Полная версия:
СИрения – Пленница звездного трона
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
В памяти, против воли, всплыли образы других. Яркие, болезненные. Принцесса с Сириуса с кожей, светящейся в темноте мягким лунным светом. Её сначала гордый, потом надменный, а под конец — безумный, разрывающий тишину дворца смех, когда она наконец осознала, что её тело, такое совершенное, отказывается вынашивать чужеродное для него семя. Её пустые глаза перед тем, как жизнь ушла из них. Воительница с Плеяд, с телом, усиленным биокристаллами, сломавшая себе шею в отчаянной, бессмысленной попытке сбежать из своих роскошных покоев, предпочтя смерть позору бесплодия. Все они были сильны, чисты с точки зрения нашей догмы, чистокровны в своей избранности. И все — провалились, разбились о камень нашей общей аномалии.
Они были не решением, а частью проблемы, продуктом той же гнилой, самоуничтожающейся системы. А эта… эта землянка. Она была дикаркой. Примитивной, эмоционально нестабильной, непредсказуемой. Но в этой самой примитивности, в этой неотёсанности, возможно, и таилась её сила. Сила выживания, сила плодовитости, сила, которую не вытравили селекцией. Сила, которую я должен был обуздать, направить, подчинить единой цели. Сделать из дикой лозы — культурным плодоносящим растением. Я повернулся к совету, моё решение, выкованное в горниле отчаяния и ярости, уже было неизменно, как курс звездолёта.
— Недовольство, ропот, скрытые намёки — всё это будет подавлено. Сомнения, как сорняки, будут вырваны с корнем и уничтожены. Она — не принцесса для свадебных торжеств и не почётная гостья. Она — инструмент высшей необходимости. Биологический артефакт, требующий активации. И я сделаю её послушной. Я выжгу из неё этот страх, эту глупую тоску по грязному шарику, который она называет домом. Я научу её истинному предназначению.
— Каким образом, повелитель? — осмелился спросить Имхотеп, и в его голосе прозвучал не вызов, а желание понять метод, чтобы предвидеть последствия. — Силой можно сломать, но не создать жизнеспособное. Страх — плохой союзник в таком… тонком деле.
— Ритуалом Проверки Крови, — холодно, отчеканивая каждое слово, произнёс я. — Древним, но точным. Он не только покажет чистоту её генома на клеточном уровне, но и станет первым, самым глубоким шагом к её… интеграции в нашу реальность. Я лично проведу его. Пусть она с самого начала почувствует не просто мощь технологии, а мощь той воли, того существа, кому теперь принадлежит её тело, её кровь и её будущее. Пусть поймёт, что сопротивление так же бессмысленно, как сопротивление силе тяжести.
В зале воцарилась тяжёлая, гробовая тишина, нарушаемая лишь гудением корабля. Все присутствующие, даже самые молодые, понимали, что это означало. Ритуал Проверки Крови был не просто медицинской процедурой. Это был древний, почти забытый обряд, сочетавший генетическое сканирование, глубокое психологическое давление и физиологическое совокупление. Он был жестоким, интимным, проникающим в самую суть. Испытанием на прочность как для тела, так и для неустойчивого духа примитивного существа. Для многих из присутствующих это звучало как чрезмерная жёсткость, но они уже не решались высказать это вслух.
— Совет окончен, — я вернулся на трон, занимая свою позицию в центре власти, давая понять, что дискуссия исчерпана и решение окончательно. — Готовьте всё необходимое. Я хочу, чтобы ритуал был проведён в следующие солнечные циклы. И чтобы на нём присутствовали вы все. Вы должны увидеть это своими глазами. Увидеть начало нашего возвращения.
Они поклонились и стали расходиться, выходя через огромные арки в стенах. Их шёпот, полный тревоги, недоверия и страха, ещё долго витал в воздухе, как запах тления. Я остался один в огромном, холодном зале. Голограмма планеты продолжала своё медленное, грустное вращение. Прекрасный, умирающий мир. И где-то здесь, в металлических недрах этого корабля-дворца, — единственная надежда, привезённая из другого мира. Заложница. Дикарка. Ключ.
