не оправдывался. Не просил прощения. Не делал вид, что сожалеет. Потому что не сожалел. Ни секунды.

— И что дальше? — спросила я, заставляя голос звучать ровно. — Что теперь? Аплодисменты? Ты доволен? Поздравляю, Артемий, ты официально самый конченый человек, которого я знаю.

Он усмехнулся.

— Только сейчас?

— Нет. Просто раньше у тебя хотя бы была загадочность. Теперь осталась только клиника.

Уголок его губ дрогнул. И это почему-то разозлило ещё сильнее. Я хотела вывести его из этого ледяного спокойствия. Хотела хоть раз увидеть, как ломается он.

— Ты серьёзно считаешь, что это что-то меняет? — продолжила я. — Что после этого я вдруг посмотрю на тебя иначе? Влюблюсь в твою красивую психопатию? Господи, да тебя лечить надо.

Он сделал ещё шаг. Совсем близко. Слишком.

— Нет, Кошка. Я не хочу, чтобы ты влюблялась.

Тихо. Опасно.

— Я хочу, чтобы ты перестала делать вид, что тебе всё равно.

Сердце предательски дёрнулось.

Нет.

Нет.

Не смей.

— Мне всё равно.

— Врёшь.

— Ненавижу тебя.

— Вот это уже честнее.

Я сжала кулаки.

— Ты думаешь, это победа? Думаешь, если я злюсь, значит ты выиграл?

— Нет, — он наклонился чуть ближе, и голос стал почти шёпотом. — Победа была в тот момент, когда ты написала: «Я приду».

Удар. Прямо в солнечное сплетение. Жестокий. Точный. Потому что он был прав. И я это знала. Я ненавидела, что он это знал тоже. Глаза предательски защипало. Нет. Только не здесь. Только не перед ним. Я резко отвернулась, но он поймал меня за запястье. Не больно. Но крепко. Так, что стало ясно — отпустит только тогда, когда сам решит.

— Отпусти.

Тихо. Слишком тихо.

— Посмотри на меня.

— Отпусти.

— Лика.

Вот это было хуже всего. Не грубость. Не давление. А то, как он произнёс моё имя. Будто имел на это право. Будто действительно был тем человеком, которому я писала ночами.

Господи.

Какая же я дура.

Я резко повернулась к нему.

— Что тебе ещё от меня надо?!

Всё.

Голос сорвался. Эмоции тоже. Я больше не держала лицо. И, наверное, именно этого он и ждал.

— Что?! Чтобы я признала, что ты сломал мне психику? Что мне страшно? Что я две недели боялась собственной тени? Что я ждала твоих сообщений как последняя идиотка?!

Горло жгло. Слова летели сами. Грязные. Настоящие.

— Или тебе приятно слышать, что я, как дура, верила каждому твоему «я рядом»? Что мне становилось легче от твоего «спокойной ночи»? Что я, блядь, привыкла к тебе?!

Тишина. Даже ветер будто стих. Я тяжело дышала. Почти задыхалась. И понимала: всё. Сказала. Всё, что нельзя было говорить. Особенно ему. Особенно так.

Денис где-то сбоку будто вообще перестал существовать. Мир сузился до нас двоих. До его руки на моём запястье. До моего унижения. До его взгляда. А он смотрел так, будто именно это и хотел услышать. Медленно. Очень медленно. Он провёл большим пальцем по внутренней стороне моего запястья. Почти невесомо. Но от этого прикосновения по позвоночнику прошёл холод.

— Вот, — тихо сказал он. — Теперь честно.

Я перестала дышать.

— Ненавижу тебя, — прошептала я.

Он наклонился к самому уху. И ответил почти ласково:

— Нет, Кошка.

Пауза. Удар сердца. И потом:

— Это было бы для тебя намного проще.

Я замерла. Буквально. Будто тело просто отказалось двигаться после этих слов. Потому что он был прав. И я ненавидела его за это сильнее, чем за всё остальное. Если бы это была только ненависть — было бы проще. Чище. Понятнее. Можно было бы собрать себя по кускам, назвать его ублюдком и вычеркнуть. Но проблема была в том, что между страхом и злостью жило что-то ещё. Что-то мерзкое. Что-то, чему я не хотела давать имя. И он это видел. Конечно, видел. Артемий всегда смотрел туда, куда остальные боялись даже поворачивать голову.

Я резко выдернула руку. На этот раз он отпустил. Специально. Потому что знал — поздно. Уже поздно.

