Сергей Викторович Мартьянов Повести Варшавского

VI

Обычно Варшавский работал, как все, на компьютере: писал планы, отчёты, статьи – в последнее время чаще тезисы докладов для публикации в сборниках, которые читал потом на сайтах. Рассказы тоже в итоге приходилось набирать на компьютере, потому что рукописи уже нигде не принимали. Но Леониду нравились гелиевые ручки, которые легко скользили по бумаге, не требовали нажима и оставляли яркий след. Свои рассказы он писал руками. Рукопись разрасталась слоями, как ботанический организм, имела множество вставок и сносок, побегов и отростков. В личном архиве профессиональный историк хранил нумерованные папки с черновиками и вёл журнал учёта.

Свой стиль Леонид Гарьевич определил и сам крепко уверился в том, что он пишет «женский бред», что в темноте рукою его водит Она. И он не может не писать, потому что любит безымянную женщину, не может с ней расстаться и с нетерпением ожидает нечаянной встречи с немыслимой незнакомкой. Все имена и названия не годились для неё, потому что означали сущности, явления бытия, и не было таких слов, которыми можно было бы описать то, что не существует, но так волнует его.

Черновики были единственным свидетельством и доказательством их связи. Он не знал, что происходило во время его исчезновения из жизни, был даже не уверен, что писал самостоятельно. Однажды ему приснился сон, будто он видит, как на листе сами собой появляются написанные «его рукой» буквы и слова. В другой раз он видел сон, как Ирина рвала листок волшебной рукописи на мелкие клочки, на одном из которых мелькнуло слово «глядел» или «гадил», хотя это был уже не сон, а старое воспоминание. После того случая он перенёс свои рукописи на работу.

Варшавский включил лампочки на ёлке, поставил кружку с горячей душистой робустой на отцовский письменный стол. На зелёной столешнице слева стояла лампа с чёрным чугунным каслинского литья корпусом и жёлтым плафоном. Под лампой в рамке – фото отца с этой же лампой. В этой же рамке хранилась маленькая историческая карточка Ворошилова и Постышева. Под правой рукой Леонида лежал закрытый ноутбук. Варшавский сел к столу, выпрямил широкую спину и начал методично штриховать угол листа. Линии ложились ровно, одна к одной. Он видел себя уже как бы со стороны, будто за спиной у него стоял некто и видел лысеющее темя, волосатое ухо, размашистые плечи и спину в жёлтом худи с буквами, в смысл которых он не вникал.

Личность профессора на момент раздвоилась: один сидел за столом, другой наблюдал за ним. В ожидании оба пребывали недолго. Женские большие ладони ласково легли на лицо того, что стоял за спиной. Он попытался вывернуться, и тогда она крепко сжала его виски. Варшавский утратил внутреннее зрение, потерял видимость самого себя. К темноте прибавилась тишина, исчезли звуки, музыка, голоса за стеной, шаги босых ног и последнее – запах кофе. Он оказался в тесной комнате, плотно забитой лицами, настоящими, цветными лицами незнакомых ему других людей, непонятных мужчин и таинственных женщин с одинаковым выражением пустоты в глазах. Так обычно выглядят люди на паспортах и удостоверениях. «Картотека, это архив», – понял он, и сердце успокоилось.

VII

Ещё на площадке Ирина Игоревна почувствовала резкий запах кофе, открыла дверь ключом, вошла, запах усилился.

– Лёня, Лёня, Леонид! – закричала она и тут же осеклась, в квартире было тихо. Не раздеваясь, она прошла на кухню и выключила газ под туркой с выгоревшим осадком. Скинула пальто, шапку. Дверь в комнату Лёни была открыта… На диване полулежала большая совершенно голая женщина, она не умещалась на диване и одна нога её касалась пола, ногти были некрашеные, волосы длинные и кудрявые, лобок не бритый, не стриженый, густой.

