СИрения – Пленница звездного трона

Пролог

Юлия

Город был чужой. Даже прожив в Питере все свои двадцать два года, я чувствовала его чужеродность. Я шла по мокрому асфальту, закутавшись в плащ, и мысленно перебирала обрывки сегодняшнего свидания. Умный, глазастый аспирант из Политеха к концу вечера смотрел на меня как на красивое, но странное насекомое.

- С тобой, Юль, как-то не по-нашему, — вздохнул он, расплачиваясь за кофе. — Ты вроде тут, а глазами — где-то там, у звёзд. Это немного пугает.

- Просто задумалась, — отмахнулась я, зная, что это ложь. Ложь, которую я повторяла снова и снова. Он был не первым, кто отступал, наткнувшись на мою внутреннюю чужеродность. Крепость, построенную из снов. Не романтичных грёз, а конкретных, навязчивых видений: песок, горячий под босыми ногами, исполинские силуэты пирамид…

Дома я наскоро согрелась чаем и вышла на балкон. Ночь была ясной, редкой для Петербурга. Воздух звенел от мороза. Я запрокинула голову, ища глазами знакомые созвездия. Орион, Кассиопея… И тут мой взгляд наткнулся на него. Сначала — просто яркая точка, чуть крупнее и неподвижнее других. Но затем она начала пульсировать, разрастаться. Моё сердце забилось чаще, от странного, щемящего предвкушения. Так бывает, когда сбывается что-то, о чём ты давно знал, но боялся себе признаться. Во рту пересохло, а в висках застучал тот самый, знакомый с детства звон — звон пирамид в пустыне. Это он, — пронеслось в голове. Мысль была не моя, а чужая, древняя, дремавшая где-то в глубинах сознания.

Объект плыл бесшумно. Его сияние было каким-то глубоким, бархатным. Он завис прямо над моим домом, заслонив собой пол неба. Я не могла пошевелиться, парализованная внутренним ошеломлением. Из днища корабля вырвался ослепительный столп света. Плотный, как жидкое золото. Он коснулся меня, и мир поплыл. «Нет…» — успела я прошептать.

Но было уже поздно. Ощущение падения сменилось полной невесомостью. Последнее, что я увидела, — огни родного города, уплывающие вниз, в бесконечно малую точку. И услышала в голове не голос, а шёпот, на языке, которого не знала, но поняла каждой клеткой: «Время пришло, дочь Ра».

Тьма поглотила меня.

Дорогие читатели!

Приветствую вас на странице литмоба “ Египетская сила”

https://litnet.com/shrt/_VGa

Приятного чтения!

Глава 1

Каэм-Ра

Я наблюдал за ней на мониторе биометрических показателей. Землянка. Её жизненные сигналы метались — адреналин, страх, отчаяние. Предсказуемо. Примитивная нервная система, реагирующая на непостижимое как на угрозу. Я отвёл взгляд, позволив взгляду скользнуть по очертаниям моего командного зала. Стены из полированного обсидиана, в которых, словно кровь в венах, пульсировали золотые жилы энергии, перетекали в высокий сводчатый потолок, где мерцала проекция звёздных карт — глубинных маршрутов нашей Империи, пульсаров и тёмных коридоров, известных лишь нам. Теперь они стали путеводной нитью к последнему источнику спасения.

Стены едва ощутимо вибрировали от мягкого, всепроникающего гула силового ядра, питающего «Сахем». Этот звук был моим дыханием, музыкой моего существования. Корабль был не просто машиной; он был продолжением моей воли, высеченным из ядра древнего астероида, насыщенного разумными кристаллами, и оживлённым биотехнологиями, до которых её цивилизации расти ещё тысячелетиями. Капилляры силовых линий сходились к моему трону-креслу, отзываясь на малейшее нейроимпульсное желание. «Сахем» был последним великим творением угасающей расы. И теперь он нёс нас к спасению, купленному ценою свободы другого существа.

