СИрения – Пленница звездного трона

Глава 4

Юлия

На следующий раз меня разбудило мягкое, постепенное усиление сияния золотых стен. Оно не было похоже на восход солнца — не было направления, теней, просто вся комната плавно набирала яркость, переходила из состояния глубокого ночного золота в состояние дневного, всё ещё искусственного свечения. Я лежала неподвижно, глядя в идеально ровный купол потолка, где серебряные прожилки теперь пульсировали чуть быстрее, и пыталась снова и снова убедить себя, что всё это — страшный, затянувшийся, невероятно детальный сон на нервной почве. Сейчас я проснусь в своей узкой, но такой родной кровати под противную трель будильника, и пойду на пары по культурологии, где буду думать о вечном и зевать. Но прохлада настоящего шёлка, скользящего под моими неподвижными пальцами, и та самая абсолютная, звенящая тишина, что давила на барабанные перепонки и создавала ощущение вакуума, были ужасающе, неопровержимо реальны.

Внезапно, без всякого звука, часть стены прямо напротив ложа растворилась, превратившись в золотистую дымку. На пороге стоял Сехем-Анх. Он был один. На нём был всё тот же комбинезон, но на груди висело серебряное ожерелье с тёмным, мерцающим камнем. Взгляд его был, как и вчера, спокоен, внимателен и отмечен лёгкой, привычной усталостью в уголках глаз. Он не выглядел враждебно, но и дружелюбия в нём не было — лишь нейтральная, изучающая собранность.

— Тебе нужно осмотреться, — сказал он без предисловий и без вчерашних намёков на жалость. — Сидеть в четырёх стенах — путь к безумию для разума твоего типа. Ты должна увидеть, понять масштаб и контекст того, где ты оказалась. Это не поможет смириться, но поможет… сориентироваться.

Я просто молча кивнула, оттолкнувшись руками от ложа и вставая. Что ещё, в самом деле, оставалось делать? Сидеть в этой роскошной золотой клетке, биться головой о стены и медленно, но верно сходить с ума от беспомощности и неведения? Любопытство, пусть и продиктованное инстинктом осмотреться на новой территории, где тебе угрожает опасность, было сильнее страха. Ненамного, но сильнее.

Выйдя в коридор, я невольно ахнула. Если моя комната была роскошной, но аскетичной тюрьмой, то, что я увидела, превосходило любые, даже самые смелые представления, почерпнутые из фантастических фильмов и книг. Коридор был не просто проходом — он был грандиозной галереей, уходящей в обе стороны на неопределённое расстояние, таким высоким, что голова слегка закружилась. И стены его… они не были просто золотыми. Они были покрыты барельефами невероятной сложности. Бесконечные ряды иероглифов, которые были похожи на земные египетские — но более геометричными, угловатыми, казалось, что эти знаки не просто несут смысл, но и являются частью какой-то схемы. Между надписями разворачивались сцены охоты на невиданных зверей, похожих на саблезубых львов, но с перепончатыми крыльями и гребнями вдоль хребта, битвы с сияющими воинами в доспехах, звёздные карты с соединёнными линиями, образующими трёхмерные созвездия… Всё это не было статичным. Свет исходил изнутри самих изображений, переливаясь разными оттенками — от медового золота до холодного серебра и глубокого лазурита, и казалось, что сцены слегка движутся, живут своей тихой, замедленной жизнью. Это была летопись, высеченная в самом материале корабля или дворца.

Но самое жуткое началось, когда я обратила внимание на ниши, расположенные через равные промежутки вдоль стен. В них стояли неподвижные, величественные фигуры воинов в доспехах, с шлемами, закрывающими лица в виде голов соколов или шакалов. Сначала я, поражённая общим величием, приняла их за изделия из металла или тёмного камня, произведения искусства. Пока мы не поравнялись с одной из них. И тогда статуя… плавно, без скрипа, повернула голову. Совершенно механическим движением. Его глаза, сделанные, как мне показалось, из кусков зелёного, светящегося изнутри камня, проводили меня долгим, безэмоциональным, сканирующим взглядом, прежде чем голова так же плавно вернулась в исходное положение. У меня похолодело внутри. Это были не статуи. Это были живые люди или… существа, замершие в неподвижности с такой нечеловеческой, абсолютной выдержкой, что их действительно можно было принять за камень. Стражники. И их здесь были десятки.