«Я сломаю тебя, землянка, — подумал я, глядя сквозь голограмму в никуда, туда, где в моём воображении стояла она, с её дрожащими руками и горящими глазами. — Я выжгу из тебя этот наивный страх и эту бесполезную непокорность и отолью тебя заново, как отливают меч в горне. Я сделаю тебя тем, чем ты должна быть: идеальным, послушным орудием спасения моего народа. И если для этого придётся раздавить, размолоть в пыль твой примитивный, мятежный дух… что ж, это небольшая, ничтожная цена за грядущие тысячелетия жизни моей расы. Твоя душа в обмен на будущее целой цивилизации. Более чем справедливая сделка». И в этой мысли не было жестокости. Была лишь холодная, безжалостная арифметика выживания.
Глава 6
Юлия
Меня оставили одну ненадолго, и эта временная передышка была хуже любой пытки. Я сидела на краю нелепо широкого ложа и уставилась в багровое, чужое небо за огромной аркой. Две луны, медная и сизая, уже сместились по небосводу, отбрасывая новые, зловещие тени на сверкающие пирамиды вдали. Внутри всё было пусто, выжжено страхом и непониманием. Слова Сехем-Анха о «необходимости» и «последнем шансе» крутились в голове навязчивой, бессмысленной каруселью, но не находили ни малейшего отклика в душе. Какой шанс может быть построен на грубом похищении, на лишении воли, на страдании невиновного? Какая высшая «необходимость» может оправдывать превращение мыслящего, чувствующего человека в безгласный, пассивный инструмент, в сосуд, о котором говорят в третьем лице? Это была не логика, а извращение. Разум отказывался принимать такие основания. А сердце сжималось от бессильной ярости при одной мысли, что где-то там, в далёком Питере, меня уже ищут, считают пропавшей, а я здесь, в золотой клетке на краю вселенной, и мне предстоит стать… чем? Матерью для расы инопланетных аристократов? Генетическим донором? Вещью?
Дверь — точнее, часть стены — бесшумно растворилась. На пороге, залитые светом коридора, стояли три жрицы. Те самые, чьи ядовитые взгляды я ловила ранее. Они были одеты в строгие, но дорогие белые одеяния с золотой оторочкой, их волосы скрывали высокие головные уборы в форме распростёртых крыльев коршуна. Лица, освобождённые от масок светского притворства, были теперь откровенно каменными, бесстрастными масками служительниц культа, выполняющих предписание. В руках у них были небольшие, но явно тяжёлые шкатулки из тёмного дерева и свёртки из тончайшего, переливающегося шёлка.
Одна из них, та, что была повыше ростом и чьи глаза на утреннем пути излучали самую концентрированную ненависть, сделала резкий, отрывистый жест рукой в мою сторону — «иди за нами». Её пальцы были длинными, тонкими, с идеальными ногтями цвета перламутра. Я не двинулась с места, вцепившись пальцами в край шёлкового матраса. Простота и наглость этого жеста возмутили меня сильнее любых угроз.
— Я никуда не пойду, — сказала я тихо, но так твёрдо, как только могла, глядя ей прямо в эти холодные, бездонные глаза. — Вы не имеете права меня трогать.
Высокая жрица лишь презрительно фыркнула, тонкие ноздри её прямого носа дрогнули. Она кивнула своим безмолвным спутницам. Те отложили шкатулки и, двигаясь с пугающей синхронностью, подошли ко мне с двух сторон. Их руки схватили меня выше локтей. Хватка была не просто сильной — она была железной, безжалостной, не оставляющей никаких иллюзий о возможности сопротивления. Их пальцы впились в мою кожу. Я инстинктивно попыталась вырваться, дёрнулась, но это было как пытаться сдвинуть с места каменные статуи. Мои усилия вызвали лишь лёгкое, пренебрежительное усилие с их стороны.
— Отстаньте! Оставьте меня! Отпустите! — закричала я.
Они проигнорировали крики. Просто развернулись и потащили меня за собой, как мешок с зерном, не обращая внимания на моё сопротивление. Мои босые ноги скользили по гладкому полу.
Мы быстро прошли по знакомым и незнакомым коридорам, миновали несколько арок, и наконец вошли в помещение, от которого сразу повеяло влажным, густым теплом и странным, сладким запахом. Я успела мельком заметить высокий, сводчатый потолок, прежде чем внимание полностью захватило то, что было в центре. Это был огромный, прямоугольный бассейн, высеченный, казалось, из цельной глыбы молочно-белого, полупрозрачного камня, в котором мерцали прожилки золота. Вода в нём была непрозрачной, густой, молочно-белой, с перламутровым отливом, и от неё исходил тот самый аромат — смесь парного молока, мёда, цветов и какой-то пряной, незнакомой смолы.
