Кока

Михаил Гиголашвили
Кока

– Как хунд[61] мунд[62] откроет, цунге[63] свесит и молчит, только горлуско дёргается, как у попугана! Вот же ёб же! Тебе где? Больсой канал тут, за угол. Ну, давай! Телефон, звони! – закончил Баран.

Кока вылез. Мощный джип, переваливаясь на камнях мощёной мостовой и разгоняя велосипедистов, покатил дальше.

А Кока, чувствуя тошноту, но не теряя бодрости, побрёл вдоль канала.

Тихими мышиными тенями мчались молчаливые велосипедисты, но он уже умел уворачиваться от них. Шёл своей дорогой, ведущей неизвестно куда. С завистью заглядывал в открытые окна, с грустью замечая: вот семья сидит у телевизора, вот люди за столом что-то пьют, вот в комнате стоят в кружок голландки с белыми до поросячьей розовости лицами, в руках держат бумаги – и поют! Вот это да! Люди радуются жизни – а он на что тратит свою?.. А ведь было когда-то счастье: лето, жара, колебания занавесок под лёгким ветерком, далёкое тявканье собаки, крики разносчиков, запах свежей сирени и натёртых мастикой полов… Куда оно делось?.. А туда!.. Ему было десять лет, когда отец сбежал с любовницей в Болгарию, а мать вышла замуж за француза-офицера, прибывшего в Тбилиси по каким-то делам. Так Кока остался с бабушкой. Вот куда делась его счастливая семейная жизнь!..

10. Химера совести

Кока устал. Заметив пустую скамейку, присел, закрыл глаза. Дрожь и морозные иглы в теле начали утихать, но чугунная голова варила медленно. Мысли стало заволакивать заботой: что делать дальше? Вот в кафе – весёлые люди, смеются, пьют что-то. А ты? Как беспризорная собака плетёшься в чужой подвал… Все мысли, силы, дела уходят на добывание проклятого зелья. Сколько это может продолжаться?..

“Пока не поймают!” – сказало в нём злорадное и зловредное “я” (оно всегда следило за Кокой как бы со стороны и в нужный – или ненужный – момент подавало голос). “Остановись, не то жизнь остановит!” – говорила ему Мея-бэбо, а он не понимал. Теперь осознал, какая может быть остановка: тюрьма, психушка, кладбище…

“Неужели?” – ужаснулась душа. Неужели этого не избежать?.. Неужели по-другому жить нельзя? Чтоб и он сидел с людьми в кафе, смеялся их незамысловатым шуткам, пил кофе, а не шастал по подворотням, как шелудивая кошка, в поисках отравы?..

Кока вдруг твёрдо решил, что он должен бросить всё это. Траву можно оставить, но этот героин уже в глотке сидит! Нет, надо завязывать! Отдать деньги Рыжику – и уехать в Тбилиси! Однако второе “я” вкрадчиво напоминало: если завязать, то как избавляться от тягот жизни, ощущать блаженную безмятежную благость, при коей человек чувствует себя святым в земном раю?

Начали одолевать и другие мысли: а что в Тбилиси делать?.. Толком он ничего не умел. Руки у него, по словам бабушки, росли из разных мест, но только не оттуда, откуда надо. Она называла это “рукожопием”.

Иногда в Коке просыпалась химера совести: все люди работают, рано встают, на службу идут, даже цари и президенты, а что он? Целыми днями занят поисками денег и отравы! Но после воспоминаний о нудной работе с чертежами в Горпроекте… Да существует ли ещё этот Горпроект? После краха Совка всюду бардак – говорят, в тбилисском институте физики в фойе хинкальную открыли, все синхрофазотроны кебабами пропахли, а сотрудники целый день пиво дуют.

“Здесь поймают – будешь хоть в чистой тюрьме сидеть, в пинг-понг играть, телик смотреть, а в Тбилиси залетишь – в Ортачальской тюрьме в пинг-понг тобой играть другие будут! Представь – сидеть в одной камере с Сатаной и такими же, как он!” От этого видения Коку передёрнуло, ибо он знал, что́ такое камера…

На первом курсе тбилисского политеха Кока за две мастырки анаши загремел в КПЗ на площади Августа Бебеля – его поймали в садике на набережной. И даже дядя Ларик, несмотря на майорские погоны и уважение коллег, ничем помочь не мог – как раз шли очередные строгости по усилению борьбы с наркотиками. Начальник милиции в Ваке (сам позже умерший от передоза) говорил дяде Ларику, что за две мастырки мерзавцу Коке грозят два года, без приговора отпустить не могу, пусть хоть на пятнадцать суток присядет.