Миссия. Слово отдавалось горьким, металлическим привкусом на языке, словно я разжевал крошечный кусочек той самой звезды, что дарила нам жизнь, но теперь выжигала изнутри. Отчаянный рывок за спасительной соломинкой. Мой народ, потомки тех, кто диктовал законы звёздам, строил мегалиты на молодых планетах и сеял семена жизни в безжизненном космосе, вырождался. Не от войны, не от катастрофы. От изящного, неумолимого проклятия собственного совершенства. Женские линии угасали одна за другой, оставляя после себя стерильное великолепие дворцов, наполненных бездетным смехом, и лабораторий, где мы пытались обмануть собственную биологию. Мы, правители, Стражи Кольца, стали хранителями гибнущего музея под куполом искусственной атмосферы. И эта девушка… эта Юлия… была последним клочком надежды, найденным в результате векового, тотального сканирования Галактики. Её геном содержал рецессивный маркер, чистый, первозданный, не тронутый нашими многовековыми попытками исправить собственную ошибку. Ошибку селекции, начатую ещё на берегах Нила, когда мы, возомнив себя творцами, решили отточить собственную природу, отсечь «лишнее», и в итоге отсекли саму возможность продолжения. Мы играли в богов, не думая о цене, и теперь расплачивались молчанием колыбелей.

Для меня она не была женщиной. Она была сосудом. Инструментом. Живым артефактом, драгоценнее любой реликвии, который нужно было доставить, сохранить в идеальной целостности и использовать для регенерации кода. Её страх, её протесты — всё это было помехами в сигнале её ДНК, которые предстояло неумолимо подавить. Я видел на мониторе, как она бьётся в клетке-каюте, спроектированной как комфортабельные покои, но всё же остающейся клеткой, и чувствовал лишь холодное раздражение, смешанное с усталостью. Неужели она не понимала величия предназначения? Её жалкая земная жизнь, полная дождей, несовершенных отношений и тленного искусства, в обмен на спасение целой цивилизации, на продолжение линии, уходящей в глубь веков дальше, чем её планета существует как геологическое тело? Это был акт милосердия по отношению к её биологической сущности, которая наконец-то обретёт истинное применение.

Бесшумная панель в стене, замаскированная под поток золотых жил, отъехала, впуская Сехем-Анха. Мой брат. Его лицо, всегда более мягкое, чем моё, с менее жёстким изломом бровей и большей теплотой в глазах цвета тёмного янтаря, сейчас было омрачено грызущей тревогой, что преследовала его с момента, когда мы активировали протокол похищения.

— Она пришла в сознание, — доложил он, подходя к центральному голографическому столу. Его голос был тише обычного. Над столом плавала трёхмерная проекция девушки, её анатомическая схема, подсвеченная синим, с очагами активности — мозг, сердце. Сердцебиение отображалось частой, неровной алой пульсацией, как трепет пойманной птицы.

— Я знаю, — произнес я, даже не глядя на проекцию. — Уровень стресса зашкаливает. Недопустимо. Нужно будет ввести снотворное перед первым осмотром. Нельзя рисковать целостностью тканей.

— Каэм… — Сехем-Анх сделал паузу, опустив взгляд на свои руки, выбирая слова. Это его вечная, утомительная привычка, которая всегда меня раздражала. Прямота была добродетелью воина и правителя, а не роскошью для философа. — Может быть, стоит пойти другим путём? Не сразу. Дать ей время. Объяснить … показать звёздные карты, историю. Какая честь, какая судьба ей выпала?

Я резко повернулся к нему, и энергетические линии на полу под моими сапогами вспыхнули чуть ярче. Он невольно отступил на шаг, почувствовав волну исходящего от меня давления.

— Честь? — моё слово прозвучало как щелчок бича. — Ты говоришь о чести и судьбе с испуганным зверьком, попавшим в капкан? Она не поймёт. Её мир ограничен бетонными коробками, примитивными социальными связями и химическими всплесками, которые она называет любовью. Ей нужно не объяснение, а приказ. Порядок. Жёсткость. Я сделаю её покорной, брат. Это мой метод. Он эффективен.

— Но пророчество… — начал Сехем-Анх.

— Пророчество! — я с силой ударил кулаком по подлокотнику, и удар отдался низким гулом по всему залу. — «Лишь земная, рождённая под чужим солнцем, принесёт равновесие крови и духа. Но силой не склонишь её сердце, и огонь принуждения обратится пеплом в устах того, кто сеет страх». Я помню каждое слово, каждую черту, выжженную в скрижалях. Я изучал их, когда ты ещё играл со световыми мечами в садах Аменти. Но что есть «равновесие», если не выживание нашего вида? Что есть «дух», если нет тела, чтобы его вместить? Я не собираюсь ломать её сердце. Мне нужно её тело. Его генетический материал. Его биологическое послушание. Сердце… сердце можно успокоить, обмануть, перепрограммировать. Или просто игнорировать.

