Кока

Михаил Гиголашвили
Кока

Когда Кока дубасил по барабанам, он ощущал себя созидателем, создателем призрачного дома, где дружно живут все звуки. Ударник – кровеносное сердце музыки, пульс, без него рок вял и аморфен. Ритмичному току ударника вторит бас-гитара. Они – закадычные друзья, честные труженики, собратья и соратники. Соло-гитаре позволено выделываться как угодно: она может стонать и скулить, квакать и мяукать, вопить и жаловаться. И пусть орга́н рычит и выкаблучивается, как заблагорассудится, кряхтит, выкидывает фортели глиссандо, – но ударник с басом должны, как стойкие часовые, стоять на страже, чтобы ритм держал музыку в узде, не давал ей растекаться. Драммер рука об руку с бас-гитарой ведёт всё воинство вперёд, как вели раньше в бой барабанщики!

Бывало, ломались палочки, за ними приходилось ездить в ресторан “Сакартвело”, где по вечерам шпилил на ударнике известный лабух Слава Порц, сдиравший за пару палочек двадцать пять рублей. Вано Иванович привёл было и тщедушного певца, но от его убогих услуг скоро отказались.

Закончилась вся эпопея не очень хорошо, если не сказать – плачевно.

Под Новый год Вано Иванович объявил, что есть заказ: на курорте Бакуриани сыграть в ресторане на каком-то собрании то ли медиков, то ли физиков. О! Как они обрадовались! Стали репетировать каждый день, до темноты, а потом вместе шли гурьбой, не обращая внимания на дождь и наперебой говоря о том, что вот, они уже – настоящая группа, выступать пригласили! Только название надо окончательно выбрать: кто-то ратовал за “Пепела”[77], но другие его останавливали: как можно так называть, ведь уже есть Iron Butterfly, “Железные бабочки”! Нет, это некорректно, надо искать другое. Может, “Клде”[78]? Смеялись – нет, слишком на “Кле”[79]похоже, не годится, ещё прослывём Херами, нам это надо?.. Может, “Раинди”[80]?.. Нет, слишком напыщенно… Так и не решили.

Наконец поехали в Бакуриани. Сначала на грузовике до Боржоми, а там пересели в набитую под завязку “кукушку”, кое-как погрузив инструменты в прицепной грузовой вагон, где лыжи, санки и прочее снежное снаряжение пассажиров. Уже в поезде произошла первая неприятность: к их певице Нази пристали два выпивших боржомских типа, и соло-гитаристу, сидящему с ней в обнимку, пришлось даже попихаться с ними, но Вано Иванович замял конфликт, прошипев в сторону певицы:

– Говорил я тебе – короткую дублёнку на мини не надевай!

Поезд опоздал из-за заноса путей. Они приехали поздно, к вечеру. Увязая в высоком снегу, принялись таскать инструменты в тёмное чрево пока ещё пустого ресторана. Потом отправились в свою комнату на шесть коек (Вано Иванович и Нази ушли в отдельные номера). Через пару часов, не успев толком разложить вещи, отдохнуть, поесть, пришлось спускаться в зал, уже полный оживлённых людей за обильными банкетными столами.

Испугало всё: освещение, публика, голоса, крики, шум, надрывный рёв тамады. К тому же начались вечные проблемы: этот штекер не подходит к этому разъёму, тот усилитель не тянет, в динамике не работает вентилятор, у чарльстонки не прыгает шляпка, бочка ослабла, гитары расстроены, квакушка застопорена.

Начали кое-как играть. Но всем нравилось. Пошли танцы.

Это их ободрило и оживило. И Вано Иванович успокоенно подсел к столу, где вскоре основательно надрызгался и заснул лицом в скатерть. Его решили не будить.

Так артисты остались одни. Им стали подносить бокалы. Кто-то просил дать поиграть на гитаре. Кто-то рвал палочки у Коки, норовя постучать по барабанам. Пианиста заставили играть воровские песни. Жаждали танцевать с певицей Нази – та предусмотрительно убежала в номер. А горе-музыканты пили подряд всё, что им подносили, удивляясь, что медики так любят воровские песни: бедный Авто уже пятый раз играет “Мурку”. Да медики ли они? Что-то рожи у них не докторские и замашки не те…

Гости пьянели всё больше и всё чаще подносили музыкантам, пока один из филантропов со стаканом в руке не грохнулся на ударника, повалив со звоном тарелки и порвав шнур соло-гитары. А другой меломан отнял у Фантомаса бас-гитару и стал бряцать на ней, как на балалайке, отчего в зале поднялся страшный гул.

