Софья Стахова Узел судьбы

Глава 2

Я проснулась оттого, что кто-то тепло дышал мне в лицо.

Спросонья я даже не сразу открыла глаза. Несколько секунд лежала неподвижно, прислушиваясь к незнакомым звукам. Где-то за стеной щебетали птицы, ветер негромко шелестел высокой травой, а сквозь щели между досками пробивались тонкие полосы утреннего света. В хижине по-прежнему царил полумрак, но он уже не казался таким пугающим, как ночью.

Теплое дыхание повторилось, и я резко открыла глаза. Прямо перед моим лицом сидела рыжая морда.

Лиса?

Нет, собака. Маленькая, рыжая, с острой мордочкой и внимательными чёрными глазами, которая сидела в двух сантиметрах от моего лица и терпеливо ждала, когда я наконец проснусь.

– Ты кто? – Хрипло спросила я.

Собака вильнула хвостом, лизнула меня в кончик носа и, явно довольная произведённым эффектом, отбежала к двери. Там она принялась нетерпеливо скрести лапой доски, время от времени оборачиваясь на меня.

Я поднялась не без труда. Спина затекла после ночи на полу, плечо неприятно ныло, а шишка на затылке тут же напомнила о себе тупой болью.

Воспоминания обрушились мгновенно.

Ритуал. Чужое небо. Заброшенная хижина. Дзюроку-мэн.

Я машинально провела рукой по вороту футболки – Дзюроку-мэн был на месте. Он спал, свернувшись чёрным комочком в складке ткани, и его лицо на спинке сейчас выглядело безмятежным, почти младенческим.

– Доброе утро.

Никакой реакции. Только едва заметно дрогнула одна из лапок.

Собака заскулила, требуя немедленного открытия двери.

– Да иду я.

Я отодвинула тяжёлую щеколду, и рыжий вихрь пулей вылетел наружу и тут же принялся носиться по высокой траве, радостно повизгивая. Я шагнула следом… и замерла.

Ночью этот мир казался чужим.

Днём он оказался настоящим.

Хижина стояла на вершине невысокого холма. При свете солнца она выглядела ещё более заброшенной, чем ночью. Несколько досок в стенах рассохлись, крыша местами просела, двор почти полностью поглотили высокая трава и бурьян.

Внизу, в ложбине, лежала небольшая деревня – домов тридцать, не больше. Черепичные крыши ещё хранили прохладную утреннюю росу. Из печных труб лениво поднимался дым, растворяясь в клочьях тумана. Где-то негромко закукарекал петух.

Я машинально подняла голову. Небо было почти прозрачным, бледно-голубым. На западе ещё угадывались последние звёзды, не желавшие уступать место солнцу. Оно поднималось совсем не там, где должно было, и его свет был золотистым, мягким, совсем не таким резким, как в Токио.

В Токио.

Это не сон и не розыгрыш. Я действительно оказалась в другом мире. Я вдруг подумала, что там сейчас, наверное, тоже утро. Кто-то спешит на работу, забиваясь в переполненные поезда, а кто-то стоит в очереди за кофе в Starbucks. А я стояла босиком на вершине чужого холма, рядом с полуразвалившейся хижиной, и единственным существом, встретившим меня новым утром, была незнакомая рыжая собака.

Которая, кстати, набегавшись, вернулась ко мне и теперь сидела у ног, глядя снизу вверх с таким выражением, будто спрашивала: «Ну что, наголодалась уже? Пошли завтракать».

– Ты меня ведёшь?

Собака гавкнула и побежала вниз по тропинке, то и дело оборачиваясь, чтобы проверить, следую ли я за ней. Других вариантов у меня все равно нет.

Чем ближе становилась деревня, тем больше запахов смешивалось вокруг. Дым из печей. Свежий хлеб. Влажная земля. Навоз. Луговые травы. После стерильного запаха кондиционеров, бензина и горячего асфальта всё это казалось непривычным настолько, что слегка кружилась голова.

