СИрения – Четыре раба для землянки

Глава 11

Миран

Я стоял в тени колонны и смотрел, как она идет по саду. Она ступала так, будто сама земля под ней была живой и требовала бережного обращения. Она касалась цветов. Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри поднимается что-то странное. Это было похоже на то, как если бы в грудной клетке у меня зажгли свечу, которую я не просил зажигать. И я не знал, как ее погасить.

Я наблюдал за ней с того момента, как она появилась в поместье. Сначала я думал, что она будет такой же, как все. Я видел много Хозяек за семь лет. Они приходили, использовали, уезжали. Когда они злились - мы получали побои. Но чаще, они были равнодушны - и это было хуже всего, потому что это означало, что они даже не видели нас.

Я научился улыбаться и кланяться. Я научился быть необходимым. Я стал главным рабом потому, что так было безопаснее. Если ты управляешь другими, тебя реже трогают. Если ты нужен, тебя не выбрасывают.

Но она была другой. Я понял это с первого дня. Она была растеряна. Она смотрела на нас как на людей, которые должны были стать частью ее жизни, и это знание давило на нее. Я видел, как она морщится, когда кто-то из рабов опускается на колени.

Я видел, как она слушала пение Дамиана. Как менялось ее лицо, как появились маленькие морщинки на переносице от того что она нахмурилась. Дамиан пел о том, что потерял, о своей семье, о доме, которого больше нет. И она сопереживала. Потому что тоже потеряла. Свой мир. Себя.

Я видел, как она сидела с Айданом в саду, на земле, не боясь испачкать платье. Она слушала его так, будто он говорил не о цветах, а о чем-то важном. Она касалась руками земли, разминала ее между пальцами. Когда он пришел в ее спальню, я стоял за дверью, готовый вмешаться, если что-то пойдет не так. Но он вышел после всего с счастливым взором, так как будто нашел что-то утерянное очень давно. Я видел, как меняются рабы. Она меняла их. Она давала им то, чего у них никогда не было - надежду. И они начинали верить, что они действительно люди, а не вещи.

И она меняла меня.

Семь лет я следил за порядком, выполнял приказы, управлял другими, чтобы защитить их. Я научился не чувствовать - потому что если чувствуешь, то теряешь контроль, а если теряешь контроль, ты уязвим. Но она заставляла меня чувствовать.

Мой отец был рабом. Мать слишком любила его – а это недопустимо в нашем мире. Отца передали другой Госпоже. А мать сослали на окраину, как пониженную в рейтинге. Вместе с детьми. А их было пятеро – я и еще четыре девочки, мои сестры. Я должен был заботиться о них. Я сам нашел агента и сказал: «Возьмите меня. Я сильный. Я выносливый». Агент заплатил матери мешок монет... Я не смотрел, как она плакала. Я не хотел запоминать ее лицо.

В Гильдии меня учили. Ублажать. Следить за порядком. Выполнять приказы, не задавая вопросов. Мне было легче, чем другим, потому что я уже знал, что значит не иметь выбора. Я стал лучшим. Я был тем, на кого можно положиться.

Я хотел ее. С того момента, как она взглянула на меня своими огромными печальными глазами цвета изумруда. Захотел, как мужчина хочет женщину. Я хотел быть тем, кто стоит рядом с ней, когда она просыпается. Я хотел ласкать ее тело каждую ночь, соединяться с ней в спазмах оргазмов. Но я знал, что это невозможно. Я знаю правила. Я один из тех, кто ждал очереди. Я не мог быть единственным. Но я не мог перестать чувствовать.

Я не знал, что делать с этим чувством. Я не знал, куда его деть. Я знал только, что оно не уходит. Я знал, что она должна быть со всеми рабами. Это была ее обязанность - расписание, составленное мной, список имен, который она держала в руках. Я знал, что она должна делить себя с другими мужчинами. Это было неизбежно. Система не прощала исключений.

Но когда я видел, как она улыбается кому-то другому, внутри меня закипала ревность. Она поднималась откуда-то из самых глубин, из той части меня, которую я забыл.

Я не хотел быть просто главным рабом. Я хотел быть с ней. Даже если это будет означать, что я должен ждать.

Я направился к ней.

- Госпожа, - произнес я.

Она повернулась. Солнце падало на ее лицо, и она улыбнулась мне.

- Миран, - произнесла она. – Что-то случилось?

- Я хотел бы поговорить с вами.

- О чем?

Я искал слова, которые не нарушили бы правила.

- О вас, - сказал я. - О нас.

Она замерла. Она пыталась понять, куда я клоню.