Наконец в углу зала кто-то поскандалил, толпа хлынула туда, оставив музыкантов в покое. И они, едва соображая сквозь плотную пелену выпитого, умудрились запихнуть уцелевшие инструменты в подсобку, а сами подобру-поздорову унесли ноги по запасной лестнице.

Наутро Вано Иванович выглядел неважно, прятал глаза, обдавал по́том несвежей рубашки, выспрашивал исподволь, не делал ли он вчера чего неприличного. Его заверили, что он просто заснул крепким сном и два официанта утащили его, спящего, в номер.

– В общем, надо уезжать! – подбил бабки Вано Иванович. – Тут после вас ещё драка была, мебель поломали! Кого-то ножом ударили!

– Кто? Медики?

– Да какие медики… Знал бы – ни за что б не подписался! День рождения у одного местного депутата! Меня в Тбилиси попросили музыкой помочь – ну, я и помог, – признался руководитель. – А за столом сошлись менты и местная братва, вот и случилась потасовка …

Кое-как сумели погрузить инструменты в прицепной вагон “кукушки”. И заснули, опохмелившись чачей из бутылки Вано Ивановича. А когда проснулись, “кукушка” стояла на путях в Боржоми, без людей. Грузовой вагон был пуст. Ничего!.. Ни гитар, ни барабанов, ни тарелок с чарльстонкой, ни динамиков, ни “Ионики”, ни их сумок – ничего!.. Только порванный шнур от соло-гитары и дряхлый усилитель, коим воры побрезговали.

Вано Иванович раскудахтался, побежал куда-то выяснять, не выгрузили ли случайно вещи в депо, но соло-гитарист, обнимая певицу, сказал: всё, ничего не найдут – и нашей группе конец; так в итоге и вышло.

Потом, года через два, Кока встретил Фантомаса, у которого на голове вырос пушок, и тот сказал, что видел свою бас-гитару и их “Ионику” в одном клубе, где группой заведует Вано Иванович.

– Неужели вся кража – его подстава? Но он же с нами был? И пил?

– Ну и что? – рассудил Кока. – Кому-то мог поручить это сделать: быстро всё вытащить и перегрузить в любой уазик. Иначе откуда у него наши инструменты? У воров купил?

История так и осталась нераскрытой. А Кока по сей день не может забыть свой звонкийTakton, джинсовую, хрустящую от новизны куртку, купленную у евреев на Мейдане, и пушистый ангорский снежно-белый свитер под горло – подарок тёти-актрисы, которые пропали вместе с сумкой, так ни разу и не надетые.

Было и ещё кое-что. Из-за любви к рок-музыке Кока забросил английский язык. Узнав ничтожно-глупое содержание большинства любимых песен, решил, что куда интереснее воспринимать тексты как набор звуков без смысла, как часть музыки. Слушая боготворимую им зеппелиновскую “Heartbreaker”, он представлял себе огромный первобытный лес, полный жутких звуков и вскриков, в кронах летают птеродактили, гигантские стрекозы парят над папоротниками, огромные змеи сползают с деревьев, динозавры вытягивают хвосты и шеи, пытаясь сбросить с себя саблезубых тигров-смилодонов. И конкистадоры смело идут сквозь чащобы, ловят сетями индейцев, гонят их гурьбой на каторжную работу – надо прорубить в скале русло реки…

И вот он узнал перевод “Heartbreaker”: “Эй, ребята, слышали новость? Энни возвращается в город! Спорим, недолго придётся ждать, чтобы наши парни начали выкладывать деньги. Она изменилась, но её личико – то же, что и прежде…” Вот зачем понимать этот мизер, эту глупую пошлятину, это убожество?.. Богам как-то не пристало опускаться в такие низины… Нет, лучше уж он, Кока, останется в своём первобытном лесу, среди гигантских папоротников и улиток размером со склона, чем будет слушать и понимать этот примитивный трёп!

Но в целом рок-музыка открывала путь на Запад, где тепло, хорошо, обильно, спокойно, интересно, где цвета, звуки и краски, рок и ролл, – а вокруг была угрюмая, нищая, лицемерная серость гнилого застоя, покрытого тиной лжи.

