Сергей Викторович Мартьянов Повести Варшавского

I

Лёня не был почемучкой даже в детстве. Он всегда знал столько, сколько необходимо, чтобы его поведение не вызывало вопросов. Океаны информации интересовали его не более чем лужи на дороге, он обходил их стороной, не читал лишнего и не вникал в чужие дела. Слухи и сплетни не возбуждали воображение Леонида. Он всегда, каждую минуту знал, что надо делать, и выполнял свои обязанности добросовестно.

В Институте экономики и права Леонид Гарьевич Варшавский преподавал «Историю России». Его не волновали политические концепции, авторские версии и битвы титанов научной мысли. От студентов на экзаменах профессор требовал только факты: «Что произошло? Где и когда?», поэтому в институте коллеги по кафедре между собой Варшавского называли «Ворошилов». Прозвище придумали женщины, для которых Леонид Гарьевич был столь же тёмен и недоступен, как и ведущий популярной игры «Что? Где? Когда?» – Владимир Яковлевич Ворошилов.

Варшавский не отзывался на прозвище, но ему оно нравилось. Фамилия Ворошилов в его сердце была окрашена тёплыми чувствами. Дело в том, что девичья фамилия Ирины Игоревны, его жены, была Постышева, у неё имелась подлинная фотография настоящего Ворошилова, Климента Ефремовича, и Павла Петровича Постышева, организатора первых кремлёвских ёлок. Эту карточку Ира тайно показала Леониду в Пединституте, – так она познакомилась с ним. Потом Ира призналась, что фотографию она украла в архиве во время практики, – так они подружились. Когда Ира заявила, чтобы он не обманывался, и она «не такая девушка, какую ему надо», то Лёня понял, что Постышева, которая «не такая, то есть не та самая Постышева», ловко его разыграла с фотографией – и, недолго думая, женился на предприимчивой студентке.

По зашарканному шинами ледяному тракту – с пробуксовкой и заносом – полный троллейбус отвалил от поребрика. Ничего, ни машин, ни людей не видел Леонид Варшавский, и не потому, что окна троллейбуса были наглухо заморожены, нет, он не был слепым человеком, просто граждане в массе его не интересовали. Люди видели его широкую спину даже тогда, когда он разворачивал в их сторону зрачки, поэтому вокруг человека с развёрнутыми вовнутрь глазами обычно получалось свободное место. Вокруг Леонида всегда было свободно, не то чтобы пусто, но часто. К этому явлению он привык и не замечал в себе какой-либо странности.

В тёплых итальянских сапогах и меховых перчатках Варшавский сладко дремал у окна троллейбуса. Во сне он нежно целовал мягкие груди высокой женщины и трогал языком белую горячую кожу. Рука погружалась в густые вьющиеся волосы. Ладонь чувствовала толчки сердца и твёрдый большой сосок между пальцев. Он прижимался к узкой спине женщины, одетой в грубый серый халат, маял груди и впитывал запах немытого тела, вцепившись зубами в тонкую шею, в загривок. Её затылок откинулся и открылась прямая переносица с растопыренными ноздрями. Тонкими губами женщина обняла его рот и знакомое, трогательное в мелочах наваждение окончательно овладело тонкими телами Варшавского.

Высокая женщина в бледно-голубом костюме несла себя через двор его дома. Всегда одна, никогда и никого возле, ни подруг, ни мужчин. Она внимательно переставляла туфли на широком каблуке и смотрела на асфальт так, будто искала свои прежние следы – или скрывала глаза от посторонних. Голые мраморные, открытые до середины бедра ноги венчала кудрявая маковка чёрных волос.

Шаг в шаг он двигался следом, видел покатые плечи, точёную талию, стекающую книзу линию бёдер. Приблизиться, нагнать, остановить эту женщину он не мог, – слабость овладевала телом, страх душил спазмами и острая боль возникала в нижней части живота.

Один раз, прикрывая глаза руками, он обогнал женщину, развернулся и решительно ринулся навстречу. Незнакомка, не отрывая глаз от земли, улыбнулась. Варшавский почувствовал её улыбку, как касание губ, – щека стала мокрой от влажного поцелуя!

В другой раз, очарованный непонятным, явно нездешним, чужеродным запахом женщины, Варшавский преследовал свою мечту до тех пор, пока не упёрся в порог районного отделения милиции. Вот и вся загадка! Женщина служит в бухгалтерии или канцелярии, сортирует бумаги и заполняет бланки шариковой ручкой, у которой течёт стержень, – образ мечты стал проще и доступнее. До окончания рабочего дня он наблюдал за движением машин и людей вокруг здания, но незнакомка будто провалилась сквозь землю или испарилась?