Мы стояли друг напротив друга, и между нами висело молчание, как межзвёздная среда, полная старых, неизжитых разногласий. Он, младший, видел в ней личность, душу, уникальное сознание. Я, видевший, как гаснут глаза последних детей, — только функцию, ключ к замку. Он верил в тонкость, в убеждение, в магию древних слов. Я — в силу, в точный расчёт, в неотвратимость логики выживания.

— Она не ресурс, Каэм-Ра. Она — женщина, — проговорил он.

— Она — единственный шанс, — холодно, отчеканивая каждый слог, парировал я. — И я не позволю твоей сентиментальности, твоим детским иллюзиям о «священной связи» этот шанс уничтожить. Твоя задача — обеспечить её физическую стабильность, а не размышлять о метафизике. Готовь её к ритуалу Проверки Крови. Полный спектр, с активацией архаичных цепочек. Пора подтвердить чистоту генома, увидеть маркер своими глазами. Всё остальное — эмоции, страх, сопротивление — несущественно. Это пыль на скафандре. Её стряхнут.

Я отключил экран.

- Подготовьте её к лингвистической имплантации, — мысленно отдал я приказ кораблю. — Стандартный протокол. Я хочу, чтобы она понимала нас с первого контакта. Её страх от непонимания — бесполезный шум, мешающий работе.

Сехем-Анх молча кивнул, его взгляд снова, против моей воли, скользнул к мерцающему изображению Юлии, где алая точка сердца продолжала свой лихорадочный танец. В его глазах, в складке у рта, читалось не просто сомнение или жалость. Читалось глубинное, фундаментальное неповиновение той догме, на которой я строил наше спасение. Я это видел. Я это считывал, как прибор считывает колебания магнитного поля. И запоминал. Судьба целого народа, миллиарды жизней, которые уже никогда не родятся, вся тяжесть истории, давящая на мои плечи, — всё это не могло быть поставлено на карту из-за мягкосердия и философских терзаний моего брата. Инструмент должен быть использован. Такова неизбежная, железная цена нашего будущего. И я готов был заплатить её сполна, даже если эта цена включала в себя слом воли этого земного создания и, возможно, последние остатки симпатии того, кто был мне когда-то не только братом, но и соратником. В холодной математике спасения не было места для переменных чувств.

Глава 2

Юлия

Сознание возвращалось ко мне медленно, будто я всплывала со дна тёмного океана, где время теряет смысл. Сначала — чисто физическое ощущение: я лежала на чём-то невероятно мягком и прохладном. Шёлк. Настоящий шёлк скользил под моими непослушными пальцами. Я боялась открывать глаза, всем телом ожидая боли, жгучего удара по нервам или того самого ослепительного, растворяющего луча. Мои веки казались свинцовыми. Но когда я, преодолевая внутренний страх, всё же разлепила их, то увидела только золото.

Я была в круглой комнате без окон, без видимых дверей, без углов. Всё — стены, плавно, без единого шва переходящие в невысокий купол, даже по сиял внутренним светом, будто был вылит из цельного куска золота или вырезано из янтаря. Свет исходил от самих стен, из их толщи, где мерцали и пульсировали тонкие, как паутина, серебряные прожилки. Они тянулись, разветвлялись, сходились в узлы, как схемы на микропроцессоре. Я застонала, прижав ладони к голове. Сквозь боль я почувствовала странное ощущение — будто миллионы невидимых червей шевелятся в моём сознании, выстраиваясь в новые узоры. Это длилось недолго, но было невыносимо.

Когда боль отступила, я обнаружила, что могу понять надписи на стенах. Сложные иероглифы теперь складывались в слова: «Жизнь», «Сила», «Вечность». Я понимала их не как перевод, а как непосредственное знание. Это было так же естественно, как дышать.

Я попыталась сесть, и тело отозвалось глухой, разлитой по всем мышцам болью, как после долгого падения или сильнейшего удара. Каждая клеточка ныла. Оглядев себя, я обнаружила, что на мне не моя одежда. На мне было какое-то странное платье из белого тонкого льна — прямое, бесформенное, с широкими лямками, перекрещенными на груди. На ногах — мягкие, невероятно удобные сандалии из золотистой, тончайшей кожи. Выглядело это всё… как костюм из дорогого исторического фильма про Древний Египет. Меня переодели. Пока я была без сознания.