Деревня уже проснулась. У колодца стояла женщина с коромыслом, вытиравшая пот со лба тыльной стороной ладони; двое мужчин чинили забор, перебрасываясь короткими фразами, которые я не могла разобрать; старик в соломенной шляпе сидел на крыльце и что-то строгал ножом, время от времени поднося деревяшку к глазам и щурясь.

Когда я появилась на улице, все разговоры стихли.

Я чувствовала на себе их любопытные и настороженные взгляды. И я их понимала. Моя одежда выглядела здесь так же уместно, как скафандр на деревенской свадьбе. Волосы, собранные в небрежный хвост, падали на плечи непривычным для них цветом – в Токио таких блондинок было полно, а здесь, судя по всему, все женщины были в основном темноволосыми. А Дзюроку-мэн, успевший проснуться и удобно устроиться на моём плече, явно не делал меня менее странной.

– Кто такая?..

– Не местная.

– Фамильяр...

– Ведьма?

Я сделала вид, что не слышу, и пошла дальше, следуя за собакой, которая привела меня к большому дому в центре деревни. Он отличался от остальных: более широкий, с резными наличниками на окнах и крыльцом, на котором стояли глиняные горшки с цветами. Перед домом висела деревянная вывеска с иероглифами, которые я не узнала. Они были похожи на старый японский, но не совпадали полностью.

Если меня сейчас прогонят… я даже не знала, куда пойду.

Дверь открылась прежде, чем я успела постучать.

На пороге стояла женщина лет шестидесяти, невысокая, крепкая, с седыми волосами, забранными в тугой пучок, и лицом, изрезанным морщинами так густо, будто каждая из них была записью о прожитом годе. Её темные цепкие глаза смотрели на меня без враждебности, но и без особого радушия. Она оценивала, взвешивала и решала, стоит ли со мной разговаривать.

– Ты ночевала в хижине на холме.

– Да, – ответила я, чувствуя себя нашкодившей школьницей. – Извините, что без спроса. Я не знала, кому принадлежит дом.

– Никому. Дом пустует уже лет десять.

Она продолжила меня внимательно разглядывать, словно взвешивая на невидимых весах.

– Как тебя зовут?

– Юкиэ.

– Не здешнее имя. Откуда пришла?

Я замялась. Сказать правду? «Я из другого мира, из Токио, провалилась сюда через портал во время магического ритуала» – звучало как бред сумасшедшей. Но и врать я не умела. Бабушка всегда говорила, что ложь возвращается бумерангом, и после истории с разбитой чашкой я старалась помнить об этом.

– Издалека, – ответила я уклончиво. – Очень издалека, и я не знаю, как здесь оказалась. Это получилось... случайно.

– Меня зовут Томоэ. Я староста этой деревни.

Она перевела глаза на паука у меня на плече. Дзюроку-мэн, чувствуя внимание, выпрямился и гордо продемонстрировал своё лицо, которое сейчас изображало вежливую улыбку.

– Фамильяр, – её голосе промелькнуло что-то вроде уважения. – Значит, ведьма.

Я осторожно кивнула. Где-то за домом закричала курица. Скрипнули ставни. Казалось, деревня продолжала жить своей жизнью, пока решалась моя судьба.

– Жить где собираешься?

– Не знаю.

Это были самые честные слова за сегодняшний день.

– Есть на что? Родные есть?

Я покачала головой. Вопрос больно кольнул, и я сразу вспомнила сестру. Наверняка сейчас она даже не подозревает, что меня больше нет в моём мире.

– Нет... здесь никого нет.

Томоэ тяжело вздохнула.

– Деревня маленькая. Лишних ртов никто не любит.

Сердце ухнуло куда-то вниз. Вот и все. Сейчас меня попросят уйти. И куда? Обратно в полуразрушенную хижину или в лес? Томоэ еще раз меня осмотрела, останавливая взгляд на уставшем лице, сбитых ладонях, на пауке.

– Но и выгнать человека с порога тоже не по-людски.

Я подняла на неё глаза.