Ирина Игоревна не испугалась, она просто сама себе не поверила, потому что одновременно видела Леонида, который сидел в кресле, уперев голову в стол. Ирина подошла к нему, вытащила из-под руки исписанный и немного намоченный слюнями лист, сложила его и сунула в карман. Потом из пачки бумаги достала чистый лист и положила на место рукописного. То, что Лёня умер, Ирина поняла сразу, как только его увидела. Двигаясь, она старалась не задевать лежащую на диване женщину. В полглаза видно было, что она живая. Женщина глядела в пол, глаза не поднимала, ресницы казались накладными, потому что они были ненормально длинными и очень густыми. Рот, губы двигались, она дышала, и груди дышали, круглые красивые груди не рожавшей женщины с вишнёвыми спелыми сосками, ниже – плоский живот, широкие бедра и длинные ноги, которых никогда не касалась земля.

Вдова уже ничего не думала о Леониде и его галлюцинациях. Муж отвалился от неё давно, и вот сейчас здесь лёг на стол и обозначил проблему? Балласт отвалился, и пустота рванула в небо. «Бим-бом, бим-бом», – услышала она голос Леонида. «Бим и Бом, артисты смеха», – его фраза крутилась в голове Ирины Игоревны, пока она запирала дверь квартиры. Так он говорил, когда парами, по два человека вызывал студентов к доске, и они, перебивая друг друга, путая слова и цифры, отвечали на вопросы.

В подъезде на площадке Ирина развернула лист. Мелкие, плотные рукописные слова налезали друг на друга и тормозили взгляд. «Пых», «пых», это слово повторялось. «Бред, грязный бред, козёл нерусский!» – выругалась она, и тоска серой плитой легла на слабую, бесчувственную грудь. Варшавская спустилась на третий этаж, дверь у Кати Жировой была открыта.

– Катя, Катя, у тебя дверь открыта, – позвала хозяйку Ирина Игоревна.

– Да я, да-да, я здесь, Вовка опять дверь не закрыл, заходите, если вы замёрзли, у меня и выпить есть, – весело добавила Катя.

Ирина Игоревна прошла в столовую.

– У меня, у меня и Пушкин есть, который Багратион. Я кофе согреть могу. – Катя разлила коньяк по фужерам и протянула руку, чтобы – динь-динь. Ирина Игоревна подняла фужер, чокаться не стала.

– Давай без динь-динь. Леонид Гарьевич умер.

– Как так, он же здесь вот на вашем месте был, коньяк принёс, замёрз, и мы с ним выпивали. – Катя искренне возмутилась, глаза её сверкали гневом, она поставила фужер на стол.

– Умер, умер, Катя, ты пей, «Пушкин» его любимый коньяк, – Варшавская показала пальцем наверх, то ли на труп, то ли на Бога. – Можно я у тебя посижу, не могу я там.

– Надо, надо нам проверить… вместе сходим. Надо посмотреть, а вдруг он живой? Я покойников не боюсь, у меня фонендоскоп есть. – Катя полезла в полку, достала прибор. Наверху, в квартире Варшавских, что-то упало. – Вот, надо идти, он ходит и падает! – Катя с фонендоскопом на шее и в медицинском костюме выглядела убедительно.

– Не надо. Лёня, я посмотрела, умер, по-настоящему умер. Давай лучше ещё выпьем, осталось.

Катя разлила остатки коньяка по фужерам.

– Ну и чего теперь будет с Леонидом Гарьевичем? – На голубые глаза уже навернулись слёзы, и нос покраснел.

– Я Жене позвоню, Женя приедет и всё сделает, Женя отца любит.

– Как же это он вдруг… застрелился, что ли? – понизив голос, спросила Катя, в её словах было столько искренности и простодушия, что Варшавская улыбнулась.

– Слава Богу, у нас оружия в доме нет. Я пришла, а он за столом голову вот так положил и будто спит, это сердце или тромб. Сейчас я Жене позвоню, только телефон.