— Где я? — прошептала я, и мой собственный голос, прозвучал чудовищно громко.

Паника, до этого сдерживаемая шоком и неверием, подкатила к горлу комом. Я встала, пошатываясь, едва удерживая равновесие на непривычно мягком полу, и почти побежала к стене. Она была идеально гладкой и на ощупь — чуть тёплой. Я начала бить по ней ладонями, сначала слабо, потом всё отчаяннее, искать хоть какую-то щель, углубление, кнопку, малейшую неровность! Мои удары были беззвучными, стены поглощали всю звуковую энергию.

— Откройте! Выпустите меня! — закричала я, уже не стесняясь, и мой голос, отражённый идеально круглыми стенами, вернулся ко мне искажённым, полным дикого отчаяния. — Я хочу домой!

И в этот момент часть стены прямо передо мной — бесшумно растворилась, исчезла, превратившись в золотистый туман и открыв проём. В нём, озарённые мягким светом из коридора стояли двое мужчин. Тот, что был ближе и казался выше из-за осанки, был мощного телосложения, одетый в облегающий тёмно-серый комбинезон без единой молнии или кармана, лишь с тонкими зигзагообразными серебряными линиями, сходившимися на груди. Его лицо с резкими, словно высеченными из гранита чертами, было непроницаемо. Но больше всего меня поразили глаза: они были слишком большими, темными, миндалевидными, и в них светились вертикальные зрачки, как у кошки, отражающие тот самый золотистый свет. В них не было ничего человеческого — ни любопытства, ни злобы, только холодная ясность. Рядом с ним стоял другой — пониже, стройнее, в таком же комбинезоне, но синего оттенка. Его лицо, хотя и столь правильное, казалось более человечным: в уголках губ залегла тень усталости или печали, а в тёмных, без кошачьего блеска, глазах читалась сложная, напряжённая мысль.

Я отпрянула назад, наткнувшись на край того самого шёлкового ложа. Они вошли, и стена за их спинами мгновенно сомкнулась, восстановив свою идеальную гладь. Комната, и без того небольшая, сразу стала казаться тесной клеткой, наполненной их нездешним, давящим присутствием.

— Верните меня домой! — выпалила я первое, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Пусть они не видят, как у меня трясутся колени. — Сию же минуту! Это похищение!

Мужчина с кошачьими глазами осмотрел меня с ног до головы. Его взгляд был тяжёлым, физически ощутимым, оценивающим. Бесстрастным.

— Ты находишься на корабле «Сахем», — произнёс он. Голос был низким, бархатистым, он вибрировал на какой-то странной, непривычной для уха частоте, отчего звучал прямо у меня в ушах, почти внутри черепа. — Я — Каэм-Ра. Это мой брат, Сехем-Анх.

Каэм-Ра. Сехем-Анх. Имена звучали странно, певуче, по-древнеегипетски, отсылая к тому самому песку и пирамидам из моих снов, и от этого ассоциативного ужаса не становилось менее страшно. Это была какая-то извращённая, кошмарная реализация тех самых видений.

— Мне всё равно, как вас зовут! — крикнула я, чувствуя, как горячие, предательские слёзы подступают к глазам, сдавливая горло. Голос срывался на визг. — Я требую вернуть меня обратно! На Землю! Вы не имеете права!

— Требовать? — Каэм-Ра слегка склонил голову, и уголок его рта дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку, но лишённой всякой теплоты. — Ты ничего не можешь требовать, землянка. Ты здесь, потому что мы этого хотели. Потому что это необходимо. Твоя прежняя жизнь, со всеми её мелкими заботами и иллюзиями, закончилась в момент, когда наш луч коснулся тебя.

От этих слов, произнесённых с леденящей интонацией, меня бросило в жар, а потом резко пронзило холодом. «Закончилась». Так вот просто. Как перечёркнутая строчка. Несмотря на страх, в груди вспыхнула бессильная ярость.

— Вы не имеете права! — повторила я, мои ноги подкосились, и я почти упала на шёлковое ложе.

— Право? — вступил в разговор тот, что назвался Сехем-Анхом. Его голос был тише, мягче, в нём не было той резонирующей вибрации. Он звучал почти по-человечески. — Речь идёт не о праве, основанном на законах твоего мира. Речь идёт о необходимости более высокого порядка. Ты необходима для выживания нашего народа.