Сехем-Анх, заметив мой испуг, лишь слегка кивнул, как бы подтверждая догадку, и повёл меня дальше, вглубь этой сверкающей, безмолвной галереи. Мы миновали несколько ответвлений, таких же роскошных и безлюдных, и наконец вышли на просторную, круглую галерею.

Вместо окон здесь были огромные, от самого пола до потолка, арки. И за ними открывался вид… на другой мир. Не на космос, не на звёзды, а на инопланетный пейзаж невероятной, подавляющей красоты. Багровое, густое небо, больше похожее на вечные сумерки, чем на день или ночь. И на этом небе висели, застилая его собой, две огромные луны. Одна — цвета расплавленной, раскалённой меди, испещрённая тёмными пятнами морей и яркими огненными трещинами, будто её ядро светилось сквозь тонкую кору. Другая — сизая, мёртвая, вся в шрамах ударных кратеров и глубоких трещин, холодная и отчуждённая. Они висели так близко, что казалось, их можно потрогать рукой, и их свет, медно-красный и пепельно-серый, смешивался в призрачное, зловещее сияние. А под этим небом простиралась пустыня. Бескрайнее, холмистое море красного песка, на котором, как доисторические корабли или спящие чудовища, стояли строения. Это были гигантские, поражающие воображение пирамиды, зиккураты, остроконечные обелиски, колоссальные сфинксы с нечеловеческими лицами. Они были сделаны из материалов, сверкающих даже в этом тусклом свете: золота, серебра, чёрного обсидиана, тёмно-синего лазурита. Они соединялись между собой ажурными, невесомыми мостами, висящими в воздухе без видимой опоры, и по этим мостам, как кровяные тельца по капиллярам, двигались крошечные, сверкающие точки — транспорт или живые существа. Города-оазисы в море мёртвого песка. Это было одновременно потрясающе красиво, величественно, как самые смелые фантазии художника, и чудовищно, невыразимо чуждо. Ни зелени, ни воды, ни намёка на жизнь вне этих искусственных, геометрических конструкций. Мир металла, камня и песка.

— Это наш дом, — тихо сказал Сехем-Анх, остановившись рядом со мной и тоже глядя в арку. Его голос прозвучал приглушённо, с оттенком горькой гордости и тоски. — Планета Хор-Дешет. На древнем наречии — «Земля Богов», «Священная Земля». Так называли её наши предки, когда ступили на этот песок и решили построить здесь вечную твердыню.

Я не могла оторвать глаз. Каждая деталь, каждый блеск на далёкой пирамиде, каждый изгиб моста подтверждал кошмарную реальность. Я находилась не просто на корабле. Я была на другой планете. В другой звёздной системе. Пропасть между мной и моим старым миром стала астрономической. Тоска по дому сжала горло острой, физической болью.

Мы шли дальше, покидая галерею и углубляясь в бесконечные лабиринты дворца, который, как я теперь понимала, был частью одного из этих гигантских сооружений. Встречные… люди?.. существа?.. расступались перед Сехем-Анхом, и низко, почтительно склоняли головы. Но их взгляды, брошенные на меня, были острыми, колючими, как иглы дикобраза. Мужчины в струящихся, богато расшитых золотыми нитями одеждах, с бледными, измождёнными лицами и слишком большими глазами, смотрели с холодным, аналитическим любопытством, как на редкий, возможно опасный экспонат. Женщины — их было меньше — в драгоценных, прозрачных тканях, облегающих стройные тела, с сложными головными уборами в виде стилизованных птиц или звёзд, смотрели иначе. Их взгляды, полные незамутнённой ненависти, презрения и… страха, прожигали меня насквозь. Они что-то шептали друг другу на своём гортанном, певучем языке, полным щелкающих и шипящих звуков, и по их ядовитым, кривым улыбкам, по быстрым, оценивающим жестам, я понимала, что говорят они обо мне. И ничего хорошего. Я была для них чумой, грозящей их устоявшемуся миру, или конкурентом за внимание правителей. Возможно, и тем, и другим.