Жрицы, не говоря ни слова и не церемонясь, одной ловкой, скоординированной движением сорвали с меня тунику. Воздух коснулся кожи холодным поцелуем, и я почувствовала унижение, острое и жгучее. Прежде чем я успела прикрыться руками, они с силой столкнули меня в воду.
Я погрузилась с головой, захлебнувшись и ожидая леденящего шока, но вода оказалась не просто тёплой — она была почти горячей, обжигающе приятной и невероятно густой. Она обволакивала тело, как жидкий шёлк. Я вынырнула, отчаянно кашляя и выплёвывая странную на вкус жидкость. Ко мне в бассейн, даже не сняв своих одежд, которые чудесным образом, казалось, отталкивали воду, спустились две другие жрицы. В руках у них появились губки из какого-то волокнистого материала и сосуды с маслами. Они начали мыть меня. Их прикосновения были быстрыми, методичными, и совершенно безразличными. Они терли мою кожу, промывали волосы той же белой жидкостью, втирали ароматные масла с запахами сандала, мирры и чего-то горько-сладкого. Я сидела, скрестив руки на груди, сжавшись в комок, пытаясь сохранить хоть каплю достоинства в этой унизительной процедуре, но чувствовала себя именно вещью — драгоценной вазой, которую тщательно очищают и натирают перед тем, как выставить на торги или использовать по назначению.
После омовения, которое длилось недолго, но показалось вечностью, меня вытащили из бассейна. Меня обтерли большими, невероятно мягкими и впитывающими полотенцами, а затем приступили к одеванию. Новое платье, которое они извлекли из одного из шёлковых свёртков, заставило меня внутренне содрогнуться. Оно было сплетено, казалось, из тончайших, живых золотых нитей, которые мерцали и переливались при каждом движении. Оно почти не весило, но при этом, когда его на меня натянули, плотно, как вторая кожа, облепило каждую линию моего тела. Ткань была полупрозрачной, оставляя катастрофически мало для воображения, лишь слегка приглушая тон кожи и намекая на то, что под ней. Платье было без рукавов, с глубоким вырезом на груди и спине, и застёгивалось где-то сбоку сложным золотым зажимом в форме скарабея. Затем последовали украшения: тяжёлое, массивное ожерелье на шею из чередующихся золотых пластин и вставок бирюзы и тёмно-синего лазурита, браслеты на запястья и выше локтей, кольца на пальцы, даже тонкая, изящная цепь с маленьким солнцем на лодыжку. Волосы, ещё влажные, уложили в какую-то невероятно сложную причёску, заплетая пряди и вплетая в них тончайшие золотые нити и крошечные бусины из того же лазурита. Жрицы работали молча, быстро, их лица оставались непроницаемыми.
Когда всё было закончено, одна из жриц подвела меня к стене, где висела большая, идеально отполированная золотая пластина, служившая зеркалом. Я посмотрела на своё отражение и не узнала себя. Из отражения смотрела не я, не Юля из Петербурга. Смотрело некое экзотическое, роскошное существо, похожее на ожившую статую из гробницы фараона. Лицо было бледным, глаза огромными и тёмными от страха и усталости, губы естественного цвета казались ярким пятном на этом фоне. Золото, бирюза, лазурит — всё сверкало, переливалось, кричало о ценности и предназначении. Я была похожа на куклу. Дорогую, изысканную, тщательно подготовленную ритуальную куклу. Готовую к тому, чтобы её использовали в неведомом действе.
— Зачем это? — вырвалось у меня. Я повернулась к главной жрице, которая наблюдала за процессом со сложенными на груди руками. — Что вы собираетесь со мной делать? Что это за представление?
Она посмотрела на меня — долгим, оценивающим взглядом, и в её глазах, этих бездонных колодцах высокомерия, на мгновение мелькнуло что-то иное, кроме привычной ненависти. Что-то вроде… усталой жалости. Словно она видела не дерзкую чужестранку, а ягнёнка, которого ведут на заклание, и в её заскорузлой душе шевельнулся остаток чего-то человеческого. Но это мгновение тут же исчезло, смытое ледяной волной долга и, возможно, личной неприязни.
— Хат-Нефер… — тихо, почти нараспев произнесла она, указывая длинным пальцем на меня, на моё платье, на украшения. — Хат-Нефер… — и затем она повернула палец к двери, в коридор. Потом она сложила руки особым жестом, ладони вместе, пальцы вытянуты вверх, как бы в молитве, и, глядя куда-то поверх моей головы, произнесла чётко и ясно — Сахем-Ра анх уджа.