- Что ты имеешь в виду? - спросила она.

- Я хочу быть с вами, - сказал я. - Не только как главный раб. Как мужчина.

Я сделал шаг ближе. Она не отступила.

- Я смотрел на вас, - сказал я. - Я видел, как вы меняете все вокруг. Я видел, как вы смотрите на рабов - не как на вещи, а как на людей.

Я взял ее руку, поднес ее к своей груди, туда, где билось сердце.

- Я хочу, чтобы вы знали: я готов ждать. Я готов быть рядом. Я готов сделать все, чтобы вы были счастливы - даже если это счастье будет без меня.

Я отпустил ее руку. Я знал, что завтра я приду к ней. По расписанию. Но приду не как главный раб, который должен выполнять свои обязанности. Как мужчина. И она теперь знает об этом.

Глава 12

Аэрин

Ночь стояла над поместьем плотная, бархатная, та, что не пропускает свет даже самых ярких звезд. Я стоял у окна в комнате, которую мы делили с Лираном, и смотрел в темноту. Где-то в саду пела ночная птица - протяжно, тоскливо, и ее голос отдавался в моей груди глухой, щемящей болью. Я вдыхал влажный воздух, пахнущий землей и цветами.

Она была не похожа на тех Хозяек, которых я видел прежде. В ней не было холодной надменности, привычной для женщин Саарита. В ней была мягкость, которую я не привык видеть в этом мире. И боль. Я знал это чувство. Я носил его в себе столько лет, что оно стало частью меня, въелось в каждую клетку. Мы были похожи - она и я. Оба потерянные, оба ищущие опору в этом жестоком мире. Я видел это в ее глазах, когда она смотрела на нас. И это пугало меня больше, чем любой приказ. Потому что я снова начинал чувствовать.

Я повернулся к Лирану. Его лицо было спокойным, но я знал его лучше, чем себя. Я знал, что он чувствует, даже когда он молчит. Он тоже не спал.

- Ты тоже думаешь о ней? - спросил я, нарушая тишину.

Его глаза встретились с моими. В них было отражение моих собственных мыслей, моих собственных страхов. Мы всегда были связаны, даже на расстоянии.

- Да, - ответил он. - Я думаю о ней все время.

Я подошел к койке и сел на край. Он был моим братом, моей второй половиной, моим отражением. Мы прошли через одно и то же - но мы по-разному с этим справлялись. Я замкнулся в себе, научился не чувствовать. Лиран, наоборот, стал искать тепло в каждом прикосновении, в каждом взгляде. Мы были двумя сторонами одной монеты, и эта женщина, эта землянка с золотыми волосами, переворачивала нас, заставляя видеть то, что мы скрывали даже друг от друга.

- Она не такая, как другие, - сказал я.

- Да, - согласился Лиран. - Она не смотрит на нас не как на рабов, а как на мужчин.

- Это опасно, - сказал я, и слова эти прозвучали горько, как давно выученный урок. - Для нее. Для нас.

- Я знаю, - кивнул брат. - Но я не могу перестать чувствовать. Я заставлял себя не думать о ней. Но каждую ночь, когда я закрываю глаза, я вижу ее лицо. Я слышу ее голос. И я не могу отогнать это.

- Надежда - это слабость, - сказал я, и слова эти прозвучали как приговор, который я сам себе вынес много лет назад.

- Нет, - возразил Лиран. - Надежда - это сила. Ты забыл, каково это - надеяться. Ты закрылся от этого так давно, что перестал чувствовать. А я не хочу переставать. Даже если это причиняет боль.

Он был прав. Я закрылся от мира, чтобы выжить. Я научился не чувствовать, потому что чувства приносили только боль. Но теперь, когда она появилась, эта стена начала трескаться.

- Я боюсь, что система сломает ее. Что она станет такой, как другие. Что она перестанет видеть в нас людей.

- Не станет, - ответил Лиран. - Она другая. Я знаю это.

Я замолчал. Что я мог сказать? Что он был прав?

- Я должен увидеть ее, - сказал я.

- Иди, - ответил Лиран.

Я встал и направился к двери. Когда я вошел в ее комнату, она сидела за столом и что-то читала.

- Аэрин, - удивленно посмотрела она на меня. – Что-то случилось?

Я подошел ближе. Мои пальцы, дрожащие и неуверенные, коснулись ее плеча.

- Ты не спишь, - сказал я.

- Нет, - ответила она. - Я плохо сплю. Постоянно думаю.

- О ком? - спросил я.

- О вас, - ответила она. - О том, что вы для меня значите.