– Может, одумается, если не хочет на срок загреметь и педиком стать! Вначале анашу курят, а потом задницу дают, так что не советую! – добавил от себя по-дружески.

Хе, как же, одумается!.. Кока отсидел свои сутки с такими людьми, которые прочли ему весь краткий курс обращения с отравой!

Их было четверо в камере, все – за наркоту. Один – пятикурсник университета, вежливый и замедленный в движениях Заза (потому и не успел выбросить мастырку, когда менты метнулись к нему). Заза просвещал по гашишу и галлюциногенам, которые он попробовал, будучи в гостях у тётки во Флориде. У помощника повара, рачинца Лери (сразу прозванного Лори[64]), менты буквально изо рта вырвали козью ножку с травой. Он рассказывал больше о конопле – где она растёт, как её собирают, сушат и готовят. Худющий татарин из Нахаловки Хамса (при облаве имел в кармане пачку кодеина) – специалист по опиатам.

Кормили в КПЗ вполне сносно, еду носили из ментовской столовой. Камера – метров десять, туалет снаружи. Общие нары, где все спали в ряд на голых досках, без матрасов и одеял. Стол и скамьи, креплённые к полу. Кран с водой. Параша. За червонец конвойные делали, что просили: брали у родственников на передачу деньги, продукты, одежду, книги, даже как-то транзисторный приёмник принесли, и камера с замиранием сердца слушала Баха, пока вертухаи не забрали. За червонец водили в ментовской душ. Раз обещали принести дурь, взяли деньги, но вместо дури втюхали молотый перец, похожий на гашиш. А что сделаешь? Начальнику тюрьмы не пожалуешься! Словом, жизнь была сносной – молодость всё скрашивала.

С утра, пока Хамса дрых, а Лори читал книгу о здоровой пище, студент Заза любезно, правильным языком будущего специалиста по античной литературе, делился своими знаниями:

– Самый сильный в мире опийный мак растёт в Афгане, а самый бархатный – вокруг города Бенарес в Индии. Вообще, любая дурь – разная, всюду своя, особая. Конопля растёт там, где днём сильное солнце, а ночью – мороз. В основном в горах, хотя на Ямайке, говорят, прямо с куста листья рвут и курят. Траву-марихуану не путать с гашишем, который имеет вид вязкого смолистого вещества. Гашиш тоже разный. Один даёт кайф сразу, но быстро отпускает, другой открывается поздно, зато и держит дольше. А ЛСД… Мы с племяшом во Флориде приняли ЛСД на пляже, и я взлетел над океаном, парил вместе с чайками, мог трогать солнечные лучи! А потом чудились страшные острые дыры и железные запахи! А в другой раз чуть не умер от ЛСД – показалось, что на меня обрушиваются орущие книги вперемешку с ярко-красными словами! У нас ЛСД нет, – заключал Заза, а проснувшийся носатый Хамса уже перенимал у него бразды рассказчика, поучающе повествуя о всякой всячине, в том числе и о хитростях ремесла “верблюда”, перевозящего товар (чем, видно, сам и занимался на свободе).

По его словам выходило, что товар лучше всего нести на себе. Если много – прятать товар в чемодане в грязных вещах – авось при обыске побрезгуют ворошить. Когда в аэропорт или на вокзал входишь, ни на кого не смотри, глазами не бегай, в свой билет уткнись или знаки разглядывай, куда идти. Главное – не суетиться, не торопиться, не мельтешить, нервно не дёргаться. Иди прямой дорогой к кассам или в буфет, не топчись на одном месте, не давай ментам себя засечь. Мент тоже человек, ему легче за стоящим человеком наблюдать, чем по делу идущим. Не смотри ментам в глаза, игнорируй, смотри сквозь них. И помни: ты – хороший человек, идёшь по своим хорошим делам, никого не боишься – и всё! – заканчивал Хамса, напутствуя, что главное – не быть худым, небритым, с красными глазами, потным лбом, трясущимися руками и в кайфе.