Потом, в одном из менее роскошных коридоров, я увидела девушку. Она резко отличалась от всех встреченных ранее. Её одежда была простой, из грубоватой ткани песочного цвета, похожей на лён, волосы стянуты в простой узел, на ногах — сандалии, подобные моим, но более потёртые. Она несла большой, глиняный кувшин, и её глаза, опущенные в пол, были полны такой выученной покорности, что стало ясно — рабыня. Когда мы поравнялись с ней, она, заметив Сехем-Анха, буквально вжалась в стену, застыв, словно та самая статуя-стражник, и затаив дыхание. Сехем-Анх, не удостоив её взгляда, прошёл вперёд. Я же, движимая внезапным порывом, замедлила шаг. В этом существе, лишённом всякого лоска и величия, я увидела кого-то… ближе к себе. Кто тоже боялся.

— Эй, — тихо сказала я ей по-русски, прекрасно понимая всю бессмысленность этого жеста, но отчаянно нуждаясь увидеть в её глазах хоть искру простого человеческого отклика, а не ненависти или холодного расчёта. — Эй, — повторила я, но уже на их языке. Слова выходили неуверенно, но это был тот же гортанный язык, на котором говорили братья. Лингвистический имплант, вживлённый в меня, работал, выуживая из памяти нужные звуки. — Ты меня понимаешь?

Девушка вздрогнула и подняла на меня глаза. В них был не просто ужас, а шок от того, что «богиня» заговорила с ней на её языке. Она что-то прошептала, и я наконец-то поняла: «Нут-тер... Прости, великая Нут-тер, не гневайся!»

Девушка вздрогнула так, как будто её ударили током. Она медленно подняла на меня глаза. Они были тёмными, большими, и в них был не просто ужас перед вышестоящим существом. Был животный, панический страх, смешанный с каким-то суеверным трепетом. От этого взгляда мне стало не по себе, холодок пробежал по коже. Она быстро, почти не разжимая губ, что-то прошептала на своём языке. Я не поняла ни слова, но уловила одно и то же звукосочетание, повторённое несколько раз нараспев, как молитву или заклинание: «Нут-тер… Нут-тер…» Потом, не дожидаясь больше ничего, она бросилась прочь, семеня ногами, чуть не уронив свой тяжёлый кувшин, и скрылась в боковом проходе. Я стояла, оглушённая этим коротким контактом, ощущая на себе её отчаянный страх, как физическое прикосновение. Сехем-Анх, услышав шорох её бегства, обернулся, его брови слегка приподнялись в вопросе.

— Что случилось?

Я обернулась к нему, всё ещё не в силах совладать с лёгкой дрожью.

— Кто… кто такая «Нут-тер»? — спросила я, выговаривая это странное сочетание звуков.

Он на мгновение задумался, его взгляд стал отстранённым, будто он искал точный перевод в памяти.

— «Нут», — начал он медленно, — это наше древнее слово для обозначения небесного свода, космоса, того, что над головой. «Тер» — это суффикс, обозначающий существо женского рода, происходящее от… или связанное с чем-то. Буквально… «Та, что с неба» или «Небесная». В более архаичном, сакральном смысле — богиня, спустившаяся со звёзд. Так теперь, — он сделал небольшую паузу, глядя на меня, — будут называть тебя. Слухи распространяются быстро.

