Софья Стахова Узел судьбы

Глава 3

Меня разбудил настойчивый стук в дверь. Я вздрогнула, резко села на циновке и несколько секунд пыталась понять, где нахожусь. Сквозь щели в стенах пробивался бледный рассветный свет, а за окном кто-то уже переговаривался приглушёнными голосами.

– Юкиэ! – Донёсся снаружи голос Томоэ. – Если собираешься работать у Горо, поторопись.

Я поспешно поднялась. Тело тут же напомнило о себе. Плечи ломило после тяжёлых вёдер, ладони саднили от жёсткой мочалки, а спина протестующе заныла, стоило наклониться за обувью.

– Уже иду! – Откликнулась я.

За дверью Томоэ терпеливо ждала, сложив руки в рукава тёмного кимоно.

– Доброе утро, – улыбнулась я.

– Для доброго утра ты слишком долго спишь.

Я смущённо потупилась.

– Простите...

– Извиняться будешь, если Горо останется без помощницы.

Она развернулась и уверенно зашагала по тропинке вниз, и я поспешила следом.

Деревня только просыпалась. Из труб поднимался тонкий дым, где-то громко кукарекал петух, женщины открывали ставни, а прохладный воздух пах влажной землёй, древесиной и свежесваренным рисом. Это был совсем другой рассвет. Никакого грохота поездов, гула машин и бесконечных голосов. Только ветер, птицы и размеренный ритм чужой жизни, в который мне ещё только предстояло вписаться.

– Горо не любит опозданий, – сказала Томоэ, не оборачиваясь.

– Он такой строгий?

– Нет, – она помолчала. – Ещё хуже.

Я невольно усмехнулась. Через несколько минут мы остановились перед большим деревянным домом. Ещё с улицы было слышно, как внутри что-то громыхает и шипит. Кто-то громко спорил, кто-то смеялся, и сквозь весь этот шум уверенно пробивался один низкий голос.

– Если ещё раз так нарежешь дайкон, сам его есть будешь!

На секунду Томоэ задержалась у входа.

– Не бойся.

– Я и не...

– Ну да, конечно. Но ничего, это нормально, – усмехнулась Томоэ.

Я глубоко вдохнула и переступила порог кухни. В лицо сразу ударил жар. Воздух был густым от запахов риса, печного дыма, жареной рыбы, чеснока, мисо и свежей зелени.

Людей оказалось гораздо больше, чем я ожидала. Кто-то быстро шинковал овощи, почти не глядя на нож. Кто-то месил тесто, кто-то перебирал зелень, кто-то снимал пену с огромного котла. Казалось, каждый прекрасно знал своё место, и никто никому не мешал, несмотря на постоянное движение. Так вот почему Томоэ назвала это место сердцем деревни.

Здесь не просто готовили, здесь начинался каждый день.

– Не стой в проходе.

Низкий голос прозвучал совсем рядом. Я вздрогнула и поспешно отступила в сторону. Горо уже повернулся к кухне и зычно крикнул:

– Тэцуо! Покажи ей, где вода.

– Мидори! Дай ей фартук.

– И уберите наконец этот дайкон, пока он сам не убежал.

По кухне прокатился дружный смех. Я растерянно моргнула, не зная, как реагировать, а Горо даже не улыбнулся. Словно подобные шутки существовали исключительно для остальных.

Томоэ тихо наклонилась ко мне.

– Вот если он перестанет ворчать, тогда действительно стоит начинать волноваться.

Первые два дня пролетели так быстро, что к вечеру я едва помнила, что происходило утром. Работы хватало с рассвета до самого заката. Я таскала воду, мыла горы посуды, перебирала овощи, чистила рыбу, растирала специи в тяжёлой каменной ступке и бесконечно бегала из одного конца кухни в другой. Пальцы быстро покрылись мелкими порезами, плечи ныли, а запах дыма так въелся в волосы и одежду, что, казалось, останется со мной навсегда.

Горо почти не хвалил, зато замечал каждую ошибку.

– Медленнее.

– Не так.

– Смотри под ноги.

– Не оставляй нож на краю стола.

– Котёл сначала слушают, потом открывают.

Иногда мне казалось, что у него глаза даже на затылке. Стоило мне сделать что-нибудь неправильно, как его голос раздавался раньше, чем я успевала понять свою ошибку.

И всё же день за днём работа понемногу переставала казаться хаосом. Я начала запоминать, где лежат ножи, какие корзины предназначены для овощей, а какие для трав, когда нужно разводить огонь сильнее, а когда дать ему почти погаснуть. К утру третьего дня я даже начала справляться.