Всех интересовало, как в суматохе, которой всегда сопровождается процесс покупки дури, узнать, хороший товар продаёт барыга или туфтовый? Хамса важно поднимал палец с траурным ногтем:

– А ты сделай три-четыре затяжки и посмотри – будет сушняк? Если будет, то дурь хорошая. Сушняк – важное дело. Чем сильнее – тем дурь лучше. Позже раскрывается – дольше держит! – поучал он, рассказав, что как-то жарким летом его кенты взяли такую позднюю дурь, покурили, ничего не почувствовали и отправились обратно к барыге выяснять отношения, и только завалились к нему на хату, как их начало разносить: сушняк, слова сказать не могут, мычат “плохая дурь”, а сами в трусах – жара, штаны забыли надеть!

Никто их не трогал и не беспокоил. На завтрак, часов в девять – десять, конвоиры приносили на каждого по большому ломтю свежего горячего лаваша, кубик масла, кусок сыра, спичечный коробок сахара, чай. Днём – борщ и котлеты, из-за чего всё здание КПЗ провоняло капустой и котлетным духом. К вечеру – манная каша. Жить можно. К тому же постоянно кому-то приносили передачу, так что чай пили свой, с шоколадом и печеньями, борщ ели с чесноком и луком, а ужинали хлебом с колбасой и ветчиной-лори, присылаемой рачинцу Лори, шутя при этом:

 

– К нам кабана засылают уже копчёного!

– Ничего, за пятнадцать суток с тобой цинга не случится. Джуга Сталин тоже всю жизнь борщ и котлеты ел, – говорил дядя Ларик, навещая Коку в КПЗ и передавая блок сигарет. – Будешь ещё план курить, мерзавец? Хочешь, чтобы твоя мать умерла?

– Нет, что ты! Никогда, ничего! Не хочу! – отнекивался Кока, сам перебирая в мозгу номера телефонов, которые ему оставил Хамса, утром ушедший на свободу и велевший найти его, Хамсу, в Нахаловке, а уж дальше он поможет.

День начинался и заканчивался хором проклятий в адрес неизвестного никому невинного Августа Бебеля, на площади которого они сидели:

– Какая-нибудь гадина была!

– А может, баба – Августа Бебель?

– Чтоб ты, сволочь Бебель, на том свете мучилась!

Пятнадцать суток пролетели быстро, породив новые дружбы и завязки, с которыми было куда легче заниматься поисками отравы. “Краткий курс” оказался очень полезен во всех смыслах – у Коки от диетического питания даже прошли на лице прыщи, не дававшие ему покоя всю юность. Позже он встретил в пивной гостиницы “Иверия” молчуна-рачинца Лори – тот стоял за стойкой, важно разливал пиво, кричал приказы в зев кухни: “Пятьдесят хинкали, пять кебабов! Сорок хинкали, три кебаба, два шашлыка!” – и угостил на славу Коку и его друзей сотней хинкали на огромном подносе. Вежливого Зазу всегда можно было найти на бирже возле первого корпуса университета. А шустрилу Хамсу зарезали в пьяной драке в Кутаиси, в привокзальном ресторане, а труп для отвода глаз бросили под поезд…

Кока очнулся на скамейке возле канала. Шум в ушах мешал думать. Мысли пошли опять по новой. Так отдать Рыжику деньги или нет? Уехать в Париж? Отлежаться у мамы? Но как встречаться с отчимом-полицаем, который давно про Коку всё понял и относился к нему брезгливо, как к дохлой мыши (сам отчим – спортсмен, стрелок и каратист).

Снимать квартиру Кока не мог, а на социал его не сажали – нет французского гражданства. Собственно, и денег у него тоже нет. И никогда не было, хотя странным образом находились, когда требовалось купить травы или таблеток. Тогда деньги возникали из ничего, из чистого усилия воли. В ход шло всё: займы у соседей и знакомых с клятвами скоро вернуть, обманы бабушки, тайная продажа книг из библиотеки и вещиц из серванта. Кока умудрился даже обменять почти новую стиральную машину на триста граммов шмали: подсыпал бабушке снотворное, а ночью курды-носильщики тихо отсоединили и унесли машину. Бабушка утром была крайне удивлена, всё повторяла: “Куда она могла деться? Не выпала же из окна?” – на что Кока пожимал плечами: “Чудеса! Иисус Христос унёс!” Дело так и не открылось, и бабушка всегда ёжится, когда вспоминает об этом чрезвычайно странном случае.