Ирина Игоревна вышла в прихожую, достала смартфон, выбрала опцию «Женя».

– Женя, что делаешь?

– В смысле как что, я на работе.

– Парни у тебя там есть, Артём, Максим, Ринатик?

– Зачем они тебе, Артём есть.

– Ты сейчас очень занят?

– Да, графики составляю, на завтра большой груз на север готовим.

– Значит, ты сидишь, графики составляешь, а приезжай сейчас к нам, приезжай срочно, я в квартире у Кати Жировой сижу. Женя, папа умер, дома умер, я жду тебя, – поторопилась закончить разговор Ирина Игоревна и отключила смартфон. – Сейчас он приедет… Можно, я у тебя посижу, не хочу туда. – Она вздохнула, подняла глаза вверх и навела разговор на длинную тему: – Ты расписалась с турком? Или у Селима в Турции жена есть?

– Если свадьба, только здесь, вон, в Кировском загсе. Я так ему сказала: «По нашим законам будем расписываться, потому что Вовка». Он… жены нет, детей нет у него, он же криф, турок греческого происхождения, в этом проблема. Турчанки его не хотят, здесь он Хараламиди, а там он Хараламбоглу, турок. Вот и решил на русской жениться, чтобы не тем и не этим и к православным примкнуть. Он мне предлагал в церкви венчаться, а я ему: Хараламбоглу, ты же обрезанный, а он, ничего, говорит, креститься не мешает.

Ирина улыбнулась. Катя слезу смахнула, грудь подняла и повертелась перед Ириной Игоревной.

– Ой, дура, дура была, что за Жирова вышла, разве можно с такой фамилией жить, смотрите, где, что?! У меня нету, а меня все Жирова сюда, Жирова туда, и Вовку «жирным» дразнят, а он – былинка моя ясноглазая…

– Катя, а Женя мой к тебе не приставал?

– А-а, кто я для него, ему умную, красивую, образованную надо, а я так, разведёнка, женщина слабая, ещё вот с турком сошлась.

– Видели мы всяких, красивых и образованных, да толку? Рожать они не хотят. Лёня внуков так и не дождался, умер.

– Я бы родила, а чего, ещё и деньги дают, только от турка не хочу.

– Правильно говоришь, ты бы к Жене пригляделась, пожалела его, тут похороны, поминки будут, а ты помогай, то да сё, опыт у тебя есть, будь смелее. Твой Вовка мне нравится, хороший мальчик, приветливый, улыбчивый.

– Ну и умны же вы, Ирина Игоревна, а я ещё ничего, не старая? – Катя сделала серьёзное лицо и уставилась на себя в зеркало. – Екатерина Варшавская, звучит красиво, даже громко как-то.

– Женщины не умом сильны, а хитростью. Леонид газ у тебя на плите задувал?

– Да, у него на раз получается, а мне смешно это было, у меня от смеха не вышло.

– Ну, не вышло и, слава богу, правильно. Я ему много раз говорила, не дуй на огонь, примета плохая.

VIII

Катя разливала кофе, когда раздался дверной звонок. Ирина Игоревна вздрогнула: «Для Жени рано. Неужели Лёня очнулся?»

– Это Леонид Гарьевич. Я же говорила, что он ходит и падает, – уверенно заявила Катя и вышла в прихожую.

– Леонид Гарьевич! – радостно приветствовала она гостя, машинально открывая дверь, закрыть которую у неё уже не было силы. Сначала она увидела огромные груди, живот женщины и щётку чёрных волос на лобке. Женщина пригнулась и прошла в дверь, высотой голая была под потолок. Катя рядом почувствовала себя маленькой испуганной девочкой.