После этого случая Леонида стали одолевать сексуальные грёзы, в которых ему являлась богиня с копной чёрных кудрявых волос, небольшой грудью, длинными бёдрами и ускользающим взглядом неизвестного цвета. Он не знал, какие у неё глаза, просто чувствовал и верил, что светлые, и этого было достаточно.

Варшавский переменил две квартиры, но видение крепко прижилось в памяти. Она была героиней его любовных фантазий, доброй подругой, которая лежала на полу или сидела рядом, иногда посещала его в институте, появлялась в аудитории. Был период, когда она раздевалась и дразнила его, иногда это происходило среди посторонних. Никто не видел её и не подозревал о её существовании. Никому и никогда Леонид Гарьевич не рассказывал о её присутствии, разумно полагая, что привязанность к видениям явление обычное, тайные друзья есть у всех, и он нормальный.

В троллейбусе Варшавский очнулся от острого запаха кофе. Возле лица увидел сначала стаканчик с трубочкой, а потом студента в жёлтом рюкзаке, который одной рукой держался за верхнюю трубу, а в другой имел горячий стаканчик.

– Куда лезешь со стаканом, разве можно с кофе в вагон, – не глядя в лицо, ругнулся на него Варшавский.

– Это салон, а не вагон. Мы с вами в разных поездах, – поправил его молодой человек.

Никто не откликнулся на эту шутку, Варшавский промолчал, и жёлтый рюкзак отошёл от него. С утра ему очень не хотелось подниматься и ехать в поликлинику, но талон он брал давно, и надо было попасть на консультацию к заведующей отделением, чтобы оформить направление в стационар на профилактику.

Профессор потянулся на сиденье, напряг мышцы спины и плечевого пояса, втянул живот и сжал кулаки, ему, бывшему штангисту, нравилось ощущение собственной силы. Несмотря на возраст, на приличный возраст, сила у него была. Леонид окончательно проснулся, посмотрел на часы, потом на табло в троллейбусе: за бортом минус 28 °C.

II

В поликлинику Варшавский пришёл вовремя и громко объявил, что у него талон на девять часов сорок минут. Ему ответила женщина в круглых бусах, мол, будете за мной. В коридоре в основном сидели старухи, компания неприятная, из мужчин – лысый пенсионер в просторном костюме, под которым топорщилась тёплая клетчатая рубашка. «Деревня», – определил его Варшавский и поискал глазами место, на которое можно было бы сесть. На полу его внимание привлекли белые женские унты. «Наверное, из меха белой коровы или белой лошади», – понял он и увидел старуху в синем милицейского типа костюме, завёрнутую в белую вязанную дырявым узором шаль. Что-то забытое было в её облике.

«В таких костюмах ходили в казённых местах. Бледное, нежное лицо, неуловимый взгляд. Просто. Просто, если подумать, тогда женщина была моего возраста, не старше. Неужели она так сдала и так изменилась, может быть, болезнь, клюка, и потом говорят, если женщину раздеть и лицо накрыть подушкой, будет на десять лет моложе? Глупость, боже мой, старею, слабею». – На лице от собственных мыслей появилась брезгливая гримаса. Варшавский прошёл по коридору мимо старухи раз, потом ещё раз, вьющиеся волосы были чёрными, без признаков седины. «Краска, басма. Она лет на десять старше», – определил Леонид и встал у стены. Теперь очередь его уже не раздражала. «Может быть…» – с этих слов хотел начать разговор, но не решился. Он вспомнил, что утром не пил кофе и не успел позавтракать. «Надо найти кофе», – решил Варшавский.

– Я буду за вами, – напомнил он женщине в бусах. – Схожу за кофе! – неожиданно громко, для всех объявил Варшавский. В этот момент он увидел себя со стороны. Седой, стриженный ёжиком, импозантный, светлоглазый гражданин в дорогом сером костюме и синем джинсовом галстуке. Леониду со стороны показалось, что он произвёл должное впечатление. Лицо старухи дрогнуло, может быть, она улыбнулась. Он не был уверен, сердце билось редко и так натужно, что отзывалось болью в висках, такое случалось у него и раньше, иногда.

В холле поликлиники, напротив гардероба один автомат выдавал газированные напитки, второй обещал кофе. Варшавский попробовал включить кофейный автомат, у него не получилось. Он попробовал ещё раз, заглянул сзади, проверил подключение к сети.