Страсть к тяжёлому року осталась навсегда, заставляя руки и ноги двигаться в такт музыке, где бы она ни играла, причём все четыре конечности дёргались отдельно, как учил его не чихающий комар, а сам учитель Вока (ставший ударником в оркестре тбилисского телевидения)…

Уже засыпая, Кока слышал, как во дворике беседуют психи. Голландский он знал не очень, но всё-таки понимал.

Лудо:

– Совокупный вес всех людей на Земле – это триста миллионов тонн. Домашний скот весит совокупно в два раза больше – семьсот миллионов тонн. А весь животный мир – всего сто миллионов.

Ёп:

– Птиц считал?

Лудо:

– Нет. Они же в воздухе – как их посчитать? И зачем? Они землю не давят.

Ёп:

– Куда вообще делся пенис у птиц? Почему у них отнят главный символ?

 

Лудо:

– Как бы не так! У аргентинской утки пенис больше в полтора раза, чем сама утка, да ещё закручен штопором!

Ёп:

– Подумаешь! У горных ракушек пенис в сорок раз больше самой ракушки и отрастает каждый раз перед спариванием!

Лудо:

– У коал вообще раздвоенный пенис, у самок почему-то – два влагалища и две матки, хотя рожают они одного детёныша!

Ёп:

– А черепаха трионикс мочится через нос! У неё нос и пенис – в одном флаконе! Видно, Богу было лень возиться!

Лудо:

– А птицы размножаются путём клоакального поцелуя, трутся друг о друга клоаками – и готово! Совсем как люди! А почему? Никто ничего не знает и никогда не узнает. Мы – микробная пыль, что может пыль понимать?

Ёп:

– Эволюция – это гонка вооружений, виды соревнуются в умении выживать. Но главный хищник – человек, он проигрывает всей фауне в физическом развитии, но переиграл всех мозгом и умом, хоть и ведёт бесконечные межвидовые войны: так хищники в саванне воюют друг с другом за территорию, еду и воду.

Лудо:

– Но всё равно, как ни суди, самый беспощадный мир – это мир насекомых: все при встречах кидаются друг на друга, и побеждённый всегда тут же съеден!

Часть вторая
Ломка. Чистилище. Драма

Ба́кулюм (лат. baculum – палка, посох) – кость в половом члене мужских особей, в разной степени развития обнаружена у пяти отрядов млекопитающих.

Википедия

13. Наркодяга

Под утро Коке приснилось пчелиное гнездо. Пчёлы суетились, дрожали, перелезали друг через друга, а под ними шевелилось нечто громадное. Что-то пугало пчёл, и они поднимались все разом, и обнажалась огромная пчела-матриарх размером с мышь. Пчёлы, пожужжав в воздухе, садились опять на неё, ползали по своему божеству, обхаживали его, грели и холили.

“Ну и гадость!”

Кока обследовал себя изнутри внутренним щупом – здесь ломка или пока что нет? Появились первые сопли, по телу пробегали струйки холода. Ещё не ломало по-настоящему, зелье ещё сидело в нём, но ясно было, что скоро несдобровать.

С брезгливостью оглядывая подвал, он твёрдо решил уехать в гестхаус и там переломаться. Дальше этого мысли не заглядывали – уж слишком темно и страшно становилось. Прав Мармеладов: человеку надо, чтоб было куда идти, а не плавать бесконечно, как та акула, что пятьсот лет живёт. Да, Мармеладов… Раскольников… Порфирий Петрович…

Когда-то Кока много читал. С детства бабушка вбивала ему в голову всех Майн Ридов и Фениморов Куперов, а в девятом классе он стал читать запоем, попробовав гашиш, с которым чтение оказалось куда красочней и сочней. Иногда, схватив где-нибудь добротной шмали, днями не слезал с дивана, глотая всё, что под руку попадётся, а попадалось многое: второй муж бабушки, чекист, перетащил кучи книг из конфискованных квартир в домашнюю библиотеку.

Сама бабушка читала постоянно. Даже когда готовила, гладила или штопала, умудрялась заглядывать на страницы открытой книги. Читала она на трёх языках: французском, грузинском, русском. По её словам, книги помогают жить, а писатели – подпорки человечества.

– Чем бы был наш человейник без “Золотого осла” или “Дон Кихота”? Сборищем грубых дураков и мужланов!