— Заткнись, — выдохнула я.

Голос дрожал. Я ненавидела эту дрожь.

— Просто заткнись.

Он молчал. И это было ещё хуже. Потому что тишина рядом с ним всегда звучала громче любых слов.

— Ты не имеешь права так говорить, — продолжила я, уже тише. — После всего этого. После того, что ты сделал. После этих фотографий. После этой этой больной игры.

Он чуть наклонил голову.

— А что именно я сделал, Лика?

Я нервно усмехнулась.

— Серьёзно?

— Нет, правда. Давай честно. Я заставил тебя отвечать мне? Заставил ждать сообщений? Заставил прийти сюда?

Каждое слово — как лезвие. Спокойное. Точное. Без повышения голоса. И от этого ещё страшнее.

— Ты манипулировал мной.

— Да.

— Ты специально доводил меня.

— Да.

— Ты хотел, чтобы я зависела от этого общения.

— Да.

Он даже не спорил. Не оправдывался. Просто признавал. Как приговор.

— Тогда какого чёрта ты сейчас пытаешься сделать из меня виноватую?!

Впервые за весь вечер в его глазах что-то вспыхнуло. Не ярость. Хуже. Что-то тёмное. Глубокое. Личное.

— Потому что ты всё время ведёшь себя так, будто я появился из ниоткуда.

Он сделал шаг ближе. И теперь в голосе уже не было той ленивой холодности. Только сталь.

— Будто между нами ничего не может быть. Будто ты не смотрела. Не чувствовала. Не провоцировала.

Я покачала головой.

— Нет. Не смей. Не смей сейчас перекладывать это на меня.

— Почему? Потому что неудобно?

— Потому что это неправда!

— Правда.

Тихо. Жёстко.

— Ты знаешь это.

Я рассмеялась. Нервно. Почти истерично.

— Что я знаю? Что ты психопат с комплексом бога?

— Что я смотрел только на тебя.

Сердце пропустило удар. Чёрт.

Нет.

Нет.

— И ты отвечала.

— Потому что ты не оставлял выбора!

— Ложь.

Ещё шаг.

— Выбор был всегда.

— Нет!

— Был.

Он смотрел прямо в глаза. И в этот момент мне хотелось либо ударить его, либо поцеловать, чтобы он наконец замолчал. И от второй мысли стало так страшно, что меня почти затрясло. Господи. Нет. Нет. Нет. Я отступила. Он заметил.

— Вот этого ты боишься на самом деле, да?

— Замолчи.

— Не меня. Не моих методов. Не всей этой грязи.

Ещё тише. Ещё ближе.

— А того, что где-то глубоко ты всё понимаешь.

Слёзы подступили резко. Злые. Горькие. Унизительные.

— Пошёл ты.

Он усмехнулся. Но без радости. Словно сам устал от этого разговора.

— Уже давно.

Я вытерла щёку слишком резко. Чёрт. Нет. Не плакать. Только не перед ним. Но он всё равно увидел. И на секунду что-то изменилось. Едва заметно. Будто он сам пожалел, что зашёл так далеко. Всего на секунду. Потом снова исчезло.

— Ты чудовище, — прошептала я.

Он смотрел долго. Очень долго. А потом ответил так тихо, что это ударило сильнее крика:

— Я знаю.

И вот это было страшнее всего. Не отрицание. Не оправдание. А принятие. Он знал. И всё равно не останавливался. Я сделала шаг назад. Потом ещё один. Мне нужно было уйти. Сейчас. Иначе я просто останусь здесь навсегда — в этом разговоре, в этом взгляде, в этой чёртовой зависимости, которую сама себе боялась признать.

— Всё.

Голос почти шептал.

— Всё, Артемий. Хватит.

Он не двигался. Только смотрел.

— Ты не умеешь останавливаться, да?

Я сглотнула.

— А ты не умеешь уходить.

Он слабо усмехнулся. И сказал:

— Потому что ты всё равно вернёшься.

Потому что ты всё равно вернёшься.

Эти слова стали последней каплей. Что-то внутри меня просто лопнуло. С громким, болезненным треском. Я резко повернулась не к нему — к Денису. К этому молчаливому соучастнику. К человеку, который сидел напротив меня, писал мне, слушал мои истерики, читал мои ночные сообщения, знал, как мне страшно — и всё равно привёл меня сюда. К человеку, которому я тоже, блядь, поверила.