– Она здесь? – спросила высокая женщина дружелюбным нормальным голосом. Кате он показался очень знакомым. Она включила свет и ответила не сразу, только когда поняла, кто ей нужен, кивнула в смысле «да». Женщина вошла в большую комнату. Ирина Игоревна сразу догадалась, что голая пришла за листком, который она забрала со стола Леонида. Ирина не волновалась, она ничего не чувствовала, руки не дрожали, она была спокойна, она понимала, что ничего не чувствует, это было обидно, не было сил на ответ, на отпор сопернице.

– Отдай, – сказала женщина и протянула руку. Ирина Игоревна достала листок, сложила его ещё пополам и протянула женщине.

Голая взяла листок, прошла мимо Кати и унесла свой удивительный неземной запах в подъезд. Катя закрыла дверь на все замки, любопытство распирало её, делало выше и значительнее, она спросила Ирину Игоревну:

– Это Жени знакомая?

– Какая знакомая, ты о чём.

– Голая, она взяла листок у вас.

– Не было здесь никого. Тебе показалось.

– Ну как не было, я запах почувствовала и остолбенела, она вошла, так, так… я свет включила, видите, свет горит.

– Это коньяк такой, от «Пушкина» бывает, свет включаешь, а потом не помнишь, отшибает, со мной тоже так было.

– Наверное, точно. – Катя задумалась. – Я вспомнила, у неё голосок, похожий, как у Анны Герман, которая умерла.

– Это у тебя в голове голос Герман, здесь, тук-тук, галлюцинация. Люди в горячке ещё не такое видят. Отец Лёни от шпионов прятался, кричал: «Нихт, нихт!» – и мышей ловил.

Катя была сбита с толку, растеряна, она прошла на кухню, убрала рюмки, бутылку, ей хотелось верить, что всё тук-тук и обман.

– Я себе в чашку ещё коньяк бухнула, так не пить, что ли? – робко спросила Катя.

– Кофе пей, помогает, и я с тобой, давай чашками поменяемся, мне с коньяком. – Катя слышала голос Ирины Игоревны, и ей казалось, что она всё понимает и не понимает ничего, единственное слово, которое крутилось в её голове, это: «Женя, Женя, Женя».

Раздался звонок. Катя вздрогнула, встала. Ирина Игоревна молчала. Вдвоём они вышли в прихожую.

– Вовка, это ты? – спросила Катя.

– Нет, это я, Женя, Евгений Леонидович, мать здесь?

– Я здесь, Женя, сейчас, – ответила Ирина Игоревна.

Катя оробела от громкого голоса Евгения и долго возилась с новыми замками. Когда дверь открылась, на пороге Катя увидела капитана полиции, грозного и безумного Евгения и за его спиной кошмар и ужас, которого, по мнению Ирины Игоревны, не было.

– Что у вас происходит? В подъезде на меня напала голая женщина, прижала к стене и стала целовать, чуть не задушила. – Глаза его были вытаращены, свободной рукой, рукавом он тёр свои губы, затем поднял вторую руку, к которой наручниками была пристёгнута рука большой голой женщины. – Я задержал её.

Катя хотела было начать рассказывать, но Ирина Игоревна остановила её жестом и сказала:

– Пошли к отцу, а то он остынет.

IX

В квартире Варшавских стоял крепкий запах горелого кофе.

– Турку сожгли? – спросил Евгений.

Он отстегнул наручники и освободил пленницу.

– Отец робусту свою варил и забыл газ выключить. – Ирина Игоревна стояла на пороге комнаты.

Тело Варшавского лежало на полу возле стола.

– Он сидел за столом, а потом, бух, упал. Мы слышали, как он упал, – вступила в разговор Катя.

Евгений достал айфон и сделал несколько снимков тела отца и поверхности стола – для протокола.

– А вы что нам скажете? – спросил Евгений голую женщину, целиком она не умещалась у него в глазах.

– Надо постелить плёнку, потом простынь, переложить тело с пола на диван, затем раздеть и связать, пока не окоченел.

Ирина Игоревна и Катя занялись диваном, а Евгений поднял отца на руки.