Книги были в квартире повсюду, что значительно облегчало их кражу и сбыт книгоношам, один из которых, неказистый хитроватый Арам, иногда появлялся во дворе с портфелем, полным книг, коротко и тихо-доверительно шептал, нажимая на “р”:

– Сар-ртр-р, хор-роший, сор-рок р-р-рублей! Бр-рюсов, полное, можно договор-риться! Елена Гуро, с кар-ртинками, отличная сохр-ранность… Бедная, в тр-ридцать шесть лет откинулась. Четвер-ртак! Цавотанем, клянусь, недор-рого! “Мелкий бес” Сологуба – тоже четвер-ртак. “Заветные сказки” Афанасьева, обхохочешься, р-рар-р-ритет, антиквар-р-риат – полтинник. Альбомы есть, Бр-рейгель, итальянская печать, сильно рисовал – стольник. Чурлёнис – полтинник. Как кто такой? Чур-рлёниса не знаешь, бр-рат? Музыку с кар-ртинками рисовал. Все бер-рут хорошо. Столько рисовал, что шарики за ролики заехали! Микалоюс звали, ахпер-р! Стихи Гиппиус – тридцатка. Кстати, Мер-режковский с Гиппиус у нас в Бор-ржоми познакомились! Товар-р хороший, свежий! Вер-рь мне, балик-джан, плохое не ношу!

Но Кока ничего не покупал – напротив, отводил Арама в сторону и сам пытался ему что-нибудь всучить.

– Что тебе надо? У меня всё есть.

Арам делал задумчивое лицо.

– Старые или новые? Всякие? Ну, Кнут Гамсун есть? Возьму за червонец. Есть ещё скандинавы? Стр-р-риндбер-р-рг? Ибсен?

– Поискать надо. Приходи через час на угол.

Рылся в шкафах, зачастую с помощью бабушки.

– Бэбо, мне что-то норвежцев почитать захотелось, Гамсуна или Стриндберга…

На что бабушка фыркала:

– Стриндберг – швед! – но показывала, где стоят скандинавы.

Кока выжидал, когда бабушка уйдёт жарить картошку или стирать в ванную (стиральная машина, как известно, чудесным образом пропала), совал под рубашку за пояс книги и выходил с ними на угол, где топтался Арам. Тот подозрительно осматривал товар, выискивал потёртости, царапины и пятна. Щупал, придирался, перелистывал, обнюхивал обложки и после мелкой ценовой перепалки со вздохом вытаскивал из кармана скрученные в тугую трубочку красные червонцы и покорно отматывал Коке полагающееся…

…Плохо, что он не помнит телефона того гестхауса. Только название местечка около Дюссельдорфа. Какие другие варианты? В Париж не сунешься – рядом с отчимом-полицаем ломку не снимешь. Да и Сатана с Кокиным паспортом наверняка таких дел тут, в Европе, наворотил!..

Испытывал ли Кока ненависть или злость к Сатане? Нет. Он воспринимал его как явление природы, как дождь, гром, ветер, которые надо пережить; так, наверно, антилопы и буйволы воспринимают наличие хищников – с неизбежностью, с покорностью.

Кока вообще был незлобив, но порой чувствовал в себе два существа: одно – обычное, дневное, спокойное. А вот другое – злобное, сердитое, чёрное, слепое, ночное – иногда вырвется наружу, в секунду раздуваясь и заслоняя весь мир.

Эти взрывы бабушка называла “психи пришли”, советовала Коке обратиться к врачам и даже как-то пригласила на дом своего давнего знакомого, известного в городе психиатра с усами, как у Будённого, Корнелия Зубиашвили. Тот явился почему-то спозаранку, в шесть утра, с жадностью набросился на чай с хлебом и сыром и между двумя кусками отрывисто спрашивал у Коки, сколь часто у него бывают взрывы гнева и не принимает ли он наркотиков, на что Кока, честно глядя ему в глаза, твёрдо отвечал, что никогда и ничего не принимал, только один раз покурить попробовал.

– Ну и как, понравилось? – застыл с бутербродом в руке доктор Корнелий.

– Не очень. Плохо себя чувствовал, слабо!

– И правильно! Лучше пей – мой тебе совет!

– Хорошо, – согласился Кока.

– Только никогда не пей один, без закуски! Пить одному – с чёртом чокаться! Никогда стакан в левой руке не держи – к несчастью! Только в правой! Левая поганая! Пей, не кури! От гашиша импотентом станешь! Как, кстати, у тебя с этим делом? Всё стоит как надо? – подозрительно вбуравился он в Коку, ощериваясь.