— А ты? — голос сорвался. — А ты что?

Денис будто только сейчас вспомнил, что он вообще здесь. Он стоял чуть в стороне, напряжённый, с таким лицом, будто сам хотел провалиться под землю. Мало.

Мне было мало.

— Ты сидел и спокойно смотрел, как он это делает? — шаг вперёд. — Читал всё это? Отвечал мне? Смотрел, как я схожу с ума?

— Лика, я—

— Не смей.

Ещё шаг.

— Не смей произносить моё имя так, будто у тебя есть на это право.

Он тяжело выдохнул, провёл рукой по лицу.

— Я не хотел—

— Но сделал.

— Да.

— Потому что он попросил?

Я почти выплюнула это. Денис сжал челюсть. И молчание стало ответом. Я коротко рассмеялась. Господи. Какая же я идиотка.

— Нет, серьёзно? — голос дрожал уже не от страха, а от чистой ярости. — То есть он просто сказал «прыгай», и ты такой — с какой крыши, брат?

— Всё не так.

— А как?!

Я сорвалась. Окончательно.

— Как это, блядь, не так?! Ты смотрел, как человек ломает мне психику, и просто что? Стоял рядом? Поддакивал? Делал вид, что это нормально?!

— Лика—

— Ты хоть раз хотел сказать правду?!

Денис посмотрел на меня так, что на секунду мне даже стало противно от самой себя. Потому что там была вина. Настоящая. Живая. Но мне было уже всё равно. Поздно. Слишком поздно для раскаяний.

— Хотел, — тихо сказал он. — Каждый день.

Я усмехнулась.

— Но позвоночник так и не отрос?

И вот тогда Артемий, до этого молча наблюдавший, лениво вмешался:

— У него не было выбора.

Я резко обернулась.

— О, конечно. Конечно, у бедного Дениса не было выбора. Пистолет к виску? Угроза смерти? Или просто катастрофическая нехватка характера?

Голос дрожал. Меня трясло.

— Ты не понимаешь, о чём говоришь, — спокойно сказал Артемий.

— Нет, это ты не понимаешь — я шагнула к нему. — Ты хотя бы честный в своей мерзости. А он? Он строил из себя спасателя!

Денис резко выдохнул:

— Хватит.

Тихо. Но впервые — жёстко. Я перевела на него взгляд.

— Что?

Он смотрел прямо. Без привычного ухода в сторону. Без попытки сгладить.

— Я сказал — хватит.

На секунду повисла тишина.

А потом я ударила его. Резко. Сильно. Ладонь обожгло сразу. Звук пощёчины прозвучал в пустом парке почти оглушающе. Денис даже не дёрнулся. Только медленно отвернул голову, сжал челюсть и закрыл глаза на секунду. Не защищался. Не оправдывался. Просто принял. И от этого стало ещё хуже.

— Этого мало, — прошептала я.

Голос сломался.

— Этого, блядь, так мало.

Я смотрела на него и понимала, что плачу. Уже открыто. Без попыток скрыть.

— Я рассказывала тебе, что мне страшно. Я писала тебе ночами. Я думала, что Саша настоящий. Что он хороший. Что он просто человек, который не хочет, чтобы мне было больно.

Слёзы душили.

— А ты просто сидел рядом с ним.

Денис открыл глаза. И впервые в его голосе не было ни защиты, ни оправдания. Только усталость.

— Да.

Одно слово. И оно убило сильнее всего.

Да.

Не «прости». Не «я виноват». Просто да. Потому что ничего уже не исправить.

Я закрыла лицо руками на секунду, пытаясь собрать себя обратно. Безуспешно. А потом почувствовала на себе взгляд Артемия. Тяжёлый. Тихий. Опасный. Я медленно опустила руки. Посмотрела на него. Красные глаза. Разбитое внутри что-то. И абсолютная ненависть.

— Знаешь, что самое страшное?

Он молчал.

— Не то, что ты сделал.

Пауза.

— А то, что какая-то часть меня всё равно хочет, чтобы тем человеком был ты.

Тишина. Мёртвая. Страшная. Я видела, как на секунду у него изменилось лицо. Едва заметно. Почти незаметно. Но я увидела. Попала. Туда, куда нельзя. И именно поэтому закончила:

— И я ненавижу себя за это больше, чем тебя.

После этого я развернулась. И пошла. Не оглядываясь. Потому что если бы оглянулась — я бы не ушла.