От этих слов, сказанных спокойным тоном, по моей спине прокатилась ледяная волна. Я посмотрела в сторону, куда сбежала перепуганная рабыня, потом на далёкие, сверкающие в багровых сумерках пирамиды за аркой, на высокомерные, ненавидящие лица знатных обитателей дворца, мелькавшие в конце коридора. Я была здесь не просто пленницей, не просто «сосудом». Я была символом. Иконой. Мифом, воплотившимся в плоти, которую одни будут боготворить из страха, а другие — ненавидеть из зависти, страха или презрения к её земному происхождению. И, судя по яду в глазах женщин и холодной настороженности мужчин, символом очень и очень нежеланным, угрожающим балансу их вымирающего общества. Мне стало страшно по-новому, глубоко и осознанно. Теперь я понимала, что реальная, физическая опасность грозила мне не только со стороны братьев с их миссией. Она была повсюду. В каждом взгляде, в каждом шепотке за спиной, в самом воздухе этого чужого, прекрасного и безжалостного мира. Я была иконой, а иконы либо обожествляют, либо разбивают вдребезги.

Глава 5

Каэм-Ра

Тронный зал «Сахема» был полон, но его наполняла не просто толпа — его наполняла сама суть нашей угасающей власти. Золотые жилы, вмурованные в стены из чёрного, отполированного до зеркального блеска обсидиана, пульсировали в такт низкому гулу силового ядра, но и в такт моему собственному, нарастающему раздражению. Свет от них отбрасывал на лица придворных движущиеся, зыбкие тени, делая их похожими на беспокойных духов из древних легенд. Передо мной, выстроившись в безупречный, полукруглый строй, стояли высшие сановники империи, те, кто осмеливался сомневаться. Военачальники в парадных, отлитых из серебристого металла кирасах, украшенных светящимися символами их кланов — Сокола, Змея, Шакала, Скорпиона. Жрецы в белоснежных, ниспадающих складками одеяниях, с посохами увенчанными кристаллами, в которых искрилась магия древней науки. Их лица, обрамлённые ритуальными накладными бородами, были бесстрастны, но я чувствовал их коллективную, осуждающую мысль. Вельможи, облачённые в ткани, сотканные из света и металлических нитей, с лицами, застывшими в масках почтительности, за которой, как под тонким льдом, булькало сомнение, страх перед переменами и, что самое опасное, скрытое неповиновение.

— Довольно этих витиеватых намёков, Имхотеп! — мой голос, усиленный скрытой акустикой зала, заставил вибрировать даже воздух, грохнув, как удар грома в подземной пещере.

Верховный жрец, старый и хитрый, как пустынная лисица, вздрогнул, но не опустил своих проницательных золотистых глаз, в которых мерцал холодный свет тысячелетних знаний.

— Говори прямо, как подобает воину, а не гадателю на внутренностях. Ты и те, кто стоит за твоей спиной, — недовольны моим решением? Вы считаете, что я, Каэм-Ра, Страж Кольца, ошибаюсь?

— Повелитель, свет очей наших… — Имхотеп склонил голову в почтительном, но не покорном жесте, и его голос, несмотря на возраст, не дрогнул, звучал чётко и ядовито. — Мы все, твои верные слуги, понимаем гнетущую необходимость, что довлеет над нашим народом. Каждая пустая колыбель — это рана на теле империи. Но позволь усомниться в выбранном… материале. Землянка? Примитивное, едва вышедшее из пещер существо с заброшенной, пыльной планеты третьего круга? Её геном может быть нестабилен, непредсказуем, он не проходил вековой очистки и усиления. Риски… риски слишком велики. Одно дело — влить свежую кровь знатного рода, другое — черпать её из грязной лужи. Лучше уж продолжить попытки с дочерьми дома Нехбет или возобновить переговоры с Лирой…

— Дочери проклятого дома Нехбет рожают либо мёртвых ящеров, чьи тела не могут удержать душу, либо уродов, чей разум гаснет к первому году! — я встал с трона, высеченного из цельного куска тёмного лазурита, и моё движение было резким, наполненным яростью. Сановники, как один организм, невольно отпрянули на полшага, ряды их дрогнули. — Их кровь, их плоть отравлены той же самой генетической ошибкой, той же слепотой, что и наша! Ошибкой, которую совершили наши великие и глупые предки, игравшие в богов на берегах того нильского ила тысячелетия назад! Мы искали спасение среди блистающих звёзд, среди рас, что считали себя нашими наследниками, а оно, спасение, всё это время прозябало в грязи, страхе и примитивной биологии того самого мира, с которого мы начали свой путь! Мы искали жемчуг в других морях, а наш единственный жемчуг всё это время валялся в пыли у наших ног!