– Не так, – сказал Горо, неожиданно оказавшись рядом и ловко выхватив у меня из рук нож, которым я нарезала дайкон. – Ты с ним не разговариваешь.

– С дайконом? – Уточнила я, думая, не ослышалась ли я.

– С едой, – Горо приподнял бровь так, будто я спросила, дышит ли воздух. – Ты думаешь, она не чувствует? Пока ты режешь, она помнит твои пальцы. Если ты злая, то она будет горькой. А если ты спешишь, то она развалится на куски, как трухлявое дерево.

Он взял другой нож – длинный, узкий, с рукоятью, отполированной до блеска тысячами прикосновений – и провёл лезвием по белому корню. Движение было плавным, почти невесомым, и дайкон распался на идеально ровные ломтики, которые легли на доску веером, будто сами собой.

– Ты слышала?

– Что?

– Он довольно вздохнул.

Я честно напрягла слух, но услышала только треск огня в очаге да бульканье похлёбки в котле. Горо покачал головой и вернул мне нож.

– Ничего, научишься. Ты же ведьма, в конце концов. Все мы когда-то не слышали.

Он говорил «мы» про ведьм и магов. Почти все работники кухни так или иначе пользовались магией. Помощница Горо, женщина лет сорока по имени Мидори, зажигала очаг одним щелчком пальцев, даже не глядя в сторону дров. Мальчишка-подмастерье по имени Тэцуо, который чистил рыбу и вечно жаловался на холодную воду, замораживал мелких насекомых, летавших над котлами, чтобы те не падали в еду. Причем делал это с такой лёгкостью, будто моргать учился. Даже старая уборщица, чьё имя я так и не запомнила, пользовалась чистящей метлой, которая сама подметала пол, стоит только прошептать ей пару слов.

Здесь магия не была тайной. Она была ремеслом, таким же обыденным, как умение держать нож или разжечь огонь. И меня это одновременно восхищало и пугало. Потому что моя магия по-прежнему не слушалась.

– Сосредоточься, – говорил Горо, когда я пыталась повторить за Мидори её трюк с очагом. – Не просто дыши, а чувствуй, куда идёт твоё тепло.

Я вытягивала губы трубочкой, выдыхала на поленья, и ничего не происходило. Или происходило слишком много: однажды из очага вырвался такой сноп искр, что Тэцуо пришлось тушить тлеющую солому на крыше. В другой раз вода в котле, которую я пыталась нагреть для мытья посуды, покрылась тонкой коркой льда, хотя огонь под ним горел уже час.

– Странная ты, – сказал мне Горо после случая со льдом. – Сильная, но странная. У тебя магия не течёт, она... скачет. Будто не знает, куда деться.

Я не стала объяснять, что в моём мире магия была настолько слабой, что единственное, чему я научилась, это зажигать свечи и находить потерянные ключи. А здесь она проснулась злой, голодной и неуправляемой, как дикий зверь, которого посадили в клетку на двадцать три года, а потом выпустили на волю.

Дзюроку-мэн, который всё это время сидел у меня на плече, наблюдая за моими неудачами с неизменным выражением спокойного любопытства, иногда шевелил лапками, будто подбадривал. Его лицо на спинке менялось каждый день. Просыпаясь, я первым делом смотрела, какое у него сегодня настроение. В первый день после моего позора с очагом там было изображение плачущего ребёнка. Я тогда подумала, что он смеётся надо мной, но Горо, увидев паука, только хмыкнул:

– Сочувствует. Редкий фамильяр. Не обижай его.

Я и не собиралась.

На пятый день случилось то, что изменило моё положение на кухне.

Мы готовили общий обед для деревни по случаю какого-то праздника, названия которого я не запомнила. В огромном котле, который висел над самым большим очагом, варилась похлёбка на два десятка ртов. Горо пришлось доверить её мне, потому, что все остальные были заняты другой работой, а следить за огнём и помешивать мог даже ребёнок.

– Не отходи, – строго сказал он перед уходом. – Как только бульон станет прозрачным, добавляй соль и зови меня.

– Прозрачным, – повторила я и кивнула, запоминая.

Он ушёл, и я осталась одна перед огромным котлом, из которого поднимался пар с запахом лука, сельдерея и каких-то трав, которые Горо собирал сам в лесу и никому не показывал. Я помешивала и смотрела, как кипит бульон и как куски овощей кружатся в медленном водовороте.