…На небе появились тучки, закрапал дождичек. Настроение упало, не успев подняться. Он поплёлся к психам.

Во дворе застал одного Лудо – тот сидел у пня и что-то ковырял стамеской на дощечке.

– Привет. А где Ёп?

Лудо обстоятельно поправил на голове фуражку с кокардой.

– Мы поссорились. Он ушёл гулять. Нацепил свой дурацкий белый пиджак и отправился. Ты же оставил ему сдачу со стогульденовой? Вот он и ушёл.

– А почему поссорились? – Кока сел напротив.

– Да он, понимаешь ли, утверждает, что львы – дальтоники. А кто это проверял? Если бы были дальтоники, то зебр бы не ловили…

– Зебры чёрно-белые, это дальтоникам ничего, – напомнил Кока.

Лудо подозрительно поглядел на него:

– И ты тоже думаешь, что львы – дальтоники?

– Нет, я так не думаю, – испугался Кока: не дай бог поссориться, тогда ни подвала не будет, ни в туалет сходить.

Лудо отложил дощечку:

– Нет, Ёп не так прост, как кажется. Вот ты у него когда-нибудь в доме бывал?.. Только в кухню заходил?.. А ты зайди в комнату. Пыль в три пальца на всём. Всюду огромные стопки газет, причём вперемешку, старые и новые. Он день и ночь их читает. Какая с утра в руки попадёт – ту и читает до вечера от корки до корки. И это, учти, при том, что он богат! Его отец-миллионер умер, Ёпу, правда, ни единого гульдена не оставил, и теперь он ждёт, когда умрёт мать, чтоб всё ему досталось. Но ему ничего не надо! Ты на его туфли посмотри! Штаны сзади висят, как мешок! Чистый бездомник!

– Он добрый философ, – сказал Кока, тряся по очереди пустые банки.

Лудо окрысился:

– Он добрый разгильдяй! Да, он много знает. Но со львами он перегнул палку.

– Знаешь, а меня в детстве лев чуть не загрыз, – вспомнил Кока.

Лудо опешил:

– Ты что, в детстве в Африке жил? Я думал – в СССР.

– Нет, в зоопарке. Чуть не съел!.. И нам, кстати, не мешает перекусить! – Кока вытащил стогульденовую. – Съездишь, не лень?

Лудо по-доброму разгладил купюру, вынул из-за уха джоинт:

– Покурим – и поеду.

Они взорвали косячок, и Кока рассказал, как было дело.

По воскресеньям, захватив бутерброды, Кока шёл с дедом, охотником и рыболовом, в зоопарк. Причём подгадывали они прийти к кормёжке животных – звери в эти моменты оживляются, а в остальное время апатично лежат в маленьких задрипанных клетках. Это всегда вызывало возмущение деда: “Так мучить зверей! Не могут клетки побольше сделать?” Что в свою очередь удивляло Коку: “Он же охотник, сам зверей убивает, почему вдруг заботится о них?”

Главным аттракционом служил ангар хищников. Там – неизменно тугой запах мочи и рёвы, рыки, визги, вой. Хромой смотритель Валико, от которого разило пивом, а из нагрудного кармана некогда синего халата торчала непременная чекушка, небритый и весёлый, не обращая внимания на людей и зверей, ловко шуровал вилами, просовывая мясо под решётки, то громко покрикивая на беспокойную жеманную гибкую чёрную пантеру: “Давай без глупостей, Дали-джан, не то получишь у меня!”, – то увещевая брезгливого и худого тигра Бадри: “Возьми, мой хороший! Бадри! Бадри-джан! Поешь! Почему тебе не нравится печень? Она хорошая! Вон почки свежие! Тебе надо есть! У тебя цирроз! Мясо тебе нельзя, ешь потроха!”, – то почёсывая через прутья свалявшуюся гриву кудлатого седого полуслепого льва Жермена, уныло лежащего в углу клетки: “Дорогой Жермен, какой ты у нас красавец! Как спал, крысы не беспокоили?” – и лев отвечал ленивым рыком.

В тот день они встретили Валико возле ангара с уже пустым тазом, где плескалась кровавая юшка.

– Что, опоздали? Уже покормил? – спросил дед.

– Нет, пантера осталась. За мясом иду.