Я сошёл с возвышения и прошёлся перед ними, чувствуя, как их страх — острый, липкий, почти осязаемый — окутывает меня, как плащ из тяжёлого шёлка. Это была не просто реакция; это была энергия, приятная тяжесть, подтверждающая мою власть. Они боялись не только за судьбу династии. Они боялись меня. И это было правильно.

— Программа сканирования длилась века, — продолжал я, останавливаясь и впиваясь взглядом в каждого по очереди. — Мы просеяли через сито генетического анализа миллиарды особей по всей Обитаемой Сфере. Она. Единственная. Её генетический маркер, тот самый рецессивный фрагмент, что мы вырезали у себя в погоне за совершенством, — чист. Нетронут. Он не был испорчен нашими манипуляциями, нашим падением, нашей гордыней. В ней, в этой девушке с бледной кожей и глазами, полными дикого леса, — единственный ключ к восстановлению женской линии Арат. Последний ключ, который не сгнил в замке. Вы предлагаете мне продолжать ломиться в запертую дверь сломанными отмычками?

— Но народ ропщет, Каэм-Ра, — вступил главный военачальник, Сет-Нехт, поднимая голову. Его ястребиный профиль с острым носом и тонкими губами был напряжён, а в глазах, цвета тёмной стали, читался не страх, а трезвый расчёт рисков. — Её уже называют «чужестранкой», «плебейской пылью». Клан Шакала открыто насмехается, клан Змея видит в этом оскорбление. Многие из старых семей, чья кровь текла в жилах твоих предков, не примут наследника, рождённого от неё. Они увидят в нём… гибрида. Неполноценного.

— Кланы примут то, что я, их повелитель, им прикажу принять! — я резко шагнул к нему, сократив расстояние до минимума, и заглянул в его жёсткие, не мигающие глаза. Моя тень накрыла его. — Их мнение, их предрассудки — это пыль, которую сдует первый же шторм необходимости. Или ты, Сет-Нехт, главный меч империи, сомневаешься в силе моей руки и воли заставить их склонить головы? Ты сомневаешься, что я смогу раздавить любое неповиновение, как раздавил мятеж на Спутнике Хепри?

Мы стояли так несколько секунд, и напряжение в зале достигло предела. Пульсация в стенах казалась громче. Сет-Нехт первым опустил взгляд, склонив голову в признании не моей правоты, а моей непререкаемой силы.

— Нет, повелитель. Твоя воля — закон.

Я медленно, с презрением отвернулся от него, как от отработанного инструмента, и снова устремил взгляд на огромную голограмму нашей планеты, Хор-Дешета, что висела в центре зала, медленно вращаясь. Наши города-пирамиды, сверкающие островки в море красной смерти. Наши высохшие русла рек, наши консервированные сады под куполами. Наш великий, гордый, умирающий мир. И на его фоне — ничтожная, но такая важная точка, обозначающая корабль «Сахем» и ту, что в нём находится.

— Вы все, с детства зубрившие скрижали, помните пророчество Хепри, — произнёс я тише, но так, чтобы каждый уловил. — «Лишь земная, рождённая под жёлтым солнцем в забытом саду, принесёт равновесие крови и духа». Я не мистик, не жрец, цепляющийся за толкования, как некоторые из вас, — я бросил тяжёлый, уничтожающий взгляд на Имхотепа. — Но я не настолько слеп и высокомерен, чтобы игнорировать знак, который совпадает с данными наших сканеров с математической точностью. Она — не метафора. Она — материальное воплощение нашего последнего шанса. Иного не будет. Следующего цикла для поисков у нас нет.