– Не работает. Пятый день морозы стоят, студенты всё кофе выпили, – услышал он женский голос из гардероба.

Варшавский не обернулся, потому что из автомата звучала музыка: «Бум, бум, бум – тыч, тыч. Бум, бум, бум – тыч, тыч», – и так далее. В соседнем автомате он взял банку газировки. Вода оказалась охлаждённой. Он её осторожно открыл, мелкими глотками медленно выпил всю банку. Сердце успокоилось, головная боль отошла, но странный техно-поп будоражил сознание: «Возможно, это прикол, студенты в автомат гаджет зарядили? Или – это приступ. Начало приступа хорошее, старуха явилась». Когда он вернулся в коридор, старухи не было. «Она в кабинете», – возникла неопределённая беспокойная мысль.

Леонид дождался, когда из кабинета врача вышла пациентка. Он успел заглянуть в помещение и кивнуть врачу, – старухи там не было. Тогда он обратился к женщине в бусах, которая ему сообщила, что дама в синем костюме с клюкой получила у сестры рецепты и ушла, потому что у врача была раньше. В разговор включились другие и рассказали, что синяя с клюкой была первой в очереди. Они пришли – она уже здесь была, пришла без талона, потому что в больнице своя. «Ошибся, обознался, хотя интересно было бы её встретить, да-а». – В этом настроении Варшавский мухой проскочил кабинет и с направлением в стационар на апрель покинул поликлинику.

III

Троллейбусов долго не было, Леонид почувствовал это, ощутив сильный голод. Мысль возникла неожиданно, сама собой, он зашёл в магазин. Варшавский никогда не покупал маленькие бутылочки, всегда брал нормальную и больше. С детства въелось, отец говорил, когда покупал водку: «Что мы – дети?», – и брал пол-литровую. Юмор в этой шутке состоял в том, что Гарий Львович был детским писателем и работал в «Пионерской правде».

Леонид взял, как обычно, дагестанский коньяк с Пушкиным на этикетке, хотя там был нарисован не Пушкин, а профиль Багратиона в бакенбардах. Фирменный знак Кизлярского коньячного завода нарисован был так ловко, что генерал походил на поэта. Варшавский всегда говорил: «Дайте мне Пушкина», – и получал без ошибок бутылку «Багратиона», тоже шутка. Там же Леонид взял аппетитную, красного цвета сырокопчёную нарезку. Продавщица предупредила его, что это конина?! Он махнул рукой в смысле «ну, и хорошо» и вернулся на остановку.

Народу собралось много, троллейбусов по-прежнему не было, люди топтались на морозе, желающих присесть на скамейку не было. Варшавский глотнул несколько раз из горла. Коньяк отдавал спиртом, чувствовалась дубовая бочка, никаких ванильных и фруктовых ароматов. «Пушкин» особенно хорош на морозе. Коньяк мужской, жёсткий. Он убрал бутылку во внутренний карман пиджака. Нарезка оказалась на редкость хороша. Леонид трижды себя похвалил, что глаз-алмаз высмотрел то, что надо, и цена небольшая, и на вкус – вещь.

Троллейбусов по-прежнему не было, ноги стали остывать. В стороне от остановки он увидел машину дорожно-постовой службы и направился в её сторону. Возле машины профессор нашёл капитана полиции. «Надо же, четыре звёздочки, как на коньяке, как у Женьки», – удивился совпадению Варшавский. Первым движением его души было желание угостить капитана коньяком, но он моментально отмёл идею как вздорную, и просто спросил: «Кого ждём?» Капитан позвонил начальству и сообщил, что ждём приказа на открытие движения для транспорта ещё минут пять, десять.

В переполненном троллейбусе было тепло, но места Варшавскому не досталось. Он стоял и размышлял, что сварит робусту, положит в турку три ложки Лаваццы Бурбон Интенсо, немного перца, соли и сахара три ложки. Сначала съест густую кремовую пенку, потом медленно, наслаждаясь пряным ароматом, не отрываясь и не отвлекаясь, до дна выпьет чашку липкой робусты. Его вниманием овладела дама в белом пуховике, в белой шапке. На взгляд Леонида, она была старовата. «Ляля в одеяле, вырядилась невеста, ставлю десять к одному, что у неё валенки белые?!» – Он так заинтересовался её обувью, что продвинулся по проходу троллейбуса. Дама действительно была в белых сапогах. «Да, крашеный мухомор. Да, она пьёт и курит, но ещё ничего, тело есть». – Романтические мысли согрели Леонида. Он хотел глотнуть из бутылки в троллейбусе, но разумно воздержался.