Я смотрела на них, переводя взгляд с одного на другого, не в силах найти слов. Мозг отказывался складывать эту картинку в целое. Космический корабль. Золотые комнаты без дверей. Люди с кошачьими глазами. Разговоры о выживании целого народа, в котором я, Юля из Петербурга, вдруг стала ключевым элементом. Это было похоже на самый ужасный, затянувшийся бред, на психоз, от которого я вот-вот очнусь в палате.

— Я… я обычный человек, — прошептала я, и это прозвучало как последнее заклинание против этой безумной реальности. — Вы ошиблись. Допустили ошибку. Отвезите меня обратно, и я… я ничего не расскажу. Забуду.

— Ошибки здесь нет, — холодно, не оставляя никакой лазейки для надежды, парировал Каэм-Ра. Он не повышал голос, но каждое его слово било с железной убеждённостью. — Мы потратили на поиски столетия. В твоей крови, в самой глубине твоего генома, есть то, что мы давно, по собственной глупости, потеряли. Ты — не ошибка, ты — найденная реликвия. Наш последний шанс. И ты будешь делать то, что мы скажем. В твоих интересах — понять это быстро.

Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию, и я невольно, рефлекторно отпрянула к стене, как животное, забившееся в угол. Его кошачьи зрачки сузились в тонкие вертикальные чёрточки, уловив мой страх, проанализировав его.

— Привыкай. Сопротивление — пустая трата энергии. Твоей и нашей.

С этими словами он развернулся и вышел. Стена снова растворилась и сомкнулась за ним, не оставив и намёка на проход. Сехем-Анх остался. Он не приближался, стоя посреди комнаты, и смотрел на меня не так, как его брат. В его тёмных, человеческих глазах читалось что-то сложное и мучительное — не то жалость, не то сожаление, не то внутренний конфликт, который он не решался высказать.

— Отдохни, — тихо сказал он после паузы. Его слова прозвучали как попытка утешения. — Тебе потребуются силы. Позже… мы попытаемся всё объяснить. Насколько это будет возможно.

И, бросив на меня ещё один долгий, нечитаемый взгляд, он тоже повернулся и исчез за мгновенно материализовавшейся и вновь ставшей монолитной стеной.

Я осталась одна. Теперь я знала их имена. Каэм-Ра, Сехем-Анх. Знание не принесло понимания. Оно только дало форму моему страху, назвало его. От этого не стало легче. Стало только страшнее, потому что абстрактные «похитители» превратились в конкретных существ с волей, технологиями и своей неумолимой логикой. Я была их пленницей. И что бы ни значили эти высокопарные слова о «шансе», «необходимости» и «выживании народа», я понимала одно: для них, и особенно для того, Каэма-Ра с глазами хищника, я была всего лишь вещью. Биологическим артефактом. Сейчас — ценной, возможно, уникальной вещью. Но вещью. А вещи не спрашивают, куда их хотят переместить, и не спорят о своём предназначении. Меня охватило полное, всепоглощающее одиночество.

Глава 3

Сехем-Анх

Я наблюдал за её жизненными показателями на голографическом экране в своих покоях. Изображение было трёхмерным, полупрозрачным, висящим в центре комнаты подобно призраку. Ритм сердца Юлии постепенно выравнивался, замедлялся, подчиняясь биологическим часам, требовавшим отдыха. Но волны стресса, отображаемые бирюзовыми линиями нейронной активности и алыми всплесками кортизола, ещё прокатывались по графику, выгибаясь острыми, безжалостными пиками. Каждый такой пик был немым криком. Теперь все линии пошли на спад, сливаясь в ровную, усталую пульсацию. Она заснула. Физическое и психическое истощение взяло верх над страхом. Бегство в сон — единственное, что оставалось её измученному, захлёбывающемуся от перегрузок сознанию. Это было примитивно, по земному, и от того вызывало во мне жалость.

Каэм-Ра, наблюдай он сейчас этот же экран, видел бы в этих кривых лишь биологические данные. Показатели жизнеспособности образца, стабильности его системы, готовности к дальнейшим процедурам. Цифры, проценты, прогнозы. Для меня же это была мука, переведённая на язык диаграмм. Музыка души, попавшей в стальную ловушку. Музыка боли, страха и полнейшей потери ориентации. Я слышал её сквозь безмолвие данных.