– Работать умеешь?

– Я... – я задумалась. Моя квалификация «фрилансер-переводчик» вряд ли будет востребована в мире без интернета. – Я могу мыть посуду. И готовить немного.

– Немного – это сколько? – Сощурилась Томоэ.

– Ну... я умею варить супы, жарить рыбу, печь хлеб... – я перебирала в уме свои скудные кулинарные навыки, которые ограничивались тем, что я не жгла еду чаще чем в половине случаев.

– Повар нам не нужен, – отрезала Томоэ. – Горо у нас за кухню отвечает, и он никого к своим котлам не подпустит. А вот посудомойка нам пригодится. Общая кухня, дел много, а рук не хватает. Платить будем едой и местом для ночлега. Идёт?

Я кивнула, чувствуя, как внутри поднимается волна облегчения. Не потому, что работа посудомойкой была моей мечтой. Просто кто-то наконец сказал мне, что делать дальше.

– Идёт, – кивнула я.

Томоэ развернулась и ушла в дом, бросив на ходу:

– Иди за мной. Позавтракаешь с нами, а потом Горо покажет тебе, что к чему.

Её дом внутри оказался таким же, как и снаружи – просторным, чистым, пахнущим деревом и сушёными травами. В углу большой комнаты стоял очаг, над которым висел котёл с чем-то аппетитно булькающим, а у стены – длинный стол, за которым уже сидели двое мужчин и женщина. Они подняли головы, когда мы вошли, но, в отличие от людей на улице, не стали пялиться, только кивнули и вернулись к своим мискам с кашей.

Томоэ указала мне на свободное место, поставила передо мной глиняную миску, деревянную ложку и налила из котла горячую, густую похлёбку с овощами и кусочками чего-то, похожего на тофу. Я вдохнула запах – травянистый, чуть дымный, с намёком на чеснок – и поняла, что готова заплакать от счастья.

– Ешь, – сказала Томоэ, садясь напротив. – Потом работать.

Я ела молча, чувствуя на себе краем глаза любопытные взгляды остальных, но они были не враждебными, а скорее привычными для деревни, где новости расходятся быстрее ветра и каждая новая личность становится темой для обсуждения на неделю вперёд.

Когда я доела и вытерла миску краюхой хлеба (Томоэ строго приказала не оставлять ни крошки, потому что «рис дорогой, а ты его не заработала ещё»), староста поднялась и жестом велела следовать за ней.

Мы вышли на улицу и пошли в сторону окраины, где стояло длинное низкое здание с трубой, из которой валил густой дым. Общая кухня, как я поняла. Место, где готовили еду для всей деревни по праздникам или во время общих работ, а в обычные дни здесь кормили тех, у кого не было своей печи.

Внутри было жарко, шумно и тесно. У огромного очага возился мужчина лет пятидесяти – широкоплечий, с красным лицом и ручищами, которые могли бы сломать меня пополам одним движением, но при этом он невероятно нежно помешивал что-то в большом глиняном горшке. Это и был Горо, главный повар, который, судя по его виду, не терпел возражений и вообще предпочитал, чтобы все, кто не умеет готовить, держались от его кухни подальше.

– Горо, – громко позвала Томоэ, перекрикивая треск огня и шипение масла на сковороде. – Это Юкиэ. Она будет помогать тебе с посудой. Не обижай ее.

Горо повернулся, окинул меня взглядом с ног до головы, хмыкнул и вернулся к горшку.

– Посудомойка, значит, – буркнул он. – Ладно, пусть моет. Только руки чтобы чистые были, и волосы убери, не хватало ещё, чтобы они в котёл упали.

– Хорошо, – я собрала волосы в тугой пучок, использовав вместо резинки обрывок шнурка, который нашёлся в кармане джинсов, и принялась за дело.

Посуда оказалась тяжёлой, глиняной, кое-где с трещинами и сколами, но чистой настолько, насколько можно было отмыть её горячей водой из котла и жёсткой мочалкой из высушенной тыквы. Я работала молча, стараясь не мешаться под ногами у Горо, который время от времени бросал на меня короткие взгляды – проверял, наверное, не балуюсь ли я.