IV

Профессор жил в старом четырёхэтажном доме из красного кирпича. Ему нравилось в этом доме всё, широкие дубовые перила на литых чугунных балясинах, продавленные жильцами ступени, широкие площадки. Даже запах дома, слегка вонючий, сравнимый с ароматом сыра, хороших вин, старой мебели и древних архивов – нравился.

На третьем этаже он невольно остановился, чтобы передохнуть, отдышаться, одна из трёх дверей была приоткрыта, он хорошо слышал голос Кати. Соседка разговаривала по телефону про мясо и колбасу. Варшавский прислушался: «Где я тебе телячью колбасу возьму, нету… да-да, если на рынке, баранину, баранину купи… в магазине чурки есть, баранины нигде нет, нет… что они жрут, я не знаю… сделаю тушёную в горшочке с овощами… да-да с перцем, без картошки, чебуреки сам себе делай, я только готовые могу жарить!» – звонко, детским голосом кричала в телефон Катя. Профессор толкнул дверь и постучал, Катя вышла в прихожую, выкатила круглые удивлённые глазищи и жестом пригласила Варшавского зайти.

– Да, всё, ко мне пришли, жду, приходи. – Она отключила смартфон. – Это Вовка дверь не закрыл. Вы заходите, заходите, – пригласила она Варшавского.

– Живём в соседях, а я у вас не был ни разу. – Леонид снял дублёнку, шапку, в пиджаке топырилась бутылка. Он достал её, отдал Кате: – По дороге грелся, троллейбус долго ждал, замёрз, понимаешь.

Катя Жирова занимала большую двухкомнатную квартиру. Родители её развелись и разбежались. Отец в Москву уехал, мама в Питер. Муж ушёл, оставил вещи, сына и фамилию, всё ей. Долго она не куковала, в квартире поселился сожитель, иностранец из Турции. Варшавский не знал, как его зовут, и не здоровался с ним, когда они встречались в подъезде, турок тоже не навязывался.

– Хорошо вы устроились, можно я в туалет загляну. Ах-ах-ах, – похвалил он хозяйку, – лучше, чем у меня. Шикарно отделали квартиру, как в Греции, всё есть.

– В Турции! Это всё Селим. Я только обои и плитку выбирала. Он меня с Вовкой в Анталию на пляж отправил. Пригнал своих, они быстро всё сделали. – Катя работала в больнице и дома ходила в медицинской спецовке: в зелёных штанах и розовой лёгкой блузке с короткими рукавами. Она достала бокалы, нарезала твёрдый с дырами сыр.

Сквозь широкие стеклопакеты солнце заливало кухню радостью. Аромат молотого кофе и натурального сыра наполнил столовую.

– Здесь тёплый пол, – не оборачиваясь, чувствуя, что он смотрит на её босые ноги, сказала Катя.

Варшавский крутанул бокал, маслянистый коньяк медленно стекал по стенкам. Катя подошла к нему, он крутанул бокал ещё раз, – у неё были добрые голубые глаза.

– Давай выпьем по-эстонски, – предложил Варшавский.

– Это как?

– Молча, так они пьют после двенадцати ночи. – Леонид приложил палец к губам, посмотрел в голубые глаза.

Катя тоже приложила палец к губам, сделала серьёзное лицо, и они выпили, не отрываясь глазами друг от друга.

– Ты слышишь музыку? – Леонид начал пританцовывать и подпевать: – Буб, бум, бум, тыч, тыч…

– Нет.

– А я слышу, бум, бум, бум, тыч, тыч, так слышу, будто телефон проглотил, и он у меня здесь играет, бум, бум…

– Ой, – вздрогнула Катя и повернулась к газовой плите, на которой закипало кофе. Она разложила золотистую пенку по чашкам, ещё два раза довела его до кипения.

Леониду нравился старый дом, потому что здесь был газ, живой огонь. Он думал построить камин у себя на четвёртом, или лучше печь-лежанку, чтобы топить её берёзовыми дровами. Варшавский раздвинул жалюзи, его возбуждал запах кофе, солнечный свет и спина молодой соседки. В солнечных лучах сквозь ткань он видел возбуждённое его присутствием тело.

– Не выключай газ, ты можешь с одного раза задуть конфорку на плите?

– Не знаю, – Катя поставила чашки на стол.