Это был не тот язык, что я понимала благодаря имплантам, это было сказано на каком-то совсем древнем наречии. Но значение я поняла. «Народ Ра должен жить» или «Да живёт народ Ра». Всё это — омовение, одеяния, украшения — всё ради их народа. Ради выживания. Меня готовили не к простому осмотру или беседе. Меня готовили к чему-то сакрально-важному, ритуальному. И что-то в её тоне, в её взгляде, в этой мгновенной вспышке жалости говорило громче любых слов: сопротивляться тому, что будет дальше, бесполезно.
Жрицы снова взяли меня под руки, уже без прежней грубости, но с неумолимой решимостью, и повели дальше, вглубь комплекса. Мы миновали ещё несколько переходов, и вошли в помещение, которое заставило меня остановиться, даже несмотря на их напор. Это был огромный, цилиндрический зал, уходивший ввысь на сотни метров, казалось, до самого купола корабля или дворца. Стены были чёрными, усыпанными крошечными светящимися точками, имитирующими звёздное небо. В центре возвышалась пирамида. Небольшая, сложенная из идеально подогнанных, отполированных до зеркального блеска блоков чёрного базальта или обсидиана. Каждый блок был испещрён мельчайшими, светящимися золотом иероглифами. На её вершине находилось плоское, квадратное пространство, явно предназначенное для того, чтобы на нём лежал… кто-то. Это было место силы, алтарь, жертвенник. И, судя по всему, жертва на нём должна была лежать именно так, на спине, глядя в звёздный потолок.
Тут я услышала голоса. Знакомые, уже успевшие врезаться в память. Они доносились из-за ряда массивных, резных колонн, окружавших пирамиду. Каэм-Ра и Сехем-Анх. Они спорили, и их голоса, обычно такие сдержанные, звучали с такой страстью, что слова долетали до меня. Каэм-Ра был зол, его низкий голос вибрировал от сдерживаемой ярости, а Сехем-Анх — пытался его в чём-то убедить, и в его тоне слышались отчаяние и напряжение.
— …слишком жестоко для первого раза! Это может нанести непоправимый ущерб её психике! — это был голос Сехем-Анха.
— Она должна понять своё место, всю окончательность своего положения с самого начала! С первого же касания! — прогремел в ответ Каэм-Ра, и где-то упал что-то металлическое, со звоном. — Нежность сейчас — это яд!
— Ты можешь сломать её дух! А без воли, без того самого огня, что мы в ней ищем, всё будет напрасно!
— А ты можешь погубить нас всех своей мягкотелостью и сентиментальностью! — рявкнул Каэм-Ра. — Ей нужно чётко понять свою роль! Твоя нежность, твои попытки «объяснить» — она увидит в них слабость! Увидит возможность для манёвра! Этого нельзя допустить!
— Пророчество гласит… — начал было Сехем-Анх, но его грубо перебили.
— К чёрту пророчества и тех, кто их выдумал! — прошипел Каэм-Ра с такой ненавистью, что мне стало холодно. — Я действую так, как диктует необходимость и холодный расчёт! И она подчинится!
Я замерла, слушая их спор, кровь стучала в висках. Жрицы тоже остановились, опустив глаза и затаив дыхание, всем своим видом показывая, что становятся невидимыми. Они понимали, что происходит. И я поняла тоже. Всё разом встало на свои места. Церемониальное омовение. Эти полупрозрачные, обтягивающие одежды, больше похожие на наряд для свадебной ночи. Алтарь в виде пирамиды. Их спор о жестокости и нежности, о сломе духа и о роли. Этот «ритуал Проверки Крови», о котором говорил Каэм-Ра… он был связан не просто с забором образца. Он был связан с самой глубокой, самой интимной близостью. Меня готовили не к осмотру. Меня готовили к тому, чтобы отдать себя. Одному из них? Или… обоим? Согласно их варварским обычаям? От этой мысли, такой ясной и неотвратимой, кровь буквально застыла в жилах, а в глазах потемнело. Жрицы, заметив мою бледность и оцепенение, снова тронули меня за локоть, мягко, но настойчиво указывая идти дальше, к подножию чёрной пирамиды, к месту, где, казалось, сам воздух сгущался в ожидании жертвы.
Дорогие читатели!
Приветствую вас на странице литмоба “ Египетская сила”
Вас ждут 18 горячих романов!