Именно тогда я впервые увидела, как здесь используют магию. Я как раз пыталась оттереть особенно упрямое пятно, когда услышала за спиной короткое:

– Отойди.

Я послушно сделала шаг.

Горо провёл ладонью над стопкой, шепнул что-то, и миски засветились слабым голубоватым светом. Грязь на них начала отслаиваться, сворачиваться в тонкие плёнки и оседать на дно большой деревянной бадьи, стоящей рядом.

– Что это было? – Вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Горо покосился на меня с недоумением.

– Магия, – сказал он таким тоном, будто объяснял ребёнку, что дважды два – четыре. – Чистящее заклинание. Ты что, таких не знаешь?

– Я... – я замялась. – У нас, откуда я родом, магия почти не работает. Я видела такое... ну, в книгах.

– В книгах, – Горо фыркнул. – Странная ты, девка. Ладно, смотри.

Он подошёл к очагу, взял щипцами небольшой камень, лежавший на краю, и протянул его мне. Камень был тёплым, почти горячим, но не обжигал кожу.

– Согревающий камень, – объяснил Горо. – Кладёшь в постель зимой, чтобы ноги не мёрзли. Одно заклинание – и тепло держится сутки. У вас там, откуда ты, разве такого нет?

– Нет, – ответила я, возвращая камень. – У нас батареи.

– Бата... что?

– Не важно, – вздохнула я.

– Сильно не увлекайся. Магия не заменяет работу, просто делает её немного легче.

Я смотрела, как Горо колдует, и не могла отвести глаз. Это было так обыденно, так привычно для него – шепнуть слово, провести рукой, и грязь исчезает; вода становится горячей, хлеб поднимается быстрее. Для меня же это было чудом. В Токио я тратила минуту, чтобы зажечь свечу дыханием, и после этого у меня кружилась голова. А здесь магия была повсюду. В каждом движении, в каждом слове, в каждом камне, который держал тепло дольше, чем любой аккумулятор.

Я вдруг поняла, что смотрю на Горо с открытым ртом, и поспешно закрыла его, сделав вид, что очень занята мытьём очередной миски.

Вода в бадье, которую Горо нагрел заклинанием, была тёплой и пахла травами – он бросил туда какую-то смесь, которая, по его словам, «отмывала лучше, чем зола и жир». Я работала уже около часа, когда заметила, что Горо снова смотрит на меня теперь не мельком, а в упор, с каким-то странным выражением на лице.

– Что? – Спросила я, вытирая пот со лба.

– Ты руки-то не обожги, – сказал он и кивнул на мою левую ладонь.

Я опустила взгляд и увидела, что держусь за край бадьи, хотя вода в ней была почти кипятком. Но я не чувствовала жара. Мои пальцы были погружены в горячую воду по вторую фалангу, и на коже не было даже покраснения.

– Как...

Горо подошёл ближе и без лишних слов опустил в воду два пальца.

– Ай!

Он тут же отдёрнул руку и недовольно поморщился: кожа сразу покраснела.

– Горячая. Неужели ты не заметила?

Я медленно покачала головой. Честно говоря, нет. Я вообще забыла, что держу её в воде. Горо ещё раз посмотрел на меня, но теперь уже внимательнее, словно впервые увидел.

– Странно.

– Что именно?

Он несколько секунд молча размышлял.

– Ведьмы редко обжигаются своей стихией, но чтобы совсем не почувствовать кипяток... Возможно, ты намного сильнее, чем сама думаешь.

– Я не... У нас, откуда я родом, я не могла такого. Совсем.

– Ну, значит, здесь сможешь, – пожал плечами Горо и отвернулся к очагу.

Я стояла и смотрела на свои руки. Внутри поднималось странное, почти детское изумление. Бабушка говорила, что в мире, где магии много, мои способности раскроются. Но она не сказала, что это будет так... естественно и легко. Дальше было ещё удивительнее.