Потом пришёл тот мальчик, с которым я столкнулась у колодца. Сегодня он сидел на корточках у двери кухни и наблюдал за мной уже, наверное, с четверть часа.

– Ты чего? – Спросила я, не оборачиваясь.

– Твоя похлёбка пригорает, – заметил он.

Я посмотрела в котёл. Бульон, который ещё минуту назад был золотистым и прозрачным, начал темнеть по краям, а снизу, от днища, потянулся тонкий запах гари. Я схватила половник, попыталась перемешать, но было поздно. Нижний слой прикипел к глине и теперь отдавал горечью.

– Чёрт…

Мальчик не уходил. Он смотрел на меня из-за двери, и в его глазах не было насмешки, только спокойное, почти взрослое наблюдение.

– Ты можешь это исправить, – улыбнулся он. – Ты же ведьма.

– Это не так просто, – огрызнулась я.

– А ты попробуй. Только не руками, а голосом.

Я хотела ответить что-то резкое, но в этот момент Дзюроку-мэн на моём плече шевельнулся и издал тихий, почти неслышный звук – не скрип, не стрекот, а что-то похожее на шёпот. Я не поняла слов, но смысл вдруг открылся мне, как если бы паук сказал: «Он прав».

Я посмотрела на пригоревший бульон. На пар, который уже не казался мне просто паром – он был живым, он дышал, он стонал от боли, потому что я его сожгла. И тогда я сделала то, чему никогда не училась. Я не зажигала свечу и не завязывала узел. Я просто... заговорила.

– Вода, – шепнула я, наклоняясь к поверхности бульона. – Ты была чистой. Помнишь, как тебя набирали из родника? Как ты текла сквозь землю, сквозь корни, сквозь камни? Ты не должна быть горькой, ты не должна помнить огонь. Забудь его и стань такой, какая была.

Слова приходили сами собой, как будто кто-то шептал их мне на ухо, а я просто повторяла. Я говорила тихо, почти без голоса, но звук, казалось, заполнял всю кухню, просачивался в каждую трещину в глине котла, в каждую пору в деревянной крышке.

Бульон изменился.

Сначала поменялся только цвет. Тёмная, почти коричневая поверхность посветлела до янтарной, потом до золотистой, потом до прозрачной, как слеза. Запах гари исчез, и вместо него появился чистый, почти сладкий аромат, от которого у меня закружилась голова.

Овощи, которые ещё минуту назад выглядели разваренными и безжизненными, выпрямились, налились цветом, будто кто-то повернул время вспять. Ломтики дайкона стали белыми и хрустящими, морковь засветилась оранжевым, а зелень, которую я бросила в самом конце, теперь плавала на поверхности яркими зелёными островками.

Я смотрела на котёл и не верила своим глазам.

– Что здесь происходит?

Я обернулась. Горо стоял в дверях с корзиной свежей рыбы в руках, и его лицо было... я не могла прочитать выражение. Не злость, не удивление, а что-то среднее между шоком и благоговением.

– Я... – нервничая, начала я, но он уже подошёл к котлу, поставил корзину на пол и заглянул внутрь.

Он долго молчал. Потом зачерпнул половником бульон, поднёс к губам и попробовал.

И замер.

Горо был поваром тридцать лет. Он перепробовал тысячи супов, сотни похлёбок, десятки бульонов, которые варили лучшие маги страны. Это было заметно по рукам, в мозолях и шрамах от ожогов, и по глазам, которые сужались, стоило ему вдохнуть запах свежего хлеба.

И сейчас он стоял с половником в руке и смотрел на меня так, будто я была привидением.

– Как ты это сделала?

– Это вышло случайно…

– Просто так такое не происходит, – Горо положил половник и покачал головой. – Такой вкус... я слышал о нём от старых мастеров. Они говорили, что в древности ведьмы умели разговаривать с едой. Не просто готовить, а... исцелять её. Возвращать к жизни.

Он перевел взгляд на Дзюроку-мэна, который сидел на моём плече с довольной улыбкой на спинке.

– Твой фамильяр помог?

– Не знаю, – растерялась я. – Наверное...

Горо крякнул и жестом велел отойти.

– Ладно. В другой раз расскажешь. А сейчас иди – от тебя здесь больше вреда, чем пользы.

Я даже не смогла обидеться. Он не злился, только восхищался, будто увидел то, во что никогда не верил, и теперь не знал, как с этим жить.