КНИГИ МОБА:
“Пленница звездного трона”
“Кровь сияющих пирамид”
“Это сказал фараон”
“Сладкий вкус страсти”
“Пленница Анубиса:Взломать сердце бога”
“Под властью бессмертного”
“Пробуждение. Зов пустыни”
“Тот кто внутри”
“Лотос гепарда”
“Владычица полей Иалу”
“Оракул Анубиса. Или монстр моей души”
Приятного чтения!
Глава 7
Сехем-Анх
Я наблюдал за ней, скрытый тенью одной из массивных колонн, прежде чем выйти. Она стояла у самого подножия ритуальной пирамиды, залитая церемониальным светом, и дрожала. Это была мелкая, глубокая, неконтролируемая вибрация загнанного в абсолютный тупик зверька, у которого не осталось ни сил для бегства, ни ярости для борьбы. Её плечи были подняты и напряжены до предела, кулаки сжаты. Жрицы, выполнив свою роль, удалились бесшумными тенями, растворившись в проходах между колоннами, оставив нас одних в гнетущей, звонкой тишине святилища. Спор с братом ещё висел между каменными глыбами, как незаконченная, опасная фраза, как угроза, которая вот-вот материализуется.
Каэм-Ра ушёл несколько минут назад, и его уход был демонстрацией силы. Он удалился, хлопнув скрытой панелью с таким звуком, что даже неподвижные стражи у входа едва заметно вздрогнули. Он хотел быть первым. Он видел в этом ритуале не акт единения, а акт подчинения, церемонию слома, которую необходимо провести именно здесь, на этом чёрном, бездушном камне, под звёздным потолком, чтобы отпечатать в её сознании навсегда: ты — собственность. Но я, наблюдая сейчас за её дрожащей спиной, не мог этого допустить.
Я сделал шаг из тени в свет. Она вздрогнула всем телом и отпрянула, прижимаясь спиной к холодной, полированной поверхности пирамиды. Её глаза, огромные от неподдельного, животного страха, были прикованы ко мне. В них не было ненависти, которую я видел у других, — только чистое, бездонное отчаяние.
— Уходите, — её голос сорвался. В нём была мольба. — Пожалуйста… не надо… не трогайте меня…
— Я не причиню тебе боли, Юлия, — я сказал тихо, делая голос максимально мягким, каким только мог.
Остановился в паре шагов от неё, не сокращая дистанцию внезапно. Затем медленно, плавно протянул к ней руку, раскрыв ладонью вверх — жестом, который, как я знал из архивных данных о её культуре, мог означать мир, отсутствие оружия, предложение.
— Я пришёл не как палач и не как насильник. Смотри на мои руки. В них нет оружия.
Она перевела взгляд с моего лица на мою открытую ладонь, потом снова в глаза, выискивая ложь, подвох, скрытую угрозу. Её грудь быстро вздымалась под золотой тканью, дыхание было частым, поверхностным, прерывистым — дыхание паники.
— Зачем тогда всё это? — выдохнула она. — Этот… кошмар… этот ритуал… Вы все хотите одного и того же! Взять то, что вам нужно!
— Нет, — я покачал головой, всё так же не двигаясь с места, позволяя ей привыкнуть к моему присутствию, к тому, что я не бросаюсь на неё. — Каэм-Ра хочет подчинения. Я же… я хочу, чтобы ты поняла. Не как пленница, загнанная в угол. А как женщина, стоящая перед неизбежным. Ты не должна бояться того, что по своей природе должно принести новую жизнь, а не смерть. Страх отравляет всё.
Я медленно, давая ей время отреагировать, отпрянуть или закричать, приблизился ещё на один шаг. Теперь я уже мог чувствовать исходящее от неё тепло, тонкий, сладковато-пряный запах масел, которыми её натерли жрицы — смесь лотоса, шафрана и чего-то неуловимого, чисто земного, её собственного запаха. Я поднял руку и медленно, давая ей возможность отклониться, коснулся кончиками пальцев её щеки. Кожа под моими пальцами была невероятно бархатистой, тёплой, живой — такой контраст с холодным камнем и металлом, что окружал нас.
Она зажмурилась, вся внутренне сжалась, её плечи поднялись ещё выше, она явно ожидала грубости, удара, резкого движения. Но я лишь провёл подушечкой пальца по высокой линии её скулы, затем мягко провёл по виску, убирая выбившуюся из сложной причёски прядь тёмных волос. Прикосновение было почти невесомым.