Мой брат… Он всегда, с самых детских игр в Световых Лабиринтах дворца, мыслил категориями силы, эффективности и неумолимого долга. Империя, народ, выживание вида, священная миссия Стража. Высшие цели, которые, подобно гигантским звёздным прессам, оправдывали и сплющивали любые «мелкие» средства: жизни, свободы, чужую волю. Я же, будучи младшим, рос в его тени и потому, возможно, имел роскошь видеть не только лицевую, парадную сторону этой мощи, но и её изнанку — трещины, смазанные ритуальным маслом, боль, заглушённую гимнами. Я помнил, помнил слишком хорошо, лица тех, кто был до неё. Принцесс из соседних систем Сириуса и Плеяд, могущественных жриц с Арктура, воительниц с алмазными имплантами. Их привозили с почестями или завоёвывали как трофеи. Всех их, таких разных, сияющих и гордых, свела в преждевременные мраморные гробницы одна и та же навязчивая идея — возродить угасающий род Арат. Они были для Каэма не сосудом, не личностями, а… удобрением. Особым, драгоценным биологическим субстратом, который, увы, не взошёл на нашей истощённой почве. И Каэм-Ра смотрел на их угасание, на потухание света в некогда ярких глазах, с тем же холодным, отстранённым сожалением, с каким главный инженер смотрит на вышедший из строя, хорошо собранный, но неудачно спроектированный механизм. «Жаль. Ресурсы потрачены. Ищем следующую переменную».

Но эта… землянка. В её глазах, полных слёз и жгучей ярости, когда она кричала на нас, не было ни капли той покорности, того принятия «высшего долга», которым были напичканы знатные невесты. Не было и тени расчётливого интереса или честолюбия. Только чистый ужас перед непостижимым. И огонь. Дикий, первозданный огонь сопротивления, который вспыхивал даже сквозь этот ужас. Тот самый огонь воли к жизни, который мы, Вознесённые, возможно, растеряли за тысячелетия своего отлаженного, безопасного, предопределённого с рождения «величия». Мы забыли, что такое биться в абсолютно безнадёжной клетке. Каэм-Ра считал, что этот огонь — помеха, слабость, которую нужно погасить, сломав волю. Приручить силой и неотвратимостью происходящего. Я же чувствовал — силой, давлением, страхом мы сломаем последнее, что может нас, в конечном счёте, спасти. Не просто геном. А то, что делает этот геном живым, активным, возможным. Её дух. Её непокорную, хрупкую и такую сильную человеческую сущность.

Пророчество, выгравированное на Скрижалях, гласило: «Лишь земная, рождённая под жёлтым солнцем в забытом саду, принесёт равновесие крови и духа. Но силой не склонишь её сердце, и огонь принуждения обратится пеплом в устах того, кто сеет страх». Каэм-Ра, прагматик до мозга костей, игнорировал вторую часть, считая её поэтической метафорой, мистическим сором, который древние жрецы добавили для веса. «Сердце склоняется необходимостью выживания, брат. А необходимость — это и есть сила». Я же читал и перечитывал эти строки и видел в них не метафору, а прямое, технологичное указание, возможно, основанное на знании психобиологии. Её сердце, её доверие — критический компонент успеха. Их нельзя захватить, как корабль. Их нужно завоевать, как союзника на сложнейших переговорах. Мой долг, согласно древнему Кодексу, предписывал делить её с братом. Этот закон — пережиток тех тёмных времён, когда два наследника престола должны были делить всё: власть, ресурсы, жён — чтобы избежать братоубийственной распри и сохранить единство крови. Смешно и чудовищно в нашу эпоху, но Каэм настаивал на его соблюдении. «Традиция — каркас в шторм, Сехем-Анх. Не ломай его». Но глядя на её стройную, сжавшуюся фигурку на мониторе, я чувствовал не долг, не холодное принятие необходимости. Я чувствовал… пробуждение. Влечение. Не просто физическое, хотя её земная красота, дикая, неотёсанная, лишённая генетических корректировок, будоражила кровь чем-то запретно-первозданным. Меня притягивала, как магнит, её стойкость. Её ярость, такая живая по сравнению с нашей утончённой меланхолией. Она была личностью. Существом с внутренним миром, который кричал, даже когда она молчала. А Каэм-Ра видел в ней функцию, биологическую функцию с приложенным набором неудобных психологических помех. И этот фундаментальный конфликт в восприятии висел между нами в командном зале не просто тяжёлой завесой непонимания — он висел холодной, острой гранью будущего раскола.