Не успели они войти в ангар, как дед, качнувшись, замер, положил Коке руку на плечо так веско, что придавил к земле, и свистяще сказал:

– Тс-с…

И Кока увидел: в клетке льва открыта дверца! И зверь осторожно, уже наполовину вылезши, пробует лапой железную лесенку, а потом, грузно переваливаясь по ступенькам, тяжело спрыгивает на пол!

В ангаре было несколько человек. Дед негромко предупредил:

– Стоять! Замереть! Не бежать! Он старый, сытый! Не пугать!

Его рука тихо задвинула Коку назад, за спину, другая рука медленно выбросила из кармана свёрток с бутербродами в сторону льва.

Лев, вначале шарахнувшись от свёртка, начал катать его лапой, освобождая от бумаги, выковыривать колбасу. Иногда он поднимал башку, поглядывая кругом и, очевидно, решая, нет ли тут претендентов на лакомые кусочки.

Таковых не нашлось. Люди стояли как вкопанные, молча. В клетках металась и рыкала голодная пантера Дали.

Тут в ангаре появился Валико с тазом, полным мяса. Увидев льва, выдохнул:

– Э-э-э-э! Ва-а-а! Афи, Жермен! – сунул ему под нос таз с мясом.

Лев Жермен повёлся на запах, оставил хлеб с колбасой. Валико на вытянутых руках понёс таз к клетке. Лев последовал за ним. Валико высыпал мясо в клетку и стал двумя руками втаскивать и вталкивать льва на ступеньки, толкать под зад коленом, говорить что-то непонятное:

– Куше, Жермен!.. Исси!.. Афи!

И лев влез в клетку, обратился к мясу, а маленький Кока почувствовал горячую струйку в штанах. (Второй раз он описался от страха, когда увидел в небе самолёт и услышал, что там сидят люди. “А если они упадут из неба?”)

Что услышал Валико от деда и людей после того, как решётки были задвинуты, Кока не понял: таких слов он тогда ещё не знал.

Когда всё успокоилось, дед спросил у Валико, какие заклинания тот повторял льву.

Валико объяснил, что это приказы на французском языке:

– Афи – на место! Исси – туда! Куше – ложись.

Оказалось, Жермен понимает только их, потому что львёнком попал в Тбилиси с каким-то французским цирком, заболел чумкой, и цирк решил оставить его в зоопарке. Жермена вылечили и посадили в клетку, где он с тех пор и сидит.

– Афи!.. Исси!.. Куше!.. – заключил Кока. – На место! Туда! Ложись!

Дед хотел сделать из Коки охотника и рыбака, – но у мальчика не было желания таскаться по жаре неизвестно зачем, когда на Дезертирке можно купить любую рыбу и мясо. Один раз дед всё-таки взял его с собой “на рыбу”, но из всей рыбалки Коке запомнились только усталость, бесцельное хождение по пустому берегу, тоскливое ожидание еды. Но зато каким вкусным был пити-суп на станции Пойлы, где они после дня бесполезных рыбачьих усилий ожидали поезда на Тбилиси! О, это было великое пити в горшочке! Ароматное, густое, жирное! Из баранины с айвой, картошкой, помидорами, горохом, мятой! Запах и вид этого волшебного горшочка Кока запомнил на всю жизнь…

Вместе с Лудо посмеялись.

– Да, прогресс: дед набивал патроны, а внук – джоинты! – И Лудо укатил за едой и пивом.

Стукнула щеколда, во дворике появился Ёп. В чёрных брюках, белых штиблетах. Белая рубашка с запонками, белый пиджак. Чёрный зонт. Нимб волос.

При виде Коки смутился и хотел юркнуть в свой домик, но Кока окликнул его:

– Эй, Ёп! Я слышал, ты с Лудо поссорился?

Ёп в нерешительности остановился.

– Ну да.

– Из-за чего? Из-за дальтоников-львов? И не стыдно вам? Взрослые люди! Я вас помирю. Лудо поехал за пивом. Садись, он сейчас будет.

Ёп исчез в дверях. Послышался щелчок и тихий бубнёж – что-то записывалось на диктофон. Скоро он вернулся в обычном наряде – драных брюках, резиновых ботах и растянутом свитере.

– Где ты гулял такой красивый? – спросил миролюбиво Кока.

– Я был в кафе с одной дамой. Так, по работе… – Хотя Ёп никогда нигде не работал, да и где мог работать, представить трудно.