— Ты не на алтаре для жертвоприношения, — прошептал я, наклоняясь чуть ближе, чтобы мои слова были только для неё. — И я не жрец, пришедший забрать твою душу в обмен на милость богов. Позволь… позволь мне просто показать тебе. Как мужчина.
Я не стал ждать согласия, понимая, что в её состоянии оно невозможно. Вместо этого я наклонился и очень мягко, прикоснулся губами к её. Губы под моими были сухими, слегка потрескавшимися от стресса, и совершенно неподвижными. Она вся застыла, превратилась в статую. Я не отстранялся. И затем, через несколько вечных секунд, я почувствовал микроскопическое изменение. Глубокое, сдавленное дыхание чуть выровнялось. Чудовищное напряжение в её плечах, которое я видел и чувствовал всем своим существом, начало — слегка ослабевать. Она не отвечала на поцелуй, но и не отталкивала, не отворачивалась. Это была первая, крошечная брешь в стене её ужаса.
Ободрённый этим, я осторожно обнял её, просто притянул к себе, дав ей почувствовать себя. Её тело было удивительно податливым, но я чувствовал, как тревожно бьётся её сердце — этот бешеный ритм отдавался через тонкую ткань и в мою грудь. Я снова поцеловал её, на этот раз чуть глубже, настойчивее. И вот — о чудо, которого я почти не смел ждать, — её губы дрогнули. Сначала это была почти незаметно, лёгкое движение в ответ на давление. Потом она сама начала отвечать. Её ответ был робким. Сознательный или инстинктивный — неважно.
Мои руки, до этого лежавшие на её спине почти неподвижно, начали медленно скользить. Я чувствовал под тончайшей золотой тканью каждый позвонок, каждую впадинку. Я вёл её, медленно, нежно, будто танцуя с самым хрупким существом во вселенной, давая ей время осознать каждое новое ощущение: тепло моих ладоней, твердость моих мышц под одеждой, ритм моего дыхания.
Затем я опустил голову и коснулся губами её шеи, в том месте, где пульс стучал, как крылья пойманной птицы. Мои губы были тёплыми, а её кожа — горячей. Она издала тихий, сдавленный, почти стонущий звук выдоха, и её голова запрокинулась назад, открывая мне большую поверхность нежной кожи. Это была капитуляция тела, ещё не осознанная разумом. Я продолжил, оставляя лёгкие, почти воздушные поцелуи вдоль шеи к ключице, чувствуя, как её дыхание становится глубже, а дрожь в теле меняет характер — с дрожи страха на дрожь пробуждающегося, смутного возбуждения, с которым она явно не знала, что делать.
Не прекращая ласкать её шею губами, я аккуратно, плавно поднял её на руки. Она была удивительно лёгкой, и на мгновение обвила мою шею руками, инстинктивно ища опоры. Я отнёс её не к чёрному, отполированному алтарю пирамиды, который маячил как угроза, а к ложу из мягчайших, дымчатых шкур, которое было приготовлено в тени колонн — менее официальное, более интимное место.
Я уложил её на эти шкуры, и они приняли её форму, окутав теплом. Я последовал за ней, не наваливаясь всем весом, а продолжая ласкать её губы, шею, обнажённые плечи, грудь, пока мои пальцы расстегивали сложный золотой зажим-скарабей сбоку на её платье. Ткань, струившаяся как жидкий металл, сама мягко соскользнула с её тела, обнажая кожу, которая в полумраке святилища сияла, как перламутр, подёрнутый золотистым отсветом от стен. Я видел, как она смотрит на меня — уже не зажмурившись, а широко раскрыв глаза. И в этих глазах, таких глубоких и тёмных, уже не было чистого страха. Было смятение, растерянность, но также — проблеск предвкушения, желания.
Я был медленным и бесконечно внимательным. Каждое прикосновение моих рук, каждый поцелуй моих губ, каждое движение моего тела было посвящено одной цели: заставить её забыть, где она находится, кто она и кто я. Я исследовал её тело как неизведанную, драгоценную реликвию, находил те места, которые заставляли её вздрагивать, затем — тихо стонать, когда по ней прокатывалась волной нового, непривычного удовольствия. Мои пальцы скользили по губы касались сначала сосков, затем — чувствительной кожи на внутренней стороне бёдер. Она реагировала на всё это с тихим, всё нарастающим стоном, её дыхание становилось прерывистым от нахлынувших ощущений.