К полудню на кухню пришла женщина, которую Горо называл Инуэ. Она была невысокой, крепкой, а ее руки были покрыты мелкими шрамами от порезов и ожогов. Она принесла корзину трав и молча принялась их перебирать, раскладывая по разным горшкам. Я заметила, что она не пользуется ножом, а просто проводит пальцами по стеблю, и тот распадается на тонкие, ровные полоски, будто кто-то невидимый режет его с ювелирной точностью.

– Магия? – Спросила я осторожно.

– А ты как думала? – Инуэ подняла на меня серые, спокойные глаза, и легко усмехнулась. – Трава лучше режется, если с ней разговаривать. Она же живая.

Я не знала, что ответить, поэтому промолчала.

Вечером Горо отправил меня за водой. Деревенский колодец находился в центре площади, и я, набрав полное ведро, уже собиралась возвращаться, когда заметила, что рядом со мной кто-то стоит.

Мальчик. Лет десяти, с взлохмаченными тёмными волосами и любопытными глазами, которые смотрели на меня без стеснения.

– У тебя паук на плече, – сказал он, показывая пальцем на Дзюроку-мэна, который выбрался из ворота и теперь сидел на виду, поворачивая голову то влево, то вправо.

– Да, это мой друг.

– Он фамильяр? – Мальчик сделал шаг ближе. – А что он умеет?

– Пока не знаю, – честно сказала я. – Мы недавно познакомились.

– А откуда ты взялась? – Продолжал допрос мальчик. – Ты не похожа на наших. Одежда у тебя странная, и волосы.

Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент кто-то позвал мальчика из соседнего двора, и он, вильнув хвостом (в прямом смысле? Нет, показалось), убежал, оставив меня стоять с ведром воды и чувствовать, как по спине ползёт холодок.

– Странный ребёнок, – сказала я Дзюроку-мэну, слегка поежившись.

Паук не ответил. Его лицо на спинке изменилось. Теперь оно выражало задумчивость, и я вдруг подумала, что он, возможно, знает о мальчике больше, чем хочет показывать.

Я вернулась на кухню, поставила ведро на лавку и уже хотела взять очередную партию грязных мисок, когда заметила, что Горо нет на месте. Он ушёл куда-то, оставив меня одну с грудой посуды и горшком, в котором что-то кипело, угрожающе булькая.

– Ну и ладно, – пробормотала я. – Сама справлюсь.

Я взяла мочалку и засунула руку в ведро, чтобы намочить её. Внутри снова вспыхнуло раздражение на себя, на собственную беспомощность, на этот чужой мир, который жил по правилам, понятным всем, кроме меня. На то, что я снова ничего не понимаю.

Вода... дёрнулась. Прямо под моими пальцами, будто живая, она начала пульсировать, вибрировать, и я отдёрнула руку, но было слишком поздно.

Ведро взорвалось льдом.

Не метафорически – оно действительно раскололось на несколько частей, и вода, которая была в нём мгновение назад, превратилась в прозрачную, сверкающую глыбу, которая с глухим стуком упала на пол и покатилась к двери.

Я смотрела на лёд, потом на свои руки, потом снова на лёд. Сердце колотилось где-то в горле, ладони заледенели, хотя я не прикасалась ни к чему холодному.

– Что здесь…

Голос Горо заставил мен вздрогнуть. Я обернулась. Он стоял с корзиной овощей в руках и смотрел на развалины ведра, лужу воды на полу и глыбу льда, которая медленно таяла у его ног.

– Ты что, воду заморозила? – Горо поставил корзину на стол и подошёл ближе. Опустился на корточки и коснулся льда. Пальцы тут же покрылись инеем, и он резко отдёрнул руку. Впервые за всё время нашего знакомства я увидела на его лице самое настоящее удивление.

. – Просто… случайно?

– Я не хотела, – пролепетала я. – Я просто... разозлилась. Немного.

– На что?

– Не знаю. На себя, наверное. На то, что не понимаю, где я и что здесь делаю.