Я смотрел на нее, и слова застряли в горле. Я хотел сказать ей, что она - первая женщина, которая видит во мне человека.

- Ты для нас тоже много значишь, - сказал я наконец, и голос мой дрожал.

Она протянула руку, и я взял ее. Ее пальцы были теплыми, мягкими, и я чувствовал, как ее тепло передается мне, разливаясь по телу живительным потоком. Наклонился и поцеловал ее. Медленно снял с нее одежду, обнажая плечи, грудь,

Ее тело открывалось мне медленно, с той тихой готовностью, которая была дороже любых слов. Я не торопился. Я давал ей время для того, чтобы мы оба могли ощутить каждый миг этого соединения. Ее тело отвечало на каждое мое движение. Внутри нарастало напряжение. Оно росло с каждым моим движением, с каждым ее вздохом. Она отдавалась тому, что происходило между нами, полностью.

Когда волна накрыла нас, ее тело содрогнулось в последнем, освобождающем ритме. Дыхание сорвалось, превратившись в тихий, сдавленный звук, который был громче любого крика. Ее тело дрожало подо мной, и я чувствовал, как те же спазмы проходят сквозь меня.

- Я люблю тебя, - прошептал я.

- Я тебя тоже, - ответила она, и я знал, что она не лжет.

Я закрыл глаза и позволил себе уснуть. Впервые за много лет я не чувствовал себя одиноким.

Глава 13

Миран

Свет двух солнц падал на ее лицо, и я видел, как она улыбается чему-то своему. Она была прекрасна - не той недоступной красотой, которой обладали Госпожи Саарита. В ее лице не было холодного превосходства, не было той выточенной, почти безжизненной безупречности, которую здесь так ценили. В ней было другое - мягкость, теплая незащищенность, которая казалась здесь почти опасной. Она не пыталась выглядеть сильнее, чем была. Не пряталась за маской. И именно поэтому на нее хотелось смотреть снова и снова.

Я наблюдал за ней с того момента, как она появилась в поместье. Семь лет я был главным рабом. Семь лет я управлял гаремом, следил за порядком, решал споры, успокаивал тех, кто терял надежду. Я знал каждое лицо, каждую историю. Я помнил, кто плачет по ночам, кто улыбается слишком часто, кто уже перестал ждать и просто существует, подчиняясь распорядку дней. Я видел, как ломаются сильные, как тихо исчезает воля у тех, кто еще вчера смеялся. И потому сразу понял, что она - не отсюда. Не по одежде, не по осанке, не по тому, как она смотрела вокруг с осторожным, но не покорным удивлением. Она заставляла меня чувствовать. Она смотрела на меня так, будто я не был рабом. Она говорила со мной так, будто я был ей небезразличен. Она касалась меня так, будто я был желанным. Я смотрел, как она останавливается у куста с алыми бутонами, наклоняется и вдыхает их аромат.

Она была здесь, но она не принадлежала этому месту. Она была как птица, которую посадили в золотую клетку. Клетка была красивой, кормили ее лучшей едой, давали мягкие подушки и шелковые ткани. Но клетка оставалась клеткой. Даже сейчас, стоя среди ухоженных дорожек, под цветущими деревьями и в тени резных арок, она выглядела так, словно все вокруг было ей чуждо. И, может быть, именно поэтому мне было так тяжело смотреть на нее сейчас.

Я направился к ней. В руках я держал конверт из плотной темной бумаги, перевязанный алой лентой. Он прибыл сегодня утром с посыльным от Верховной Матери. Я знал, что в нем. Я знал, что это значит. Я держал его в руках не решаясь отдать. Я искал способ смягчить удар. Но его не было. Таких ударов не смягчают. Можно только оттянуть момент, на несколько вдохов, на несколько шагов, на несколько секунд. Но и это - лишь жалкая отсрочка.

Пока я шел к ней, мои мысли возвращались к тому, как все устроено здесь. В поместье каждое слово имело вес, каждое приглашение было приказом. Настоящая власть приходила на бумаге с печатью и красным воском. Она выражалась в праве позвать и в праве уничтожить. И сегодня этот конверт был именно таким знаком - вежливым, изящным, безупречно упакованным предупреждением.

- Госпожа, - сказал я, подходя ближе.

Она повернулась, и я увидел ее улыбку. Она была открытой, и я чувствовал, как она проникает в меня, согревая изнутри. В эту короткую секунду мне даже показалось, будто можно ничего не говорить. Будто можно просто стоять рядом, пока солнце медленно двигается по небу, пока ветер шевелит листья, пока мир сохраняет хоть видимость нормальности. Но конверт в моих руках тяжелым камнем возвращал меня к реальности.