– Как свечки на торте, можешь?

Катя показала Леониду страшные глаза и решительно подошла к плите.

– Волосы подержи, а то опалю.

Варшавский собрал и завязал её волосы полотенцем так естественно, будто всю жизнь работал в салоне красоты. Газ шипел и не сдавался. Катя долго дула на конфорку, лицо покраснело, она устала и отошла от плиты.

– Смотри, как надо. – Леонид добавил огоньку и задул его резким решительным выдохом в один порыв. – Давай, ещё по одной, выпьем по-мексикански, смотри на меня. – Он левой рукой полоснул себя по горлу, мол, голову кладу на отсечение. Катя повторила его жест. Они поменялись бокалами и выпили по-мексикански.

Варшавский знал, что малознакомые женщины не любят целоваться. Он крепко прижал Катю к своему телу и почувствовал покорное согласие. Обхватил её бедра сильными руками и поставил на стул. Прислонился лицом к животу и начал гладить ноги, приговаривать и ласкать добрыми словами. Штаны упали, обнажился лобок и ягодицы, Катя взяла его голову и крепко, крепко прижала к себе. Варшавский снял женщину со стула и отнёс на диван. Устроился поудобнее и начал действовать. Работал уверенно. Скрученная в голове пружина пришла в движение. Маятник работал равномерно, как ноги опытного стайера на дистанции. Сначала он слышал её дыхание, потом начались всхлипывания, Катя упала с колен, растеклась по дивану и затихла.

«Накатило», – понял Варшавский. Он продолжал равномерно нарезать круги, не чувствуя ног и усталости, глубже и глубже погружаясь в опьяняющий бред. В руках он держал белое горячее тело и целовал тонкие губы, тонкие веки закрытых глаз, щекотал языком уши. Незнакомка извивалась и судорожно дрожала в его объятиях. «Любимый, любимый, люблю, люблю, ещё, ещё, да, да, да…» – Её голос, несильный, порывистый, шелестящий глухими польскими нотами, он знал хорошо. Она губами охватила его рот, и от этого долгого удушающего поцелуя Варшавский кончил, как скорый поезд на полустанке, тихо и неожиданно.

Катя лежала под ним со свёрнутой на бок шеей. «Жива ли», – подумал Леонид и решительно развернул её лицом к себе. Неожиданно она начала вырываться, кричать: «Не трогай, не трогай, пусти, пусти, оставь, оставь меня!» Кожа её покрылась шершавыми пупырышками. Она крутилась и дёргалась в его руках как пойманная рыбёшка. «Успокойся, тихо, тихо, моя девочка, все пройдёт, сейчас отпустит», – шептал Варшавский и крепко прижимал её к себе, жадно впитывая толчки и конвульсии кипящей страсти.

Когда она вышла из ванной, то была одета в такую же спецодежду, но другую.

– Сыр хорош, запах приятный. – Леонид демонстративно обнюхал кусочек сыра. «Вот и не было ничего, умерла и воскресла, мы исчезаем и появляемся, умираем и рождаемся, каждую минуту по-новому. Значение имеет мера, меняется мера, кем я был до и кем я стал после?» – Варшавский взял второй кусок сыра, он слабо помнил, что с ними было.

– Коньяк крепкий, ты накапал в него, что ли… не молчи, мне понравилось.

Леониду очень хотелось поцеловать эту милую русскую добрую женщину в губы, целовать долго и нежно в знак признательности, благодарности и восхищения. Добрая женщина смотрела в пол, понимая, что он хочет ещё любви и счастья и оттого разглядывает её босые ноги с накрашенными розовым перламутром ногтями.

– Я мультики видела, цветные, красивые, а ты что-нибудь видел? – Катя подняла глаза. Выражение на лице Варшавского изменилось, оно стало странным, отсутствующим. Глаза развернулись вовнутрь, спиной к людям. Леонид Гарьевич жевал сыр так, будто уже ушёл, хотя и находился ещё в квартире. Профессора охватила невидимая дрожь, вибрация непонятной природы. Он начинал терять ощущение присутствия, физического контакта с вещами.

Катя подошла к нему, положила голову на плечо, нежно обняла. Её сотовый начал вибрировать на столе, затем из смартфона возникла турецкая мелодия.

– Странный ты, но очень, очень хороший, не волнуйся, всё хорошо, отлично, – сказала Катя. Она медленно подошла к столу, взяла гаджет и начался разговор с Селимом про мясо, понедельник и предстоящий ужин. Леонид жестами и на пальцах показал, что у него нет времени, поэтому он уходит, что хочет, любит и сердце оставляет у её ног. Катя говорила по телефону, улыбалась и кивала головой.