Мальчик у двери уже исчез. Только лёгкий след на пыльном полу – будто кто-то провёл хвостом – напоминал, что он здесь был.

– Странный ребёнок, – покачала я головой, обращаясь к Дзюроку-мэну.

Паук не ответил, но его лицо снова изменилось. Теперь оно выражало тайное удовлетворение, как у кота, который украл рыбу, и это никто не заметил.

Слухи распространились быстрее, чем я ожидала.

Уже на следующий день ко мне подходили деревенские – кто с просьбой, кто с любопытством. Старуха, у которой не поднималось тесто для лепёшек, попросила «посмотреть на него». Мужчина, пожаловавшийся, что его сакэ прокисло, хотел, чтобы я «переговорила с ним». Даже Томоэ спросила, не могу ли я помочь с её старым чайником, который никак не хотел закипать.

– Я не волшебница, – сказала я ей, чувствуя себя самозванкой.

– Горо сказал, что у тебя дар, а он в таких вещах не ошибается.

Я помогла с чайником. Не знаю, как, но я просто подержала его в руках, подышала на донышко, и он закипел. Томоэ кивнула, взяла чайник и ушла, даже не поблагодарив, но я заметила, что на следующий день в моём утреннем пайке появилось два рисовых колобка вместо одного.

Горо, несмотря на свои слова, не выгнал меня с кухни. Наоборот, он стал давать мне более сложные задания. «Поговори с этим бульоном», «успокой это тесто», «объясни этой рыбе, что она уже умерла и не должна сопротивляться, когда её жарят». Я думала, он шутит, но он смотрел на меня абсолютно серьёзно.

– Еда живая, – говорил он. – Пока ты не поняла, но рано или поздно до тебя дойдет. Всё, что растёт, дышит, плавает или бегает, имеет голос. Твоя задача – услышать его, и тогда все будет слушаться тебя.

Я слушала. Иногда получалось, иногда нет. Дзюроку-мэн сидел у меня на плече и наблюдал, иногда тихо стрекотал, когда я делала что-то правильно, а иногда – что было чаще – вздыхал и отворачивался, будто ему было стыдно за меня.

Но с каждым днем моя магия становилась все тише и послушнее. Она больше не скакала, как дикий зверь, она текла, медленно, неловко, но всё же текла в нужном направлении.

А по вечерам, возвращаясь в свою хижину на холме, я смотрела на все еще чуждые мне звёзды и думала о том, что, возможно, бабушка была права. Не только о ритуале, а обо всём.

Магия это не сила, это язык. И если ты не умеешь говорить, то никто тебя не услышит, даже если ты орёшь во всё горло.

Глава 4

Первую плату я получила через несколько дней. Горо молча сунул мне в ладонь три медные монеты, даже не взглянув. Он вообще не отличался многословием, я привыкла к его коротким «подай», «отойди», «не мешай». Иногда мне казалось, что он экономит слова, как хороший повар экономит соль: добавляет ровно столько, сколько нужно, и ни крупицей больше.

– Три ри, – сказал он, когда я повертела одну монету на свету. – Хватит на пару лепёшек и горсть риса.

– Или на то, чтобы купить себе нормальную одежду, – добавила я, усмехнувшись. – Потому что в своём я хожу как пугало, вы хотели сказать?

Горо хмыкнул, и это было высшей формой одобрения.

Мои джинсы уже покрылись пятнами, которые не отстирывались, футболка прохудилась, а кроссовки, пережившие ритуал, портал и две недели деревенской грязи, выглядели так, будто их пережевали и выплюнули.

– Спасибо… Вы не представляете, как много это для меня значит.

– Отработала – получила, – буркнул Горо и отвернулся к очагу. – Все, некогда разговаривать. Вон, похлёбка убегает.

Разговор был окончен. Я спрятала деньги в потайной кармашек, который сама пришила к поясу юкаты, которую мне одолжила Мидори, помощница Горо. Юката висела на мне, словно была сшита для человека вдвое крупнее, но хотя бы не распадалась на глазах, и за это я была Мидори бесконечно благодарна.

– Ты к Инуэ собираешься? – Спросила Мидори, когда я уже была в дверях. Она как раз вытирала руки о передник и поглядывала на меня с любопытством. – Возьми меня с собой. Мне всё равно нужно корень горечавки купить, у мамы спина болит, а без горечавки она вообще не встаёт по утрам.

– Конечно, пошли, – обрадовалась я. – Только ты меня проводи, а то я ещё не всё запомнила.