- Миран, - произнесла она. - Что-то случилось?

Я смотрел на нее, и слова застревали в горле. Я хотел сказать ей, что все в порядке. Хотел сохранить ее улыбку хотя бы еще на миг. Но я не мог. Она должна была знать, в какой мир попала. Если бы я солгал сейчас, она заплатила бы за это позже.

- Пришло приглашение, - сказал я, протягивая ей конверт. - От Верховной Матери Силуанны.

Она взяла конверт. Алый воск хрустнул, рассыпался мелкими осколками, и я смотрел, как она разворачивает плотную бумагу, как ее глаза бегают по строкам. Я видел, как краска отливает от ее лица. Ее плечи, еще мгновение назад расслабленные, напряглись. Пальцы чуть сильнее сжали лист, словно она надеялась удержать себя от того, чтобы не отшатнуться от написанного.

- Что это? - спросила она.

- Торжественный прием в резиденции Верховной Матери, - ответил я. - Светское событие высшего света Саарита. Ваше присутствие обязательно. Отказаться - смертельное оскорбление.

Я говорил ровно, но внутри все сжималось. Каждый раз, когда приходилось объяснять такие вещи, мне казалось, будто я сам снова надеваю старый ошейник. Я помнил свой первый прием. Помнил запах благовоний, смех Госпожи, от которого хотелось вжаться в пол, чужие руки, чужие взгляды, правила, которые никто не проговаривал вслух, потому что все и так должны были знать их с рождения. Тот, кто не знал, быстро понимал.

- И что там происходит? - спросила она, и я видел, как ее пальцы сжимают бумагу.

Она пыталась держаться, и я уважал это. Но в ее лице читалась растерянность.

- Это оргия, Госпожа, - сказал я, и слова эти дались мне с трудом. - Традиционное светское событие. Госпожи собираются, чтобы обмениваться рабами, демонстрировать свое положение и укреплять связи. Вы должны будете взять с собой одного из рабов. Его будут использовать другие Госпожи. И вы будете использовать их рабов. Это не просто развлечение - это политика. Это способ показать, кто ты есть в этом мире.

Пока я говорил, я видел, как ее лицо становится все бледнее. И, несмотря на то что я знал: ей нужно услышать правду, мне хотелось остановиться. Потому что правда была мерзкой. Грязной. Но именно так и держалась их система - на унижении, которое подавалось как традиция, и на жестокости, переодетой в церемонию.

- Я не могу, - сказала она, и ее голос был тихим, почти шепотом. - Я не могу этого сделать.

Ее слова не удивили меня.

- Вы должны, - сказал я. - Если откажетесь, это будет конец. Вас понизят в статусе. Или хуже.

Она подняла на меня взгляд, и в нем было столько боли, что мне стало тяжело дышать.

- Что может быть хуже?

Я замолчал на долю секунды. Потому что в этом месте хуже всегда было где-то рядом, за тонкой дверью, за следующей подписью, за следующей ошибкой.

- Изгнание, - сказал я. - Или смерть. Система не прощает тех, кто отказывается подчиняться. Она ломает их. Или стирает. Вы не первая, кто пытался сопротивляться. И вы не будете последней.

Когда я это произнес, перед глазами на миг всплыли чужие лица - те, кого уже нет здесь, и те, чьих имен я даже не произносил вслух, чтобы не помнить слишком остро. В нашем мире память была роскошью. Сочувствие - слабостью. А надежда часто превращалась в наказание.

Она замолчала. Я видел, как она борется с собой, как она пытается найти выход, который не существует. Ее губы дрогнули, потом сжались. Взгляд уперся в письмо, будто там, между строк, должен был прятаться иной путь. Но в таких письмах никогда не было иных путей. Только одна дорога - туда, куда тебя ведут.

Я взял ее руку, чувствуя, как она дрожит в моей ладони. Ее ладонь была холодной, и это пугало сильнее любых слов. Я осторожно сжал пальцы, стараясь дать ей хотя бы немного опоры.

- Я знаю, что это тяжело, - сказал я. - Я знаю, что вы не хотите быть частью этой системы. Но вы в ней. Это не жестокость - это реальность. Я видел, как она уничтожила тех, которые были сильнее вас.