V

Варшавский уходил от Кати, чувствуя особенное состояние. Он ощутил это ещё в поликлинике, когда услышал музыку из кофейного автомата и понял, что сегодня накатит. Профессор не страдал эпилепсией, его не посещали озарения и страхи, всё было проще. Давно, во время занятий штангой, Лёня травмировал голову, об этом он никому не рассказывал, но из спорта ушёл, позже появились накаты, так он думал.

Жил Леонид Гарьевич на последнем, четвёртом, этаже в трёхкомнатной квартире с женой, Ириной Игоревной. Сын Евгений кувыркался на отдельной жилплощади. Вдвоём Варшавским места хватало. У жены своя комната и него своя. В большой пылилась библиотека и чернел телевизор. Когда Ирина стала постепенно отказывать Лёне в близости, он не настаивал на продолжении. Когда из дома ушёл сын, ритуал исполнения супружеских обязанностей в семье прекратился, жизнь стала спокойнее, ровнее. Они спали раздельно, но заботились друг о друге, вели совместное хозяйство и разговаривали за столом: она про школу, он про институт.

Леонид повесил дублёнку в шкаф, убрал шапку, сапоги, механически переоделся в домашний спортивный костюм, достал большой лист бумаги и выложил его на письменный стол. Он уже начинал плохо соображать, возникли звуковые галлюцинации, кроме «бум, бум», появились ещё «шаги по комнате». Он слышал шаги босых ног и невнятные голоса. Накатило крепко, надо было спешить, но взяться за дело профессор не мог, кофе у Кати отведать не успел, в этом была проблема.

Варшавский прошёл на кухню и поставил на огонь турку с водой. Кислую арабику он не пил, предпочитал горькую робусту, благо её Варшавскому дарили в институте. Леонид засыпал три ложки Лаваццы, три ложки сахара, добавил четвёртую, посолил, добавил острый перец, размешал, это был ритуал. Отказаться от рабусты, которую пил с детства с мамой, у которой было пониженное давление и всегда болела голова, – он не мог.

Скромные книги отца Леонид хранил на видном месте. Самым известным изданием Гария Львовича был сборник детских стихов «Песни Катюши» в редакции Г.Л. Варшавского, это были стихи о войне, присланные детьми в «Пионерскую правду». Леониду нравилась его книга «Легенды Урала». Она была без картинок, напечатана для взрослых, мелким шрифтом, там были собраны сказки и легенды уральских племён и народностей, были казачьи сказки и русские про Петра Первого и Екатерину Великую. У него на полке хранился экземпляр книги, украденный из Первоуральской библиотеки, потому что авторские экземпляры «Легенд» растащили друзья и знакомые отца и потом ещё – его товарищи и родственники Ирины.

Участвуя год за годом в жизни отца и его бедных собутыльников с редкими и необычными именами – Авинир, Леонард, Левиан, Вениамин, – Лёня невольно проникся к ним сочувствием и безоговорочным уважением. Сам он не стремился к литературной работе, однако, после смерти родителя, что-то в нём изменилось. Во время болезненных припадков Леонид обнаружил способность сочинения текстов в бессознательном состоянии. Себя во время припадка он не помнил, но, судя по следам, ничего особенного не происходило. Он не падал и не ломал вещи, видимо, действовал автопилот. Исписанный листок был единственным свидетелем его путешествия в астрал. Эти листки содержали закорючки, буквы, слова, полуфразы, иногда цифры. Текст на первый взгляд казался бредовым, грязным по смыслу и лексике и, главное, непонятным.

Когда накопилось несколько таких «произведений», Варшавский начал их исследовать с научной тщательностью. Он представлял себе, что каждый лист – это исторический документ, руина зашифрованного текста. Оказалось, значение имеет расположение слов и знаков. Руина не текст, а карта, путеводитель. Нельзя перетаскивать и менять местами слова. Когда он понял это, лёд тронулся! Леонид рисовал цепочки, нумеровал буквы, дописывал слова, заполнял пробелы. В первых фразах искал связи и скрытые намёки. Закорючки переводил в эмоциональные глаголы, образующие ритм текста. Работа его настолько увлекала, что из одного листа у него разрастался художественный текст с интригой, сюжетом и персонажами. Все слова, буквы, закорючки, мотивы, взятые из тёмной рукописи, для себя он метил красным цветом.