– Очень давно я не видел ведьму, которая в первый день колдует чувствами. Ты даже не пыталась использовать заклинание, а просто выплеснула силу, – Горо явно был шокирован. – Поэтому запомни: вода не любит злость. Она или замерзает, или убегает.

Он дал мне новое ведро, новую мочалку и отправил за водой снова. На этот раз я несла его осторожно, боясь даже дышать в сторону ведра, и когда вернулась на кухню, то поставила его в угол и больше к нему не прикасалась.

Дзюроку-мэн, который всё это время наблюдал за происходящим с моего плеча, повернул ко мне своё лицо – теперь оно улыбалось широко и почти радостно, будто он говорил: «Ну наконец-то ты начала понимать, на что способна».

Я не была уверена, что понимаю, но я была уверена, что хочу узнать.

Вечером, когда солнце село и деревню окутал синий, густой сумрак, Томоэ выдала мне старый фонарь со светляком внутри. Маленькое насекомое сидело на перекладине и тихо светилось зелёным, разгоняя темноту вокруг на несколько шагов.

– Держи, – сказала староста ворчливо, но было заметно, что это некая забота с ее стороны. – Не хватало ещё, чтобы ты в колодец свалилась по дороге домой.

– Спасибо, – ответила я, благодарно кивнув, и приняла фонарь.

Дорога к хижине на холме оказалась длиннее, чем я запомнила, и темнее, чем я ожидала. Светлячок в фонаре мерно пульсировал, отбрасывая причудливые тени на траву и камни, а где-то в лесу снова ухал филин.

Внезапно филин замолчал. Я сделала ещё несколько шагов, и только тогда поняла, что вместе с ним исчезли вообще все звуки. Не стрекотали сверчки, не шуршела трава. Даже ветер словно перестал дышать, и мир вокруг застыл.

Я невольно остановилась. Тишина давила на уши так сильно, что захотелось кашлянуть, просто чтобы убедиться: звук ещё существует. Светлячок в фонаре беспокойно вспыхнул ярче обычного.

Мне показалось... Будто за спиной кто-то сделал шаг.

Я резко обернулась.

Нет. Наверное, показалось.

Тропинка была пуста, только колыхалась высокая трава. Несколько долгих секунд ничего не происходило, а потом где-то далеко снова ухнул филин. Ему ответил второй. Зашелестели листья, и ветер осторожно коснулся лица.

Лес словно выдохнул.

Я сама не заметила, что всё это время задерживала дыхание.

Когда я добралась до хижины, сил почти не осталось. Перед уходом Томоэ всучила мне старую соломенную циновку, тонкое одеяло, потрёпанную подушку и небольшой деревянный таз.

– Воду для мытья нагрей над очагом. На сегодня хватит. Остальное потом, – сказала она таким тоном, будто спорить было бессмысленно.

В деревне удалось кое-как умыться и смыть с рук въевшуюся грязь, но сейчас всё равно хотелось почувствовать себя человеком. Я развела небольшой огонь, нагрела воду и, морщась от усталости, наскоро вымыла лицо, шею и руки. Потом долго сидела, просто опустив ладони в тёплую воду. Странно, но даже такая мелочь помогла немного прийти в себя.

Только после этого я расстелила циновку в самом сухом углу хижины, аккуратно сложила одеяло, пристроила рядом подушку и поставила фонарь возле стены. Получилось скромно, но уже не так, словно я случайно забрела сюда на одну ночь. Когда я наконец села на свою новую постель, усталость навалилась всей тяжестью. Плечи ныли от таскания вёдер, спина болела от того, что я целый день простояла, согнувшись над бадьёй, пальцы были красными и потрескавшимися от жёсткой мочалки.

Но где-то глубоко внутри теплилось что-то новое. Не радость, нет – скорее смутное удивление пополам с надеждой. Я провела рукой по плечу, проверяя, на месте ли Дзюроку-мэн. Паук спал, свернувшись комочком, и его лицо было безмятежным.