Я говорил это и чувствовал странную горечь. Потому что хотел защитить ее не только из долга. Потому что в ней было что-то, что заставляло меня помнить, что я все еще способен хотеть этого - защищать, а не только исполнять, следить, подчиняться. И именно поэтому я должен был быть осторожным. Любая слабость здесь использовалась против тебя. Даже если эта слабость была просто желанием спасти кого-то от боли.

- Я не хочу, - ее лоб прорезала морщинка.

В ее голосе слышалось не упрямство, а настоящая, почти детская беспомощность. Она не капризничала, не пыталась спорить из принципа. Она просто не могла принять то, что ей предлагали, как норму.

- Вы должны, - возразил я, кивая в сторону дома, где остались рабы. - Если вы откажетесь, они потеряют все.

Я не стал перечислять, что именно потеряют. В этом не было нужды. Она и так должна была понимать. Здесь цена отказа никогда не ограничивалась одним человеком. Система всегда брала больше. Наказание падало цепью, задевая всех, кто был рядом. И это было еще одной ее мерзкой хитростью: заставлять жертву думать не только о себе, но и о тех, кого она не имеет права подвести.

- Кого я должна взять с собой? - спросила она, и ее голос был глухим, безжизненным.

- Это должен быть тот, кто уже участвовал в таких событиях, - сказал я. - Кто знает правила. Кто сможет поддержать вас. Аэрин.

Аэрин знал, что такое быть использованным. Он знал, как выжить в этом мире, не потеряв себя. Я не стал говорить больше. Не стал объяснять, что именно он умеет делать в такие моменты, как держать лицо, как понимать полутона, как не дать чужой жестокости превратиться в личную катастрофу. Он и так все это знал. Как знал и то, что выбора у него на самом деле нет. Но, в отличие от многих других, Аэрин умел принимать неизбежность без того, чтобы растворяться в ней.

- Я сообщу ему.

Когда я оставил ее, солнце уже стояло выше, и свет стал жестче. Он заливал дорожки, крыши, стены, выхватывал из зелени белые колонны, блеск фонтанов, тени под арками. Все вокруг выглядело слишком мирным для того, что только что произошло. И от этого становилось еще тошнее. Поместье умело прятать свою жестокость под красотой. Так же, как и их традиции. Так же, как и сами Госпожи, чья вежливость могла обернуться приговором.

Я нашел Аэрина в его комнате. У него был тот вид человека, который никогда по-настоящему не отдыхает, потому что давно привык ждать удара.

- Миран, - поздоровался он. - Что-то случилось?

- Она получила приглашение, - сказал я, и я сел на койку напротив него.

В таких местах тишина редко означала покой. Чаще - напряжение, передышку перед очередным требованием, очередным приказом, очередной ролью, которую кто-то обязан сыграть. Он закрыл глаза, и я видел, как его лицо искажается. Он не показывал этого, но я знал его достаточно хорошо, чтобы видеть, как он сдерживается.

- Я знал, что это случится, - сказал он, и его голос был тихим. - Я знал, что однажды мне придется пройти через это снова. Но она нуждается во мне.

Мы были разными - я, Аэрин, Лиран. Но мы были готовы защищать ее. Любой ценой.

- Она не знает, что это такое, - сказал я. - Ты должен подготовить ее. Ты должен объяснить ей правила.

Он открыл глаза и кивнул. В его взгляде было то редкое спокойствие, которое появляется у тех, кто уже однажды прошел через темноту и знает, как вести других, не обещая им легкости.

- Хорошо, - кивнул он. - Я сделаю все, чтобы помочь ей.

И в этот момент я впервые за весь день позволил себе на миг поверить, что, возможно, мы успеем подготовить ее хоть немного к тому, что ждет впереди. Что даже в таком мире рядом окажутся те, кто готов помочь.

Глава 14

Алекс

Утро после приглашения было тяжелым. Я почти не спала. Ворочалась, смотрела в живой потолок, слушала, как пульсируют золотистые нити, и думала. Думала о том, что меня ждет. О том, что я должна буду сделать. О том, что я не хочу этого, но у меня нет выбора.

Одно из солнц, то что золотое, только начинало подниматься над горизонтом, заливая комнату бледным, еще не теплым светом. Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в окно. Сад был прекрасен. Фонтан тихо журчал, птицы пели, и ветер доносил запах цветов. Райский уголок. Тюрьма. Я смотрела на эту красоту и чувствовала, как внутри меня поднимается тоска - по дому, которого у меня больше нет, по миру, в который я не вернусь, по той жизни, которую у меня отняли. Я здесь - Госпожа в мире, где правят интриги, жестокость и бесконечные игры с чужими жизнями. Я не просила этого. Я не хотела этого. Но я была здесь.