– Ну и?.. Дело клеится?.. – Кока показал неприличный жест.

– Какое ещё дело? Ах, это? Нет, глупости! – всполошился Ёп. – Так, посидели просто, поболтали. Она даже того не знала, что чем грива у самца гуще и чернее, тем он сексуально сильнее, у него тестостерона больше.

– Но ты ей объяснил? Как она, нервничала? Волосы со лба убирала? – ухмыльнулся Кока. – Про твою густую гриву не спросила, почему она такая белая? Что, тестостерон иссяк, на нуле?

Ёп приосанился.

– Да, грива густая. А что белая… Это я рано поседел. Мой отец тоже в сорок лет весь белый был.

Добивая джоинт, начатый с Лудо, Кока искренне поинтересовался:

– Слушай, откуда вы всё это знаете?.. Ну, про львов-дальтоников, слонов, китов, акул? Читаете? Смотрите по телевизору? По радио слушаете? Откуда вам всё это известно? Да ещё с названиями по латыни?

Ёп засмеялся. Оказалось, из серии видеокассет, числом до пятнадцати, что он выиграл в лотерею в соседнем кофешопе. Ёп вообще любил играть в разные лотереи, о которых узнавал из газет, и был иногда даже удачлив.

Подъехал Лудо с пивом и жареной камбалой.

Кока подозвал его:

– Лудо, я вас помирю! Давайте сюда руки! – И соединил их руки мизинцами, потряс их, сказав по-русски: – Мирись, мирись, больше не дерись! Всё! Готово!

Лудо и Ёп смущённо улыбались, хоть и не понимали.

Пока Кока открывал банки с пивом, Ёп сообщил, что прочитал в газете прогноз одного учёного: только ядерная война спасёт нашу планету от химической гибели, которую ей предуготовили люди. Средняя продолжительность биологического вида – сто тысяч лет, мы, люди, как вид, давно перешли эту черту.

– Нам пора исчезнуть, чтобы планета опять ожила, чтобы на ней зародилась новая жизнь, другие виды фауны и флоры, без химии, газов, нитратов и пластика.

Кока не понял:

– Зачем вообще нужна планета без людей?

Ёп удивился:

– Как зачем? А зачем люди гадят на планете и досаждают всему живому своими выхлопными газами и химией? Всё истребляют и геноцидят? В океане плавает остров из пластика величиной с Австралию! Это дело? Нет, пусть всё погибнет и наступит новая цивилизация! Хватит! Баста! – И решительно отошёл к забору, начал что-то надиктовывать в диктофон.

 

Лудо усмехался, едко обронив:

– Великие пишут просто и ёмко, подбор слов оптимален. Чем больше ты пишешь, тем больше выходишь дураком.

Кока вклинил не раз слышанное от бабушки: все писатели и художники больны маниакально-депрессивным синдромом, в маниакальной стадии пишут как заведённые, а потом, отписавшись, впадают в депрессивную зону, где собирают и копят силы, чтобы опять наброситься на бумагу и холсты, утонуть в своём маниакальном счастье.

– Писателю всё действует на нервы, а в первую очередь – он сам! – согласился Лудо.

Пришёл от стены Ёп и продолжал ругать людей: не надо никакой ядерной войны, человечество вымрет гораздо раньше из-за парникового эффекта, температура повысится, посевы и леса высохнут и сгорят, погибнет фауна, наступит мировой голод. В довершение растопятся льды, айсберги и ледники, континенты зальёт водой. Потом, когда людей уже не будет, вода постепенно высохнет и земля превратится в мёртвый Марс, до которого, кстати, лететь надо год, но по дороге чёрные дыры встречаются, поэтому надо лететь в обход, а сколько это – никто не знает, может, и всю жизнь.

Лудо допил пиво.

– Меня всегда умиляли астрономы, что несут всякую ересь. Недавно пишут про какую-то звезду: она от Земли на расстоянии семисот миллионов световых лет! А кто их подсчитал, если только туда семьсот миллионов лет свет летит?

Кошка Кесси вылезла из укрытия – уловила запах камбалы. Скромно села в сторонке, втянула дым от джоинта точёными ноздрями, принялась облизываться и улыбаться. Устроилась удобнее, словно приготовилась слушать.

– Окосела! – улыбнулся Лудо. – Она всегда, когда мы курим, вылезает и торчит рядом. А что? Звери тоже пристрастны к кайфу – разве не так?