– Там же всего-то две улицы, – засмеялась Мидори. – Но ладно, провожу. А то ты у нас уже известная – в прошлый раз вместо лавки Инуэ чуть в кузницу не зашла, в этот раз, глядишь, в конюшню свернёшь.

– Мне показалось, что там травами пахнет! – Возмутилась я, хотя сама понимала, что оправдание так себе.

– Там железом пахнет, – вздохнула Мидори. – И навозом. Но ты не переживай, привыкнешь. Мы все тут поначалу ошибались. Вот Тэцуо в первый месяц вообще вместо Инуэ к местной знахарке зашёл, так та его настойкой от кашля напоила, и он потом три дня голос терял. Горо до сих пор вспоминает, когда хочет его подколоть.

Мы вышли на улицу, и я вдохнула свежий утренний воздух, смешанный с запахом дыма из печей и мокрой после росы травы. Солнце только поднялось, и тени от домов ложились длинными полосами на пыльную дорогу. Где-то кричал петух, ему вторила собака, и этот привычный деревенский шум казался мне почти музыкой.

Лавка Инуэ находилась на краю деревни, в доме, который наполовину был складом, а наполовину жильём. Снаружи неприметная соломенная крыша и глиняные стены, потрескавшиеся от времени, а внутри настоящий лабиринт из полок, стеллажей и подвешенных к потолку пучков трав. Воздух здесь был плотным, почти осязаемым. Сама магия свернулась клубком и заснула в каждом пузырьке, в каждой сухой веточке, которая висела на верёвке под потолком.

Инуэ встретила нас у порога. Она не улыбнулась, но я уже знала, что улыбка не была её привычкой, и кивнула мне так, будто мы виделись вчера, а не неделю назад.

– Юкиэ, – она вытерла руки о тряпицу, которая висела у неё на поясе. – Слышала, ты Горо всю кухню перевернула.

– Это было один раз, – ответила я, чувствуя, как щёки заливает румянец. – И не всю, а только один котёл, и то случайно.

– Один котёл, но какой, – Инуэ хмыкнула и жестом велела нам заходить. – Горо три дня ходил сам не свой. Говорит, никогда такого вкуса не пробовал. Я ему не поверила, пока он мне ложку не дал.

– И вы попробовали? – Спросила я, уже заходя внутрь и вдыхая знакомый аромат сушёных кореньев, который теперь ассоциировался у меня с чем-то домашним и почти родным.

– Попробовала, – Инуэ повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло что-то вроде уважения. – У тебя дар, девочка. Не зарывай его в землю. Такие, как ты, долго в тени не сидят. Рано или поздно тебя заметят.

– Я и не собираюсь зарывать, – ответила я, а потом добавила, потому что не удержалась: – Только пока он не очень меня слушается. Как норовистая лошадь. То огня даст слишком много, то воду заморозит посреди лета, а то вообще ничего не делает, сколько ни дыши.

– Лошадей нужно кормить и хвалить, – заметила Инуэ, перебирая пучки засушенных цветов. – Магию тоже. Ты с ней разговариваешь?

– Пытаюсь. Иногда мне кажется, что она меня слышит, но отвечает редко и всегда не так, как я жду.

– Ну кто же так с магией обращается… Твоя магия не рабыня и не инструмент. Она как река: если ты её направишь, она потечёт, куда скажешь. Если будешь бить по воде палкой, только брызги в стороны полетят.

Мидори тем временем выбрала корень горечавки. Инуэ быстро его взвесила на маленьких бронзовых весах, завернула в тряпицу и протянула ей.

– Два ри. Маме три раза в день по щепотке заваривать, не больше. Если переборщить, то будет хуже, чем было.

– Спасибо, – Мидори отдала монеты и повернулась ко мне. – Я пойду, а ты оставайся. Инуэ тебе ещё травы покажет, я знаю.

– С чего ты это взяла?

– У тебя глаза горят, – усмехнулась Мидори. – Как у Тэцуо, когда он новый нож видит. Смотрит на него и дышать перестаёт. У тебя так же, только на травы. Всё, я ушла. Не скучай тут без меня.

Она выскользнула за дверь, оставив нас с Инуэ вдвоём. Дзюроку-мэн вылез из ворота юкаты, устроился на моём плече и внимательно уставился на торговку. Его лицо на спинке сегодня изображало вежливую заинтересованность, будто он пришёл на лекцию и ждал, когда профессор начнёт.