– Тяжёлый. Какой тяжёлый человек, – невольно вырвалось у него.

– Давайте подержу, мне не трудно, – сказала женщина и забрала тело отца у изумлённого Евгения.

На её руках Леонид выглядел ребёнком в жёлтом худи.

– А вы, собственно, кто и почему здесь присутствуете? – капитан достал айфон и сделал несколько снимков, посмотрел, женщины на экране монитора не было. Был отец, скрюченное тело висело в воздухе.

– Удалите это безобразие! Я не в прятки играю, меня нет, я не существую. – На глаза голой навернулись слёзы.

Евгений взял у неё отца и положил тело на бурую, опалённую языками солнечного пламени простынь. В этот момент ему показалось, что он знал её раньше, может быть, видел. Незнакомка смотрела в пол, веки прикрывали крупные, сообразные росту и размеру головы глаза. Бумажного тона кожа не имела следов загара или нижнего белья. Евгений профессиональным взглядом криминалиста оценил тело в целом. Пупок и прочая анатомия – без индивидуальных особенностей. Ниже голени следователь различил тонкие вены без признаков цвета. На ногтях, на руках и ногах – розовый перламутр, возможно, бесцветный лак. Возраст женщины – от восемнадцати до тридцати. Комплекция в норме, сходства с другими – никакого.

– Не трогай её, умрёшь, это – смерть! – прошептала Катя и, по-мексикански полоснув себя по горлу, выкатила на Женю страшные глаза. В этот момент он по-детски прерывисто вздохнул и замер в озарении: «Да, музей! Да, мраморная – из музея. Да, там нельзя руками трогать. Они все – тихое совершенство, все на одно лицо». Он поднял руку, губы незнакомки открылись и в набухшей запахом сгоревшей робусты тишине прозвучали знакомые слова:

– «Душа имеет начало и конец, а пространство бесконечно, в этом есть смысл». – Интонация была совершенно его, отцовская, но голос женский, совершенно ангельский. – Он был забавным, удивительным. В меру фантазии создал меня, и в итоге я стала такой вот, что вы видите. Мне не стыдно, не больно и не страшно. Нет у меня привычки и навыка умирать. Я не знаю, что происходит, когда умирает душа. Думаю, слышит лампочка щелчок выключателя или уже нет, не знаю, не разбираюсь в законах физики, но хотела бы проститься с вами, знакомыми и близкими мне людьми!

Голая обняла Ирину Игоревну. Евгения обнимала так долго, что Кате сделалось больно. Но когда голая оторвала её тело от пола, то она испугалась, а потом сразу стало весело и щёкотно внутри, как в падающем лифте.

В глазах лежащего на диване профессора отражался утративший всякий смысл потолок. Ирина Игоревна опустила веки на глаза, разгладила морщины на коже и укорила мужа словами:

– Всё хорохорился, строил из себя, а получилось не бог весть что.

– Ты сказала… Мама, ты сказала что-то? – спросил Евгений.

– Так, сама с собой. Скучно ему без нас.

Минутные увлечения мужа не волновали Ирину Игоревну. Она их называла тренингами, типа, люди выходят в море и возвращаются, покоряют ледяные вершины и возвращаются. «Пер Гюнт не мой герой. Я не мечтаю о короне императора в сумасшедшем доме», – говорил Лёня Ирине, и она верила мужу. Её более беспокоила дурная наследственность, и теперь она волновалась за сына.

Евгений подошёл к столу, взял чашку и залпом выпил остывший кофе, перевернул чистый лист, показал его Кате:

– Так ничего не написал и кофе даже не выпил?

– Да. – Катя заплакала, ей так жалко стало Леонида Гарьевича, что она прижалась к Жене, и капитан её обнял. Внимание со стороны Евгения возбудило Катю, и она решилась на дерзкое заявление в отношении голой: – Зачем ты взяла у Ирины посмертную записку? Верни её капитану немедленно! Да, я свидетель, в моей квартире она взяла у мамы лист. Бесстыжая воровка!