И Лудо начал перечислять. Кошки от валерианы впадают в транс. Северные олени лижут мухоморы. Кенгуру сожрали все посадки мака в Австралии. Колибри берёт свой галлюциноген из кактусов. Обезьяны вываливаются в пьяной жиже из переспелых фруктов. Ламы обожают листья коки. Макаки делают налёты на цветущую коноплю. Лоси наедаются перебродивших яблок-паданцев. Слоны пьют вёдрами пиво и водкой не брезгуют, если дадут. Кабаны щиплют особый мох. Пчёлы пробавляются прокисшим нектаром с этанолом. Гуанако любят ядовитые бобовые. Гориллы ищут какой-то только им известный бамбук. Собаки слизывают слизь со смурных жаб. Сурки перегрызают тормозные шланги, чтобы напиться антифриза. Горные бараны лезут на кручи за особым лишайником. Серебристые обезьянки-лангуры жрут только мангровые листья, отчего всю жизнь проводят в оцепенелом кайфе в ветвях этих странных и загадочных деревьев, стоящих в воде. Мухи-дрозофилы одурманиваются, не сходя с переспелых фиников. Птицы лакомятся муравьиной кислотой. А муравьи подсаживаются на жидкость экссудат, отчего впадают в эйфорию, перестают трудиться, бесцельно валяясь в разорённом гнезде и позабыв о своих обязанностях. Дельфины охотятся за рыбой с тетродотоксином, после чего теряют ориентировку в океане. У коал мозг гладкий, без извилин, оттого что эвкалипт, который они жрут, очень токсичен, коала дрыхнет под ним двадцать часов в сутки и спросонья неадекватен с собратьями. И даже бабочки пьют слёзы из глаз вечно плачущих черепах, пьянея от соли.

– Хотя с чего бы черепахам плакать? По сто лет живут! Сто миллионов лет не исчезают! Это нам плакать надо! Это наш вид хомо эректус исчерпал себя, стоит на грани катастрофы!

Ёп не перечил – напротив, вспомнил птицу китоглава, которая питается исключительно головками цветущего опиума. А тигровая акула любит обсасывать ядовитых рыб фугу. И вообще, тигровая акула – единственное существо на свете, у которого матка перегородчата, разделена на две полости, и в каждой развивается эмбрион-каннибал: рождаясь первым, он начинает пожирать ик-ру и других зародышей и в конце концов остаётся один, а за стенкой – очевидно, на всякий случай, для подстраховки, – растёт и пожирает всё кругом второй такой же братец-каннибал. Кто сконструировал такую систему? Бог или природа? И почему только у тигровой акулы?

Лудо поддакнул:

– А кто подарил осьминогу восемь лап, две тысячи присосок и мешок с красками? И почему всё это богатство одному осьминогу? Может, змея тоже хотела бы иметь восемь лап, да ей не дадено? И откуда осьминог знает, в какой цвет когда окрашиваться, если сам он, как говорят зоологи, дальтоник?

Ёп, многозначительно хмыкнув при слове “дальтоник”, решил не вдаваться в детали и только спросил:

– Зачем часть змей ядовита, а другая – нет? За что они обделены ядом, столь нужным при охоте, когда у тебя нет ни рук, ни ног, ни клыков, ни зубов, ни слуха, ни нормального зрения?

Добавил и Кока:

– Какой кудесник снабдил сумками австралийских животных? И главное: зачем? Если так удобнее выращивать детёнышей, то почему на остальных континентах природа до этого не додумалась?

Лудо предложил тезис: чем выше интеллект животного, тем дольше с ним остаются его детёныши. Чем ниже интеллект, тем меньше животное заботится о потомстве. Скорпионы хватают всё, что шевелится, хоть чужих детёнышей, хоть своих. А некоторые жабы просто сами тупо жрут свою икру…

При слове “кавиар”[65] Коке представился громадный кусок лаваша с маслом и свежей паюсной икрой, приносимой во двор проводниками с бакинского поезда. Было бы очень кстати. Жареная рыба съедена, но не насытила, от голода бурчит в животе.

– Нет ли ещё пожевать? – зевнул он. – Не осталось ли чего с завтрака?

Да, есть круассан и очень полезный молодой чеснок. Ёп вынес их на золочёной тарелочке, присовокупив полбутылки овощной водки. Разлили в крошечные рюмочки, вспомнив русских богатеев и тридцать пять рюмок по двадцать грамм. Чокнулись.