– Смотрит, – заметила Инуэ. – Умный у тебя фамильяр.

– Очень умный, – согласилась я. – Иногда мне кажется, что он знает больше меня. И говорит, когда захочет, а не когда я прошу.

– Так и есть, – Инуэ развернулась и ушла в глубину лавки. – Пошли. Времени у нас мало, а рассказать я должна много. Не каждый день ко мне приходят ведьмы из другого мира.

Я замерла на секунду, но она уже скрылась за стеллажом, и мне ничего не оставалось, кроме как идти следом.

Мы провели вместе почти три часа. Инуэ показывала мне травы, называла их имена, объясняла, какие из них лечат, какие усыпляют, какие помогают увидеть сон, а какие, наоборот, не дают спать по три ночи подряд, так что человек потом готов продать душу за кружку тёплого молока.

– Горечавка для печени, – говорила она, протягивая мне пучок горько пахнущих листьев. – Имбирь для крови, корень солодки для голоса. Если будешь выступать перед важными людьми, выпей отвар солодки за час, и слова станут убедительнее, а голос глубже. Запомнила?

– Запомнила, – кивала я, стараясь удержать в голове всё сразу. – Горечавка – печень, имбирь – кровь, солодка – голос.

– Повтори.

Я повторяла. Инуэ слушала, иногда кивала, иногда поправляла.

– А эта трава, – она достала с верхней полки пучок фиолетовых цветов с мелкими, как слёзы, лепестками, – любит тень и молчание. Если сорвёшь её с криком, она умрёт от обиды. Прямо на месте завянет, и всё – никакая магия не поможет. А эта, – она ткнула пальцем в ярко-жёлтый корень, который лежал отдельно в глиняном горшке, – наоборот, жрёт шум. Пой над ней, ругайся, а она только расти будет. Соседи её боятся, потому что она орет по ночам, если её не подкармливать.

– Я не умею петь, – призналась я.

– Научишься, – отрезала Инуэ. – Или не пой, а говори с ней, она поймёт. Растения умнее, чем ты думаешь.

Я хотела спросить, как трава может понимать слова, но вовремя прикусила язык. В этом мире трава понимала. Всё понимало. Камни, вода, огонь, даже старый глиняный горшок, в котором Инуэ растила свои цветы, казалось, прислушивался к нашим голосам и кивал, соглашаясь.

– Раз уж вы поняли, что я не из этого мира, то можете рассказать о вашем? – Осторожно спросила я, перебирая сушёные коренья. – Я имею в виду, эта деревня… она часть какого царства?

Инуэ неспешно отобрала у меня слишком мелко нарезанный корень, положила сверху свой, ровный, и только потом ответила:

– Мы живем в землях Огня и Металла, где правит молодой император Райдэн. Он справедлив, но ошибок не прощает. За горами другое царство, – Инуэ кивнула на запад, где за стеной уже сгущались сумерки. – Воды и Земли. Там правит император Хёсуй. Между нашими царствами сейчас напряженные отношения, говорят, наш император подозревает их в убийстве своего отца. Но вроде как доказательств нет. Но ты не думай об этом сейчас, – Инуэ забрала у меня пучок готовых трав и перевязала его бечёвкой. – Твоя забота пока – освоиться и научиться слушать магию, а не бороться с ней. Императоры сами разберутся между собой, без твоей помощи.

Она сунула мне в руки свёрток и добавила почти буднично:

– Если соберёшься когда-нибудь в большой город, то помни: там каждый сам за себя. В деревне тебя примут, потому что ты нужна. В городе – только если заплатишь. Или если повезёт.

– А такие, как я… Были такие случаи?

– Давно, – Инуэ отвела взгляд. – Ещё до меня. Старая история. Но я слышала от своей бабки, что те, кто приходят из-за грани, всегда что-то меняют. Не бойся этого, и не беги. Всё равно не убежишь.

– Я и не боюсь.

– Врёшь, – спокойно заметила Инуэ. – Но это даже хорошо. Значит, ты не дура. Дураки не боятся ничего, и поэтому они долго не живут. А ты, я смотрю, живучая.

В этот момент в лавку вошёл мужчина. Он был торговцем, это было понятно по его одежде: дорогая, но не местная, с чужой вышивкой и непривычным кроем. На поясе у него висел кожаный мешочек, который звенел при каждом шаге, а на пальцах поблёскивали серебряные перстни. От него пахло дорогими благовониями и потом – он явно проделал долгий путь.