– Листок на месте. Я положила рукопись на стол. – Голая опустила глаза и крупная настоящая слеза капнула на грудь.

Евгений поставил чашку на стол и взял на треть исписанный плотными каракулями лист. Ничего подобного ранее он не видел. Строки налезали одна на другую и упирались в край бумаги, – на листе упражнялся слепой! Почерк отца с отдельными буквами Евгений знал, в школе пытался подражать, но на листе читалась иная рука. Он посмотрел на мать, и она утвердительным жестом разрешила его сомнения: листок подлинный, настоящий автограф.

Мелкие неразборчивые каракули совершенно не соответствовали представлению Евгения о рукописях Пушкина и других писателей?! Литературу отца они с мамой считали пустым занятием. Другое дело дед, у деда была должность, книги и компания литераторов. Гарий Львович деньги зарабатывал! А у отца не было изданных книг и писательского значка, так, публикации в журналах. Мама говорила, что таким образом он утешает страдающее самолюбие, говорила: «В качестве историка папа не состоялся, полный нуль. Ну и большой беды в этом нет. В молодости я верила в его бобрик и блестящее академическое будущее. Ну и что?»

Леонид Гарьевич не принуждал Женю к чтению своих произведений, не интересовался его любовницами и не вникал в чувства. В личное пространство сына не вторгался, ну и Женя проявлял взаимную деликатность, не интересовался романчиками отца и ничего из его произведений не читал.

– И-и, это рукопись! – изумился Евгений. – Вижу: «пых», «пых», «пых»?

– Это имя, поэтому оно повторяется, – пояснила голая.

– Ты можешь это прочитать?

– Да, могу пересказать. Бумага, слова и знаки – они необходимы для обмана и гипноза. Вещь лежит глубже, за словами, в глубине пробелов и звучит в паузах. В паузах человек начинает размышлять: почему написано так и не иначе, обостряются слух, обоняние, просыпается совесть и сознание начинает продуцировать смыслы. Значение имеет интонация и дыхание. Книги надо читать вслух, только вслух…

– Ну, тогда смотри и читай вслух: что здесь между строк? – уловка Евгению удалась. Голая посмотрела на листок, и капитан поймал её взгляд.

Как он и думал: глаза – синие. Это у блондинок бывают голубые глаза, а у брюнеток – густые синие должны быть, так он думал. Но поразило другое: необычное выражение во взгляде, – взгляд отцовский, обиженный. Леонид Гарьевич никогда не ругал сына. В момент его непристойного поведения отец терялся, обижался и делался меньше ростом. Укор с его стороны бывал столь силён, что жажда раскаяния у Жени упреждала осознание проступка. Отец говорил: «У человека мало союзников. Интеллект лукав, сердце лживо. Наша опора – позвоночник».

Евгений выпрямился, спинным мозгом он почувствовал, что виновен в смерти отца и отпущения грехов более не будет никогда. Что упустил, когда и где – уже не важно. Папа умер, и никто другой заменить его не может. «Теперь, Женя, ты сам себе и дурак, и начальник!» – такой приговор прочитал капитан в глазах незнакомки.

– Женя, надо свидетельство о смерти оформлять и похороны. Ты думал об этом? В институт и знакомым я сообщу, – напомнила о себе Ирина Игоревна.

– Ничего я не думал. Успеется! – громко и уверенно отозвался Евгений. – Надо узнать сначала, что на листе написано?

– Здесь новый рассказ. Это не записка. Не думайте, самоубийства не было. Я уверена, – сообщила Голая.

– Как называется? – спросил Евгений.

– Не знаю. Для произведения значение имеет первая фраза, зачин. Здесь написано: «С ним так всегда. Вокруг него всё падало и рушилось. Он с усилием втаскивал длинную узкую фигуру в стремительный поток вещей и людей».