– За акулью двурогую матку! За осьминогов-дальтоников! За змей, без рук и ног пропитание добывающих! Будем мудры, как змеи, сильны, как акулы, страшны, как львы! – подытожил Кока, а Лудо напомнил:

– И не будем забывать, что конец каждого льва жалок – молодняк выгоняет его из прайда, отнимает самок, семью; лев не умеет охотиться, питается всякой падалью, зубы выпадают, и в конце концов гиены разрывают старика на части! Сам жрал всю жизнь чужое мясо – теперь и твоим полакомятся чужие!

Видя, что психи окончательно помирились, Кока решил отправиться в подвал, усталость давала о себе знать. Ни чёрствый круассан, ни полезный молодой чеснок его не прельщали.

В подвале улёгся на матрас. Одиночество вновь стало вползать в душу. Кока почти физически ощущал, как он несчастен: тут, один, скрючен под рванью, не знает, что делать, но чувствует, как что-то плохое нависает над ним, давит, не даёт дышать. Башка трещит. Шум в ушах не стихает, он бесконечен, как неисправный неон…

Как же хорошо было в детстве! Ходили на ёлку во Дворец пионеров, в Зеркальный зал. Гуляли в парке Муштаид. А подъём на Пантеон всегда был связан с появлением гостей, которым надо обязательно посмотреть могилу Грибоедова. После Пантеона обычно следовало посещение ресторана на фуникулёре, поэтому маленький Кока, в предчувствии шашлыков, мирился со скучными могилами и украдкой, пока взрослые вели умные разговоры, изучал дородных русских туристок – их всегда было в обилии возле склепа Грибоедова.

А на Пасху и Рождество все ездили на службу во Мцхету. Выезжали на двух машинах. Общую координацию осуществлял дядя Ларик с пистолетом в кобуре под мышкой.

– Не могу никак понять, чем Бог так рассердил большевиков, что его надо было запрещать? – удивлялась по дороге Мея-бэбо. – Объявили бы декретом, что старая церковь ошибалась, что Бог един в двух лицах – Ленин – Сталин. И пророки готовы – Маркс, Энгельс, оба брадаты, чем не библейские рожи?.. Коммунисты – секта, ересь, вроде скопцов или плясунов. Они невежественны, дики и грубы, как и всякие сектанты.

А дядя Ларик добавлял:

– И упрямы, как кахетинские ослы! – Хотя сам полвека провёл в партии ослов.

Поглядывая на бабушкины руки в перчатках, с веером, дядя Ларик с почтением спрашивал, как можно умудриться всю жизнь проходить в перчатках, шляпках, вуали, с веером – и не угодить в лапы ГПУ-НКВД, на что бабушка, усмехаясь, отвечала:

– Я просто жила, не обращая на них внимания. Я их не замечала, как летом мух. И мне совсем не интересно, где мои мужья зарабатывали на кусок хлеба. Один был из органов, второй – из торговли, третий – из науки. Ну и что? Как раньше неандерталец приносил на плечах тушу горного барана, так и теперь муж должен приносить мясо в дом, благо мужчины недалеко ушли от неандертальцев в своём умственном развитии.

В храме Светицховели их встречал низенький однорукий гид с красным, вечно насморочным носом. Он бойко рассказывал о войнах, битвах и богах как о делах обычных и даже рутинных, в коих чуть ли не сам участвовал. Когда доходил до истории слепка руки мастера на портале храма, Кока всегда с опаской поглядывал на пустой рукав гида, подозревая тут какую-то связь. Как-то спросил об этом. Дядя Ларик охотно согласился:

– Этот гид наверняка той пропавшей рукой делал что-то плохое – воровал или письку трогал, и за это Бог наказал его.

– Жертва? – понимал маленький Кока со страхом, будучи и сам не без греха по части воровства мелочи из родительских кошельков и троганья письки.

– Жертва, – соглашался дядя Ларик. И сурово прибавлял: – Если ты будешь что-нибудь плохое делать, то и у тебя рука отсохнет!

61От Hund – собака (нем.).
62От Mund – рот (нем.).
63От Zunge – язык (нем.).
64Лори – копчёная ветчина из горной Рачи.
65От Kaviar – икра (нем.).
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53 
Рейтинг@Mail.ru