– Нормально!

– Ну и отлично! Про кондомы не забывай!

Доктор Корнелий отставил чай, со скрежетом отодвинул стул, встал в позу и громко, на всю квартиру, заявил:

– Великий Экклезиаст учил: “И нашёл я, что горче смерти женщина, потому что она – сеть, и сердце её – силки, руки её – оковы!” Посему будь осторожен – эти красивые сети и силки повсюду! Они будут сопровождать тебя до смерти!

– Буду! – кивнул Кока, заворожённый видом и речью психиатра.

А тот продолжал, размахивая куском хлеба с сыром:

– Люди не знают ответов на самые главные вопросы: как неживое собралось в живое? Как кислоты, гены, клетки, нейроны должны были встретиться, чтобы получился Эйнштейн? Неизвестно. Только гипотезы. Думай, мой мальчик, ворочай мозгами, всегда полезно! Авось Нобелевку получишь!

И психиатр, сунув недоеденный бутерброд в карман и ласково потрепав Коку по щеке, поцеловал руку бабушке и сорвался с места – спешил на обход в свою клинику.

Против Коки даже выдвигалась тяжёлая артиллерия: чтобы отучить Коку от дурных привычек, привлечён был гипнотизёр и чтец мыслей Амиран Ломтадзе, одноклассник отца. Этот человек жил на улице Энгельса и, когда развёлся с женой, зачастил к ним в гости, всегда странным образом поспевая как раз к обеду, а за столом показывал разные фокусы вроде отгадывания чисел. Но как-то маг пришёл, когда было не до него, и больная гриппом бабушка, лёжа в постели и слушая маговы тирады о политике, думала про себя: “А хоть бы ты ушёл уже! Надоел! И голос нудный какой! Хватит! Устала! Иди домой!” И маг-гипнотизёр, прочитав, очевидно, бабушкино эфирное послание, ушёл и больше в гости не являлся, однако, говорят, стал давать гастроли по городам, где гнул вилки и ложки, отгадывал предметы и карты, вводил людей в ступор, а их мысли читал, как в книге для слепых: на ощупь, но правильно.

…Да, гестхаус казался Коке сейчас самым удачным выходом. Но деньги?.. Позвонить матери, сказать, что на лечение нужно, завязать хочу?

Кока знал, что мать чувствует вину перед ним и за развод, и за ту нелёгкую жизнь на два государства, какую сын с детства вынужден был вести, чужой среди своих, свой среди чужих. Как маятник – туда и сюда.

Конечно, были и плюсы – ребята в районе относились уважительно: “Он в Париже живёт!” Тогда слово “Париж” было равнозначно чему-то космически-далёкому и недостижимо-прекрасному. Кока их не разубеждал, привозил подарки и сувениры, из-за чего раз чуть не загремел на большой срок.

Дело было после перестройки, когда начался бардак и пертурбации. Кока, как всегда, летел из Парижа через Москву в Тбилиси. Вёз обычный набор для районных ребят: порножурналы, кнопочные ножи, презервативы (дефицит), зажигалку-пистолет, баночку из-под кофе с запрессованной марихуаной, грамм пятьдесят.

В Москве всё прошло спокойно – он сдал чемодан, пересел на тбилисский самолёт и через два часа спокойно и вовремя приземлился. Взял чемодан, показал служителю бирку для сверки. И вдруг… Что это?.. Господи, такого раньше никогда не было!.. Чтобы на выходе весь багаж просвечивали!.. А в его чемодане – полный набор фактов!..

Менты возле “телевизора” переговариваются, смеются, шутят, привязываются к каждому чемодану на экране.

– Это что у вас тут? А это? А ну, сюда пожалте, в сторону! – И отсылают к столу, где двое в штатском шмонают багаж вручную…

Вот наступает его очередь. Он ставит чемодан на ленту.

– Стоп! – А толстый голубоглазый майор в расстёгнутом сюртуке, стоящий за ним, тычет пальцем в экран: – Это что?

Кока увидел, что тот указывает на чёрный силуэт пистолета. Отлегло!

– Это игрушка! Зажигалка!

– Это мы понимаем, – ухмыльнулся майор. – А вот это что? – тычет он дальше.

– Это? Сувениры, районным ребятам в подарок…

– Вот-вот. Ножи? А ну бери чемодан, пошли со мной! Дайте сюда его паспорт и билет! – приказал майор, спрятал паспорт в карман кителя и, посерьёзнев, выбрался из кольца притихших ментов. Кока следом еле тащил чемодан.

– Что, наркодяга, тяжело? Вон тележка, поставь! Ты из какого района? Из Сололаки? Хороший убан! Там моя сестра живёт! На Чайковского. В сорок второй школе работает, математичка, – ласково сообщил майор, напевая “Гапринди, шаво мерцхало”[81]и подталкивая Коку, как барана на заклание, к неказистому незаметному домику метрах в пятистах от здания аэропорта.

“Куда он меня ведёт? Милиция же в другой стороне?” – в панике думал Кока, автоматически отвечая:

– Я рядом, на Чонкадзе живу. А в сорок второй школе учился. Ваша сестра случайно не калбатони[82]Тамар? Да? Она мне преподавала! – обрадовался Кока (смертный страх на минуту отпустил).

– Да? А ну, какие у неё волосы? Какого роста?

– Чёрные волосы, короткие… Рост средний… Она ещё вместо “л” говорила “в”… Мы её очень любили! – поспешил добавить Кока, на что майор усмехнулся:

 

– Ещё бы! А ну, руки покажи! Вены! Хм, чисто… Сам чем занят?

– В институте работаю, – соврал Кока.

Подошли к домику. На двери табличка – от руки написано “Таможня”. Запах казённый, душный, прокуренный, прогорклый. За столиком – молодой мент, что-то пишет под голой лампочкой. Майор направился дальше, в другую комнату, зажёг свет и указал Коке на железный, вроде морговского, стол у стены:

– Ну, чего стоишь? Вынимай своими руками факты!

Кока силой воли утихомирил руки, приподнял крышку и стал шарить впотьмах, боясь открыть крышку полностью. “Вот пистолет-зажигалка… Где проклятые ножи?..”

Майор взял пистолет-зажигалку, щёлкнул пару раз, позвал:

– Гоча! – И, когда молодой мент вошёл, прицелился в него. – Пиф-паф! Доктор-доктор Айболит, у меня яйцо болит!

Под их смех Кока нащупал ножи – по счастью, все в одном целлофане. Вытащил их и закрыл крышку поплотнее.

Гоча, подержав в руке пистолет-зажигалку, к чемодану интереса не проявил и ушёл к себе, а майор высыпал ножи из пакета. Их было четыре штуки.

– Там квитанции есть, из магазина, – вякнул Кока сквозь сушняк, сковавший рот от волнения.

– Садись! – Майор щёлкнул, полюбовался лезвием. – Красиво! Сколько стоит?

– Недорого, в турецком магазине брал. По шестьдесят франков.

– Но зарезать можно, будь здоров… Вот, четыре пальца разрешено! – положил майор свои красные пальцы на лезвие. – А тут все семь будут! За это срок! И немалый! Контрабанда оружия! Пять лет минимум.

– Какая контрабанда? Ребятам из района хотел подарить…

– Эй, Гоча! Иди сюда! На́ тебе на память! Только не забудь копейку дать, ножи нельзя дарить!

Пришедший Гоча был одарен ножом, положил на стол мелочь и молча ушёл к себе в предбанник, где заскрипел стулом и затих. А майор сгрёб мелочь в ящик стола, вынул лист серой бумаги и обгрызенную ручку.

– Пиши объяснительную!

– О чём?

– Что у тебя обнаружено и конфисковано четыре ножа. С какой целью привёз, на продажу или как… Пиши, как Пушкин, на имя замначальника милиции аэропорта майора Майсурадзе, – уставился майор на Коку голубыми свинячьими глазками.

Делать нечего, Кока начал корябать непослушной рукой. Написал кое-как три строчки: “Привёз четыре ножа в подарок товарищам, сувениры, купил в магазине, квитанции есть”.

– Давай сюда! – Майор взял бумагу, пробежал глазами, прихлопнул ладонью: – Всё. Есть признание. Пять лет обеспечено!

Но глаза у него были не злы, а веселы. Он щёлкал пистолетом-зажигалкой, смотрел на пламя и, казалось, чего-то ждал.

И Кока решил попробовать:

– Может быть, как-нибудь решим этот вопрос? Меня бабушка ждёт…

– А как решим? По-мужски или по-блядски? – вдруг спросил майор, отчего Кока опешил: “По-блядски – это как по-ихнему, по-ментовски?” – но понял, что надо говорить.

– По-мужски. Готов заплатить штраф. Я нарушил закон. Мне очень стыдно.

– Да ладно, стыдно тебе! Что стыдного убанским корешам подарки привезти? Святое дело! Ты откуда, кстати, летел? – Майор заглянул в паспорт. – Ты смотри, из Парижа! Что там делал?

– Там мама замужем, к ней ездил, навещать, – испугался опять Кока (если из Парижа – может и в чемодан заглянуть, за шмотками и парфюмом).

Но майор сидел, вертел паспорт.

– Я хочу дочку в Париж послать учиться. Ты, случайно, не в курсе, как это организовать?

Кока подхватился:

– Конечно, знаю! Всё узнаю, что вам надо! Моя мама переводчица, она часто в университете бывает. – Ощущение, что может обойтись без шмона, забрезжило в нём.

Майор пробормотал, играя паспортом:

– Что надо там – деньги, паспорт, визу я всё сделаю, – лишь бы за ребёнком там присмотрели, помогли… – И шлёпнул паспорт на стол. – Короче, сколько ты можешь заплатить штрафа?

Кока честно признался:

– У меня много нет, бабушке везу, она больна. Сто долларов?

– Гоче тоже надо – он что, не человек?

– Двести?

– И начальнику! – многозначительно ткнул майор ручкой в потолок.

– Значит, триста…

Когда он признался бабушке, что из посланных ей денег пришлось ментам отдать триста долларов штрафа за ножи, бабушка отложила “Детей Арбата” и сказала:

– Я знала, что ты безголовый, но не до такой же степени! Ещё бы автомат в подарок привёз!

…Выбравшись из подвала в пустой двор, Кока украдкой попи́сал под деревом и юркнул обратно. Лежал в полудрёме, мысли расползались, как муравьи.

Надо, надо ехать в гестхаус… Одно только останавливало – нестерпимая вонь, которая царила там, когда гости, китайцы или индусы, готовили на кухне свои тухлые мерзости.

Да, вот где Кока узнал, что кухонная вонь может иметь национальность, ибо понять, что в общей кухне хозяйничают азиаты, можно было безошибочно, даже не входя в дом. Иногда взбешённый Кока врывался в кухню и кричал:

– Во время готовки – открывать окно! Закрывать двери! Всё за собой убирать! – На что д-р Ли, гумбольдтовский лауреат, покорно складывал руки на тощей груди и кивал ушастой головой, памятуя, очевидно, о своих земляках, недавно изгнанных из одного немецкого общежития за антисанитарию.

Много было мусульман (или, по-немецки, “муслимов”). С одним марокканцем, биологом Ахмедом, Кока сдружился, угощался у него в гостях пловом, а на вопросы о том, не готовит ли Ахмед плов с гашишем, получил объяснение, что гашиш растёт на севере Марокко, в горах Атласа, центром его добычи является город Кетама – он же, Ахмед, родился на юге, где такая страшная жара из Сахары, что ничего не растёт.

– А Кетама – родина святого курильщика Си Ди! Тот жил две тысячи лет назад и учил: “Киф[83] – как огонь: когда его немного, согревается сердце, когда его много – сгорает душа”.

Сам Ахмед не пил, не курил, женщин не водил, ел каждый день по курице и молился по пять раз. Напоследок купил немецкий “опель” и на вопрос, неужели в Марокко нет “опелей”, ответил, что машины, собранные в Германии, и собранные где-нибудь в другом месте, – это разные машины.

Но самыми трудными соседями были, как ни странно, немцы. Это мнение разделяла и фрау Воль. Немцы вечно были всем недовольны, хотя и приезжали на короткие сроки по разным мелким университетским делам. Всё их злило и раздражало: качество уборки, шум после десяти, не запертая на два оборота входная дверь, открытое зимой окно, закрытая летом форточка. Доходило до инструкций в кухне. Одна называлась “Инструкция по проветриванию”. Казалось бы, чего там – открывай окно и проветривай! Но не тут-то было!

Фрау Воль шутила, что в Германии всё имеет свои рамки, и даже инструкция к презервативу занимает добрую страницу с чертежами и схемами, а в руководстве к лифчикам можно, наверно, прочитать: “Лиф надевать на сиськи, а не на ягодицы”. Когда к ним определялся очередной жилец-немец, фрау Воль горестно качала головой: теперь без жалоб и претензий не обойтись!

Попадались и совки. Кроме здоровенной бой-бабы из Челябинска, жила одна неказистая пара с плаксивым ребёнком, который вопил не переставая, и мамаша спешила закрывать окно, что, очевидно, вызывало у младенца новые приступы удушья, и он вопил ещё громче. Немцы делали кислые лица, но молчали, опасаясь, что их обвинят в фашизме и инфантициде, – это всегда сильный козырь в кухонных спорах с немцами: на их вялые возражения, что и Сталин много убивал, надо отвечать, что Сталин убивал своих, а Гитлер чужих, что всеми молчаливо принималось как серьёзный довод сталинской невиновности – своих можно, а иногда даже и нужно.

Питались совки хлебом из пластика, самой дешёвой колбасой и манкой, что оставалась от младенца, а муж, кажется, и кошачьими консервами не брезговал – Кока пару раз видел в мусорном ведре пустые жестянки из-под собачьего гуляша, хотя собак в гестхаусе не было. Малорослый и плешивый, то ли физик, то ли химик пребывал в вечном страхе, что его выгонят с работы, и обсуждал это с Кокой при каждой встрече. Кока ободрял его:

– Если взяли – так просто не выгонят. Зачем-то они тебя взяли?..

– Ты думаешь? – зависал тот в надежде. – А если сокращение штатов? Меня первого выпрут, у меня виза временная, нет ПМЖ!

Иногда его начинала грызть совесть.

– А как же с моральным долгом? Наши разработки идут в местную оборонку. А вдруг война с Россией?

– Тоже мне, “Молодая гвардия”! – успокаивал Кока. – Без тебя разберутся!

– Но всё же, всё же, – качал то ли физик, то ли химик плешью, снимая с плиты закипевшую манку.

Иногда он начинал развивать планы спасения родины: ясно, что из кризиса самим не выбраться, поэтому надо разделить Россию на три части: Западная Русь – до Урала, Средняя Русь – Сибирь, Восточная Русь – Дальний Восток, так будет легче управлять. И каждому региону помогать в отдельности, а не посылать деньги в Москву, где их растаскивают алчные чиновники и воруют свирепые бывшие партийцы и комсомольцы.

Помимо раздела Руси на три части, он имел ещё запасной план.

– Отдать Сибирь Китаю на откуп! А Курилы продать Японии! Вот было бы хорошо! Даже отлично! И рабочие места откроются! И работа закипит! И через десять лет всё будет в лучшем виде! Но кремлёвцы не допустят!

В итоге этот моралист оказался иудеем и, получив разрешение из американского посольства в Бонне, тихо перебрался в Бостон, куда Кока несколько раз пересылал ему почту, на которую было оставлено десять марок.

Болгаро-чехо-поляки чаще всего бывали заняты грязноватыми гешефтами: скупкой битых автомобилей, сбором по свалкам старых холодильников и стиральных машин, отправкой на родину просроченных лекарств и продуктов, закупкой и паковкой одежды секонд-хенд и подобными делами и делишками.

Самые лёгкие в общении – азиаты. Они всем довольны, уважительно-приветливы. Д-р Ли подобострастно уверял Коку, что белая раса в мировой научной литературе обозначается как “кавказская”, Kaukasier, и что именно между Чёрным и Каспийским морями началась история белого человека.

– Ведь Кавказ на карте – это центр мира, ты не замечал?

– А как же хетты? Шумеры? Гильгамеш? Ур Халдейский? – вспоминал Кока.

– Где-то чуть раньше, где-то чуть позже, какая разница? – примиряюще отвечал д-р Ли, отмечая, что Ур Халдейский находится совсем недалеко от Кавказа.

Кока и д-р Ли часто болтали о всякой всячине. Про поедание собак д-р Ли говорил, что это происходит в южной части Китая, а на севере собака – друг человека. Зато на севере есть снежные люди, йети, которых китайцы в горных деревнях держат вместо слуг, а нынешний тибетский далай-лама – не что иное, как одна из реинкарнаций короля-йети.

77Бабочка (груз.).
78Скала (груз.).
79Мужской половой член (груз.).
80Рыцарь (груз.).
81“ Лети, чёрная ласточка” – грузинская народная песня, её очень любил Сталин.
82Госпожа (груз.).
83Гашиш.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53 
Рейтинг@Mail.ru